Текст книги "Восхождение Морна. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

– Ну здравствуйте, дорогие гости, – пробормотал я в дождь, скалясь во весь рот. – Налетай, на красивого!

Внизу, у перекрёстка, Виктория всё ещё вдавливала Лису в брусчатку, а рядом топтался какой-то её человек, прижав пальцы к виску и зажмурившись, будто к чему-то прислушивался.

Но стоило огню вспыхнуть над городом, как блондинка вскинула голову на свет, и хватка её разом ослабла, так что придавленная Лиса наконец сложилась в комок, закашлялась и торопливо поползла прочь, пока про неё не вспомнили. А сама Виктория уже срывалась с места и неслась к башне, перемахивая лужи, и на лице её читалось ровно то, чего я и добивался: одно жгучее желание добраться до меня и придушить.

Я уже собирался встретить её какой-нибудь дерзостью повеселее, но тут всё пошло наперекосяк.

На полпути её человек что-то быстро прокричал ей вслед, тыча свободной рукой в темноту у городской стены. Виктория сбилась с шага, мотнула головой в ту сторону – и весь её охотничий азарт в одно мгновение перекинулся с меня на что-то у стены, так что она резко вильнула вправо и понеслась в противоположную сторону.

В первый миг я просто не понял, что произошло и куда подевалось её желание меня прикончить. А потом до меня дошло, что именно она могла нащупать в том направлении.

Жилин! Видимо купец снял ошейник, чтобы вернуть его Мире, и эта штука на прощание полыхнула вспышкой звериной силы. Всплеск вышел короткий, но яркий, так что сенсору хватило взять след, а Виктории – мигом забыть про меня и рвануть за настоящей добычей.

Что ж, игры кончились, и теперь догнать Викторию, пока она не добралась до Жилина, мог только я. А раз медлить было нельзя, я качнул крыльями, оттолкнулся от воздуха и бросился ей наперерез.

Вот только одно дело висеть над городом сигнальным маяком, и совсем другое лететь на этих крыльях, чего я в принципе не умел. Так что первый же взмах швырнул меня вперёд резвее, чем хотелось. Город рванул навстречу, мокрые крыши понеслись подо мной размытой полосой, и я клюнул носом к самой черепице, едва пропахав по ней брюхом, а когда дёрнул крыльями назад, чтобы выровняться, меня тут же занесло боком, развернуло вполоборота и потащило вкось над улицей, словно сорванный ветром лист.

Со стороны это, наверное, смотрелось жалко, будто пьяный голубь пытается приземлиться на крышу прямо в разгар шторма. Удержался я только на старых тренерских рефлексах: кренило влево – бил крылом и выправлялся, тащило вправо – гасил скорость короткой вспышкой и выравнивался снова. Так, рывками да кренами, я и дотянул до городской стены.

А там меня уже ждали. Виктория как раз выскочила на перекрёсток, шагах в двадцати от тёмного проёма в кладке, куда рвалась, и я пошёл вниз ровно между ними, нацелившись прямо ей под ноги. Крылья погасли на последних саженях, так что остаток высоты я пролетел сам и приложился об мокрую брусчатку классически, по-геройски: с размаху колено в камень, кулак в землю, голову склонил.

Эффектно вышло, ничего не скажешь. Только вот…

– С-сука… как больно-то, – прошипел я сквозь зубы, хватаясь за ушибленное колено. – Чёртово супергеройское приземление!

Виктория уставилась на меня так, будто я заговорил на другом языке.

– Ты идиот? – наконец выдала она. – Кто так на землю опускается?

– Всё нормально, – бодро отозвался я, выпрямляясь и делая вид, что мне совсем не больно. – В хорошем приземлении главное – чтобы все вокруг впечатлились.

Она огляделась по сторонам, не нашла ни единой живой души и снова повернулась ко мне, явно не понимая, перед кем я тут распинался. Даже злости в ней на пару секунд поубавилось. А потом она, видно, вспомнила, зачем вообще сюда летела, и лицо у неё снова окаменело.

– С дороги, – выдохнула она.

Мокрые волосы липли ко лбу, порванное платье висело клочьями, грудь ходила ходуном после бега, а злости в глазах опять набралось столько, что хватило бы спалить пол-района без всякой магии.

– И тебе доброй ночи. – Я и не подумал сдвинуться, только улыбнулся ещё шире. – Бежишь куда-то, Вик? А как же я? Я тут, между прочим, целое представление ради тебя устроил.

– Мне не до твоих представлений.

– Зря. Хорошее ведь вышло представление, – хмыкнул я. – Полгорода на ноги поднял, а ты даже спасибо не сказала.

Она не стала вступать в перепалку, вместо этого коротко взмахнув рукой и направив на меня силу гравитации.

Брусчатку вдавило, лужи расплющило, а покосившийся забор слева хрустнул и осел, словно на него наступили сверху. Следом тяжесть докатилась и до меня: плечи поволокло вниз, колени подломились, и я едва успел рвануться крыльями вверх и вбок, прежде чем там, где я только что стоял, мостовая просела чёрной воронкой.

Вот теперь я убедился, что был прав. Она и в самом деле била не по одному человеку, а по всей площади разом. Я заметил это ещё во время её схватки с Хозяином Мёртвых Земель, когда она вместо того, чтобы ударить по одному врагу, придавила к полу сразу всех, кто был в той комнате. А раз так, этим стоило воспользоваться.

– Промазала, – сообщил я ей сверху, заходя по дуге. – Вик, дам подсказку: целиться надо туда, где я стою, а не где был секунду назад, ферштейн?

– Фер… что⁈ – выкрикнула она и снова ударила, без замаха, просто ткнув в мою сторону раскрытой ладонью, так что весь воздух над тем пятачком, где я стоял, разом налился свинцом.

Вот тут всё и завертелось. Я почувствовал, как меня повело к земле, но крылья сработали раньше, чем голова успела испугаться: они схлопнулись вокруг меня плотным огненным коконом, толкнулись изнутри пламенем – и в тот самый миг, когда брусчатка подо мной хрустнула и просела глубокой вмятиной, я уже выпархивал из этого кокона метрах в шести левее и приземлялся на кучу пустых ящиков у лавки.

– Мимо, – развёл я руками, отряхиваясь. – Но почти попала…

Она крутанулась на голос, и лицо у неё дёрнулось от злости. Ящики подо мной вмяло в землю одним движением, дерево брызнуло щепками во все стороны, доски сложились в труху, вот только меня там уже не было. Кокон схлопнулся вокруг меня за долю секунды до удара, выкинул вверх, и я успел оттолкнуться огнём от воздуха и зацепиться за карниз ближайшей лавки, повиснув над улицей.

– Опять мимо, – крикнул я ей сверху, болтая ногами. – Слушай, Вик, а ты вообще когда-нибудь в кого-нибудь попадала? А то меткость на уровне имперского штурмовика…

– Что…

Виктория впечатала кулак в воздух, и каменная тумба у стены лопнула вмятиной там, где я только что висел, а я уже качнулся коконом вбок.

– … ты…

Она крутанулась следом и саданула снова, мостовая под ней просела блюдцем, брызнув водой из луж, но я ушёл выше, под самый карниз.

– … несёшь⁈

Последний удар пришёлся по карнизу. Тот затрещал, посыпался каменной крошкой и начал отходить от стены целым куском.

Только я свернул крылья коконом ещё до того, как карниз рухнул вниз, и одним броском перенёсся через полупустой переулок, чтобы вынырнуть прямо у неё за спиной, у самой кладки, так близко, что чуял мокрый запах её волос.

– Холодно, – выдохнул я ей в затылок.

Она крутанулась на голос и рубанула рукой, метя мне в лицо, но я уже падал назад, уходя кувырком через спину, так что её удар свистнул там, где секунду назад была моя голова.

Перекатившись, я вскочил метрах в трёх от неё, и уже с этого расстояния заметил, как тяжело она держится: плечи ходили от каждого вдоха, а глаза выдавали безумную усталость перемешанную с животной яростью.

Да и сам я был ничуть не свежее, потому что крылья отзывались всё неохотнее, а резерв таял с каждой вспышкой, так что тянуть эту карусель дальше уже не имело смысла. Раз магия у нас обоих почти выгорела, я погасил пламя и встал в боевую стойку.

– Может, попробуем в рукопашку? – ухмыльнулся я. – Только девушек я не бью, так что просто продолжу уворачиваться. Договорились? Или как, ты вообще драться-то умеешь?

Вместо ответа она оторвала от подола длинный лоскут, закинула руки за голову и быстро стянула им мокрые волосы, убрав их с лица, а потом подняла кулаки.

Я едва успел оценить, как ловко она это проделала, когда Виктория вдруг сорвалась с места и прыгнула, да так, что одолела добрых три метра одним махом, словно собственный вес ей был не указ. Я качнулся в сторону, пропуская её мимо, и её кулак с глухим хрустом вошёл в каменную кладку стены за моей спиной.

Виктория выдернула руку из пробитой дыры, легонько встряхнула пальцами, и только тогда до меня дошло, что часть оставшегося резерва она пустила на усиление тела.

– Ну вот, чей-то дом испортила, – попенял я ей, на всякий случай отступив ещё на шаг. – Тебе вообще не стыдно? Городу это потом восстанавливать, между прочим.

– Ничего страшного, – огрызнулась она. – Переживут!

И на последнем слове она бросилась вперёд, вложив в кулак ту же дурную силу, что разворотила кладку. Сперва прилетел прямой в челюсть, и я едва увёл голову, а следом свистнул локоть, на этот раз в волоске от виска, так что уворачиваться пришлось всерьёз, без всякого куража.

Передохнуть она мне не дала и тут же перешла на серию в корпус. Я закрылся, поймал большую часть на предплечья, но один удар всё же пробил защиту и влетел под рёбра так, что в глазах потемнело.

Я качнулся назад, хватая ртом воздух, а она уже шла добивать.

– А вот это было больно, – с хрипом выдохнул я. – Уже лучше, Викусь. Почти как человек дерёшься.

– Какая, к чёрту, Викусь⁈

От злости она забыла про всякую осторожность и бросилась вперёд слишком открыто, вложив в один удар всё, что у неё оставалось.

Этого промаха я и ждал, поэтому поднырнул ей под руку, пропустил кулак мимо виска и подбил опорную ногу, так что Виктория качнулась и на миг потеряла равновесие. Большего мне и не требовалось. Я перехватил её запястье, крутанул, толкнул вперёд и впечатал спиной в мокрую кладку стены, а затем навалился всем телом, притиснув её руки и оказавшись с ней грудь к груди, так что вывернуться у неё уже не вышло бы.

И вот тут у неё вырвался стон.

– Тише… тише… – с улыбкой протянул я. – А то подумаю ещё, что тебе это нравится.

– Убью, – выдохнула она, и горячее дыхание ударило мне в подбородок.

А потом она собрала остатки сил и с рыком оттолкнула меня от себя, так что я отлетел на пару шагов. Вот только в этот самый момент я и заметил, что подол её платья зацепился за ржавую скобу, торчащую из кладки, и мокрая ткань натянулась струной.

– Там… – успел крикнуть я, мотнув головой в сторону стены.

Но куда там. Она уже рванулась вперёд, и мокрая ткань с громким треском разошлась по шву, оставшись висеть на скобе. Под ней обнажилась тонкая сорочка, которая насквозь промокла под дождём и липла к телу так, что фактически ничего не скрывала.

– Платье зацепилось, – закончил я фразу, но было уже поздно.

Виктория скользнула взглядом по разорванной ткани на скобе, потом по самой себе, и поняла, что прикрыться нечем. Подбирать лохмотья она не стала, а лишь оглядела себя с такой яростью, будто платье было виновато во всём сразу.

– Думаешь, это смешно? – Голос у неё дрожал от ярости.

Не уловив, в какой момент она углядела на моём лице улыбку, я невозмутимо пожал плечами.

– Как по мне, выглядит это не смешно, а… холодно. Ты, кстати, куда мою куртку дела?

Виктория сжала кулаки и посмотрела на меня с ненавистью.

– Хватит! Хватит придуриваться и делать вид, будто ты не понимаешь, что тут творится! Будь уже мужчиной и отвечай за свои поступки!

На миг мне показалось, что это она свалилась в наш мир из какого-то другого и оттого сыплет отсылками, которых мне не разобрать, потому что я и впрямь ни черта не понимал.

– Ты вообще о чём? О Жилине?

– А я сейчас не об этом долбанном змее! – выкрикнула она. – Я хочу, чтобы ты собрал всю свою смелость в кулак и признался, что сговорился с моим отцом, а меня прислали сюда лишь затем, чтобы свести нас и поженить!

Бамс. Ударь она меня сейчас по-настоящему, я бы скорее всего пропустил выпад – настолько неожиданным вышло её заявление.

– Да что ты несёшь? – спросил я с подозрением.

Только Вику было уже не остановить.

– Мало того, ради этого вы не побрезговали первым в моей жизни заданием! Угробили его, лишь бы свести нас поближе! Так вот заруби себе на носу: я лучше сдохну прямо здесь, чем позволю распоряжаться собой, как вещью!

Я продолжал непонимающе хлопать глазами. В жизни бы не подумал, что окажусь в ситуации, когда стою под проливным дождем в другом мире, а какая-то полуголая красотка обвиняет меня в заговоре с целью женить на себе. На такое у меня бы просто фантазии не хватило.

– Так, стоп! Какой ещё сговор, какая женитьба? – Я мотнул головой. – Вик, да я тебя впервые увидел неделю назад, и никаких Соколовых знать не знаю.

И в этот самый момент что-то в её лице переменилось, так что теперь она выглядела скорее растерянной, чем обозлённой. Вот только понять бы ещё почему.

Думай, Артём, думай.

А что мы, собственно, имеем? Молодая девушка, которая уже ходит в командирах у Серого Приказа и вдобавок владеет даром гравитации. Тут к гадалке не ходи, из благородных, причём из самых верхов. Остаётся вопрос, из каких именно.

Державины? Едва ли. Влияние их рода давно угасло, наследники разбрелись по всей Империи, так что моему отцу они сгодились бы разве что ради вливания в семью редкого дара. Только Родиону и это ни к чему, ведь надумай он меня женить, метил бы он самое меньшее на императорскую доч… так, погодите-ка.

И тут из глубины Артёмкиной памяти начали всплывать обрывки детства. Один из приёмов, белокурая девочка, которую представляли как дочь Императора. Её, насколько я помнил, вскоре отправили учиться за границу, и с тех пор о ней почти не вспоминали.

Оставалось вытащить последнее. Я ещё немного порылся в чужих воспоминаниях, ища, как звали покойную жену Императора, и наконец нашёл. Ну само собой! Василиса Державина…

А следом за догадкой накатило и осознание полного звездеца. Выходит, всё это время я подкалывал дочь Императора. Вставлял палки в колёса дочери Императора и вдобавок чуть ли не раздел дочь Императора.

Ну что, Артёмка, ты просто красава.

Виктория тем временем не стала прикрываться, и вместо этого спокойно пересекла улицу, сняла с крюка на стене дома напротив чей-то забытый плащ и накинула его на плечи, наглухо запахнув.

– Даже если ты и вправду ничего не знал, это ничего не меняет, – обронила она, затягивая плащ на поясе. – Я всё равно выполню своё задание, потому что я никогда не сдаюсь. Слышишь, Морн? Никогда.

С этими словами она вскинула кулаки и встала в боевую стойку, всем своим видом демонстрируя, что готова продолжать хоть сейчас. Я лишь устало вздохнул, потому что меньше всего на свете мне хотелось снова махать кулаками с этой бешеной.

И кто-то наверху, похоже, меня услышал, ведь в следующий миг с крыши соседнего дома спрыгнула Мира и мягко приземлилась прямо между нами.

– Можешь не стараться, – произнесла она, выпрямляясь и глядя на Викторию. – Всё кончено. Жилин ушёл…

Глава 25
Ты воспитал прекрасного сына

Несколько дней спустя. Столица. «Багряные Купели»…

Пар в «Багряных Купелях» висел такой плотный, что дальний край зала тонул в белёсой мути, и люди в ней угадывались смутно: кто полулежал на тёплом мраморе, кто сидел по грудь в золочёной воде.

Жар стоял ровный и тяжёлый, он размаривал тело и гнал по коже испарину. В этом жару между купелями скользили девушки в одних коротких простынях. Они разносили чаши, подливали воду, поправляли простыни на лежанках и двигались так, что взгляд цеплялся за них сам собой.

Хозяева брали за вечер столько, что иному барону хватило бы этих денег на неделю содержания всего двора. Оттого обычных баронов тут и не водилось.

Родион сидел с краю, у самой кромки купели, накинув простыню на плечи, и в который раз думал, что глупее места для серьёзных разговоров было не найти. Ему самому это всегда было чуждо. Голые мужики в горячей воде, девки с чашами, пар до потолка, и тут же, между делом, решается судьба целого государства. Глупость какая-то…

Но так повелось задолго до него, и среди Великих Домов это считалось почти традицией, а с традициями не спорят, даже если они тебе не по нутру.

А ведь решалось здесь и вправду многое. На официальных приёмах знатные семьи только улыбались друг другу и пили за вечную дружбу, но всерьёз договаривались они не там, а здесь, в «Багряных Купелях».

Тут не было ни слуг, ни охраны, ни лишних ушей, и в этом был весь смысл. Стоило войти в зал, и ты будто бы становился ровней всем остальным: ни мундира, ни чина, ни родовых цветов, только ты сам в простыне, как и тот, кто сидит напротив.

Само собой равенство это было показным, и каждый присутствующий прекрасно понимал, кто здесь чего стоит на самом деле. Но правила оставались общими для всех, и разговаривать полагалось как равному с равным, и именно на этом притворстве вся традиция и держалась. Оно и развязывало языки, потому что в зале, где все будто бы равны, человек говорил куда свободнее, чем при дворе, и оттого здесь, между купелью и лежанкой, и заключалась половина союзов Империи: кто с кем заодно, кто против кого «дружит» и чьи земли кому отойдут.

Морны пришли к этой традиции поздно. Боевому Дому она долго казалась лишней, и потому отец Родиона держался от подобных встреч в стороне, а до него точно так же держался дед, ведь оба считали всю эту возню в пару пустым идиотизмом.

Родион первым в роду понял, насколько они в этом ошибались. При дворе Императора давно уже всё решала не сила, а то, кто с кем шепчется вот в таких залах, и Дом, который этим брезговал, медленно оттирали к обочине.

А Родиону хотелось обратного, хотелось подниматься выше, и ради этого приходилось платить. Платой была вот эта безумно дорогая парилка, где он сидел полуголым и слушал болванов вроде тех, что развалились сейчас напротив. Поэтому он и приходил сюда снова и снова, пускай каждая такая встреча давалась ему через силу.

И сегодня был как раз такой вечер. Родион сидел у кромки купели, и к нему то и дело подходили девушки с чашами. Одна из них наклонилась подать ему питьё, и простыня сползла с её плеча, открыв грудь почти до соска. Сделала она это нарочно: показывать себя так было частью её работы, и этому её здесь долго учили.

Её кожа блестела от пара, влажная ткань липла к телу и обрисовывала бёдра, и девушка наклонилась так близко, что Родион ощутил тепло её груди. Он принял чашу, поднял глаза к её лицу и узнал её.

Родион Морн хорошо запоминал нужных людей. И раз лицо этой девушки было ему знакомо, то значит когда-то он ей почему-то интересовался. Только вот когда и почему, он пока вспомнить не мог.

Он перехватил её за запястье и по-хозяйски осмотрел.

– Откуда я тебя знаю? – холодно спросил он.

Девушка склонила голову и замерла, всем видом показывая, что готова на всё, чего ни захочет глава Великого Дома.

– Я… господин, я…

– Не мямли, – оборвал Родион. – Говори прямо.

Она быстро глянула по сторонам, будто боялась, что их услышат, и так и не нашла слов. Зато их нашёл кое-кто другой.

Из соседней купели подал голос глава дома Салтыковых, широкий и мясистый, с короткой шеей и тяжёлыми плечами. Он выбрался из воды, накинул простыню на плечи, лениво подошёл сзади и без всякого стеснения облапил девушку за зад. Та вздрогнула, но отстраниться даже не подумала.

– А ты что, не помнишь её, Родион? – Салтыков довольно ухмыльнулся. – Года два назад эта девка месяцев восемь грела постель самому Императору. Первая красавица двора, все на неё облизывались.

Родион ещё раз вгляделся в её лицо и наконец вспомнил.

Звали девушку Екатериной Синицыной, и была она дочерью богатого торговца, который перебрался в Империю издалека, поменял фамилию и сколотил состояние на пряностях и тканях.

Денег у него хватало, вот только ко двору на них дорогу было не купить, потому что там за человека говорил его знатный род, к которому торгаш явно не относился. Дочь это бесило даже сильнее, чем самого отца, и потому она годами тянула из него обещание провести её хоть на один приём в императорский дворец, пока он наконец не сдался и не нашёл нужных людей.

Родион не знал, сколько именно отцу пришлось за это заплатить, но Екатерина всё-таки попала на приём и в первый же вечер очаровала самого Императора. Что было не так уж и трудно, потому что при всей своей глупости, Синицына была невероятно красивой девушкой, на которых и был очень падок Пётр.

Так она стала фавориткой Императора и, к её чести, продержалась почти восемь месяцев, что было абсолютным рекордом.

Вот этот факт и вскружил Екатерине голову, потому что в один день она почему-то вообразила, будто место в постели Императора делает её ровней с представителями Великих Домов, и принялась пользоваться этим направо и налево. Она лезла в чужие разговоры, выпрашивала должности для своих людей, мешала всякому, кто ей не угодил, и плела одну глупую интригу за другой.

Но в один день она перегнула палку, когда застала Императора за разговором с Паутиной и прямо там закатила ему сцену ревности. Петра это не задело, он вообще к подобным истерикам относился равнодушно, но зато Паутину Екатерина оскорбила всерьёз, и это было самым неверным решением в её жизни.

А дальше всё произошло очень быстро. К утру о выходке знал весь двор, а к вечеру Екатерина уже исчезла, и никто не посмел задать ни единого вопроса. Паутина карала редко, но всегда за дело, и если она убирала человека, значит на то была весомая причина.

Да и если уж совсем по-честному, Великие Дома только вздохнули с облегчением. Да и сам Пётр, к тому времени, похоже, безумно устал от истерик и капризов своей зарвавшейся фаворитки.

А теперь, спустя пару лет, Родион встретил её здесь, в «Багряных Купелях», и от прежней Екатерины осталась только красивая внешность. Он ясно видел, что из неё ушла вся спесь, а вместе с ней и расчёт, и то вечное желание подняться над остальными, из-за которого она когда-то и погорела.

Хозяин Купелей умел воспитывать прислугу, и за пару лет он сломал гордую девушку и сделал из неё покорную служанку, которая выполнит любой приказ и о большем уже не мечтает.

Тем временем Салтыков пожирал её глазами. Он видел перед собой бывшую фаворитку Императора, которую теперь можно просто попользовать, и в маленьких глазках тут же зажёгся интерес.

– Надо же, а я и не знал, что она тут работает, – протянул Салтыков и снова погладил её бедро. – А ну-ка сними простыню. Хочу поглядеть, чем ты так очаровала нашего Петра.

Девушка молча потянула за узел. Простыня поползла вниз и упала к её ногам, и Екатерина осталась перед ним голая. Она и правда была невероятно красива: высокая, с тонкой талией, полной грудью и гладкой кожей, ещё розовой от пара, с длинными светлыми волосами, что падали ей на плечи и спину. Она стояла, опустив глаза, и покорно ждала, что он сделает дальше.

Салтыков довольно крякнул и обошёл её кругом, разглядывая со всех сторон эту красоту, что теперь была в полном его распоряжении. Он провёл ладонью по её спине, сжал ягодицу, и у него встал. Кровь ударила в голову. Перед ним стояла голая бывшая женщина самого Императора и терпела всё, что он с ней делает, и от этой власти над ней его и повело.

А Екатерина стояла и терпела. Губа у неё чуть дрогнула, и в глазах на миг появилось что-то живое, отголосок прежней Екатерины, для которой прикосновения Салтыкова были бы плевком в лицо. Когда-то перед ней склонялся весь двор, а теперь её тискает пьяный боров, и сделать с этим она ничего не могла.

В этот момент послышался голос княгини Воронцовой:

– Салтыков. У меня нет ни малейшего желания смотреть на мучения этой бедняжки. И раз тебе так приспичило, уведи её к себе и развлекайся сколько хочешь. А мы тут собрались по делу.

Салтыков набычился и хотел огрызнуться, но наткнулся на её ровный взгляд и осёкся. Злить Воронцову было себе дороже, и это понимал даже он.

– Ладно, – буркнул он и снова повернулся к девушке, притянул за бедро и шлёпнул по голому заду. – Слушай сюда, красотка. Пойдёшь к хозяину и передашь, что граф Салтыков забирает тебя на несколько дней к себе. И запомни: пока ты моя, ни одна тварь не смеет к тебе прикасаться. Узнаю, что кто-то лапал, – шкуру спущу. И с тебя, и с него.

– Как пожелаете, господин, – тихо ответила Екатерина, наклонилась за простынёй, накинула её обратно на плечи и пошла прочь, ни на миг не задержавшись и ни о чём не спросив.

Родион проводил её взглядом без всякого интереса. Когда-то она была женщиной самого Императора, а теперь по первому приказу ложилась в постель с любым, на кого покажет её хозяин. Жизнь всё-таки непредсказуемая штука.

Он отвёл от неё взгляд и снова прошёлся по залу, осматривая тех, с кем он сюда пришёл.

У дальней стены, в стороне от пара, сидела княгиня Воронцова – высокая, сухая, лет сорока. Даже здесь, в одной простыне, она держала спину так прямо, что казалась одетой строже всех в зале. Тёмные волосы она собрала в тугой узел, лицо у неё было резкое, с холодными светлыми глазами, и смотрела она прямо, без того кокетства, какое принято у придворных дам.

Восемь лет назад Воронцова овдовела и с тех пор в одиночку правила своим Домом, и за эти годы никто из Двенадцати так и не решился проверить её на прочность. Родион не боялся эту женщину, но уважал её как равного и опасного соперника.

Чуть ближе устроился граф Орлов – грузный, рыхлый, с круглым животом, с которого сползла простыня, и его это нисколько не смущало. Он обстоятельно ел виноград с подноса, который держала перед ним девушка, отрывал ягоду за ягодой и закидывал в рот, не глядя на неё, будто она была частью мебели. Союзником Морнов он считался старым, ещё с дедовских времён, но Дом у Орловых был слабейшим из Великих, так что всерьёз опереться на него было нельзя.

А по самому краю зала, не залезая ни в одну купель, медленно бродил старик Карамазов. На вид ему было лет под девяносто. Тело давно высохло, кожа висела складками, руки заметно дрожали, и со стороны он казался дряхлой развалиной, которой недолго осталось.

Только обманываться этой дряхлостью не стоило: при дворе Карамазов держался уже шестьдесят с лишним лет и за это время успел пережить не одного главу Великого Дома, а кое-кого и в могилу свести.

В горячую воду он, в отличие от остальных, так и не полез. Карамазов медленно обходил зал по кругу, не присаживаясь ни на минуту и грея ладони о чашу, и по одному его лицу было видно, что пришёл он сюда не нежиться в пару, а смотреть за остальными.

Ленивую тишину, в которой только плескалась вода и переговаривались вполголоса, разом разорвал Борис Дроздов. Виконт ввалился в зал уже разогретый, с чашей в каждой руке, и заговорил ещё раньше, чем дошёл до своей купели, так что голос его раскатился по всему пару.

– Граф Морн! – окликнул он Родиона через весь зал, будто только его тут и искал. – Уж вы-то слышали? Не может быть, чтобы не слышали.

Родион не ответил, но Бориса это никогда не останавливало.

– Про вашего старшего! Про Артёма! – Дроздов плюхнулся в воду, выплеснув половину на простыню Салтыкову, и даже не заметил этого. – Весь юг на ушах стоит, только о нём и говорят.

И зал, ещё секунду назад тихо журчавший десятком ленивых голосов, разом примолк. Несколько голов повернулись сначала к Борису, а потом, одна за другой, к Родиону – посмотреть, как он примет сказанное.

Родион молчал и виду не подавал, и эта его невозмутимость кое-кого задела. Салтыков как раз вернулся к своей купели, грузно опустился на тёплый мрамор и щёлкнул пальцами – одна из служанок тут же подсела сзади и принялась разминать ему тяжёлую шею. Чужая слава всегда стояла у него поперёк горла, вот и сейчас он не утерпел.

– Да что там слышать, – лениво протянул Салтыков, откинувшись на тёплый мрамор, пока девка за его спиной всё мяла ему шею. – Провернул парочку удачных сделок, только и всего.

– Пару удачных сделок? – Борис от возмущения чуть не выронил обе чаши и расплескал воду себе на колени. – Виктор, да ты, похоже, и впрямь отстал от жизни. Или тебе ещё не сообщили, что у Артёма пробудилось родовое пламя? Говорят, он там своими огненными крыльями полгорода переполошил, и чуть ли ни улицу целую снёс. – Он развернулся всем телом к Морну, расплескав воду уже на соседей. – Родион, напомни-ка, у кого последнего в вашем роду были такие крылья? У прадеда твоего, если не путаю?

Родион лишь вальяжно кивнул, по-прежнему не проронив ни слова.

– Вот! – Борис поднял палец, довольный собой. – А ведь великий был человек! Почти до архимага дорос, между прочим, а это вам, господа, не шутки.

Салтыков чужих побед признавать не желал и теперь сидел набычившись, недовольный, что разговор так быстро повернул не в его сторону.

– Пробудил, не пробудил, какая разница, – поморщился он и махнул девке, чтобы налила ещё. – Парень уже честь свою замарал, спутавшись со всяким отребьем. Поговаривают, он там даже бывшую бабу Волкова прикрывал. Эту… как там её… Так что далеко он не поднимется, раз уж совсем не понимает, с кем можно дружить и с кем нельзя враждовать.

Дроздов в ответ только хохотнул и неторопливо отпил из чаши.

– И не говори. Вы бы слышали, как мой отец матерился, когда к нему пришло донесение. Я, кажется, впервые видел его в таком бешенстве.

Кое-кто в зале переглянулся. Отец Бориса возглавлял Серый Приказ, и если уж сам Аркадий Дроздов не сдержался, дело и впрямь было нешуточное.

– Так отец на этом не успокоился, – Борис понизил голос. – Поклялся лично взяться за это дело и вывернуть Морнов наизнанку. Землю, говорит, рыть буду, а докопаюсь, как мальчишка всё это провернул.

Над залом неожиданно повисла тишина. Девицы по бокам перестали изображать веселье, а несколько голов снова повернулись к Родиону – теперь уже с откровенным любопытством, как он воспримет слова, в которых открыто грозили его Дому.

Но Родион и бровью не повёл. Зато подала голос Воронцова.

– А тебя, я смотрю, всё это совсем не тревожит, Родион, – спокойно заметила она. – Аркадий Дроздов человек злопамятный, и если уж он положил глаз на твой Дом, то это серьёзно. Неужели тебя совсем не беспокоит ссора с Серым Приказом?

– Аркадий шумит больше, чем делает, – ровно ответил Родион. – Покричит, пришлёт ко мне пару проверок и успокоится. Не настал ещё тот день, когда Дом Морнов испугается каких-то там служивых.

Воронцова чуть склонила голову, принимая ответ, и больше к этому не возвращалась. Зато оживился Орлов. Имя Артёма, которое весь вечер крутилось по залу, навело его на свою, куда более приятную мысль, и он повернулся к Родиону, не выпуская из пальцев виноградную кисть.

– А парень-то, выходит, и впрямь хорош, – протянул он. – Слушай, граф, а отдай-ка ты его нам. У меня Наталья на выданье, девка видная, дар отличный. Поженим, заберём твоего старшего в Орловы, пусть набирается опыта уже под нашим гербом, раз самому не нужен.