Текст книги "Восхождение Морна. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Глава 21
Свои люди

Стоило крыльям за моей спиной полыхнуть огнём, как вся моя команда по этому условному знаку разом брызнула врассыпную, в один миг сбивая людей Серого Приказа с толку. С разных концов улицы захлопали ставни, застучали по мостовой подошвы и копыта, ночь наполнилась беготнёй и криками, – и в этой же суматохе из-за ближнего угла вынырнул крытый экипаж и покатил прямо на меня.

Бык, как всегда, не подвёл. Этот корявый, бритый, неразговорчивый верзила был настоящим гением вожжей: на крутом повороте он не сбросил ни на полшага, выдержал дугу впритирку к стене и провёл тяжёлый короб мимо меня так близко, что меня обдало ветром и сыростью из-под колёс. Большего мне и не требовалось.

Я дождался, пока он со мной поравняется, и напоследок широко улыбнулся стоящей напротив Соколовой.

– Рад был повидаться, Вик. Увидимся утром!

С этими словами я оттолкнулся от мокрой брусчатки и прыгнул на проезжающую карету. Ладони ударили по скользкому от дождя борту, проехались по нему и в последний миг поймали верхний край крыши, так что я повис на одних пальцах. Карету как раз тряхнуло на колдобине и рвануло вперёд, и этого рывка едва хватило, чтобы сбросить меня под колёса, но я удержался, подтянулся и забросил себя наверх, на ходящие ходуном доски. Там я и распластался, вжимаясь животом в мокрое дерево и пережидая, пока тряска уляжется хоть немного.

Дождь хлестал в затылок, где-то подо мной грохотала ось и тряслись рессоры, и весь этот деревянный ящик жил своей бешеной тряской жизнью, унося меня всё дальше от дома. Но само бегство сейчас занимало меня меньше всего. Куда важнее было то, что осталось за спиной, поэтому я повернул голову – всего на один удар сердца – и поймал взглядом явно вышедшую из себя девушку.

Виктория стояла посреди улицы и глядела вверх, запрокинув мокрое от дождя лицо. Волосы прилипли к её щекам, рваное платье облепило тело, а взгляд намертво вцепился в меня – в огонь за моей спиной, в карету, в меня самого. Так смотрят на человека, которого очень хотят прикончить.

Впрочем, именно такого взгляда я и добивался, сыграв на её горячем нраве.

А крылья тем временем уже осыпались искрами, и каждая отзывалась дикой болью под лопатками – будто туда всадили раскалённые спицы и принялись медленно их проворачивать.

И дёрнул же меня чёрт жечь родовое пламя, когда почти вся энергия осталась на Источниках. В следующий раз просто свистну, вот и весь условный знак. А тут, видите ли, захотелось провернуть всё эффектно.

Виктория что-то кричала мне вслед. Губы шевелились зло и часто, но слов я не разобрал: их рвал в клочья дождь, топот и ор разбегающейся во все стороны толпы.

Убедившись, что смог привлечь к себе внимание, я перекатился к люку, поддел крышку и нырнул внутрь, в тёплую сухую темноту, пахнущую сеном и сыростью, где меня уже дожидался единственный пассажир.

На лавке, привалившись к стенке, горбился здоровенный тюк соломы, замотанный в куртку Жилина, с натянутым на верхушку капюшоном. Куртку мы напялили на это пугало не из любви к моде. Кто их знает, как этот ихний сенсор ищет добычу: одни чуют магическое ядро, другие живой запах, тепло, плоть. Вдруг он из вторых, а от потёртой кожи за версту несло прежним хозяином, так что пусть нюхает на здоровье.

На груди чучела я пристроил кое-что посерьёзнее тряпок. Амулет, в который сам Жилин перед уходом влил добрую часть своей силы, так что фонил он теперь почти как настоящее живое ядро. Причём влил не абы какую энергию, а свою, звериную, которую ни с чем не спутаешь.

Так что если сенсор и впрямь чего-то стоит, он нащупает этот огонёк, признает в нём знакомую цель и вцепится в карету как в самого Жилина. Не шедевр оперативного искусства, конечно, но ничего лучше за те крохи времени, что у нас были, мы выдумать не успели.

В полумраке, на каждой кочке, ряженое чучело согласно мне кивало и таращилось тёмной дырой капюшона с тупым достоинством знатной особы, которую вытащили из постели посреди ночи.

– Извини, дружище, – сказал я ему. – Но тебе сегодня точно прилетит…

Кукла качнулась на кочке, гордо соглашаясь со своей участью.

Я постучал кулаком в передок короба, туда, где над козлами горбилась широкая спина возницы.

– Бык! Помнишь, что делать?

– А чего тут помнить, – прокричал он в ответ, не оборачиваясь. – Гнать что есть силы и не останавливаться, пока меня не начнут убивать! Потом сдаваться и косить под дурачка!

– Вот и умница, – я хлопнул его по плечу, пригнулся под низким потолком и шагнул к дальней дверце, той, что выходила на глухую тёмную сторону, подальше от Виктории и её людей.

Вот только соваться в неё прямо сейчас не стоило, потому что распахни я её на виду у всей улицы, и кто-нибудь наверняка засёк бы, как из кареты вываливается наследник Морнов, а вместе с этим полетела бы к чертям и вся затея с чучелом. Поэтому я выждал, и дождался того момента, когда карета нырнула за угол и высокая стена встала между мной и улицей, разом скрыв меня от чужих глаз.

Вот теперь можно. Я оттолкнулся и сиганул на полном ходу.

Земля встретила меня без особой нежности, но тело быстро вспомнило, как делать такие прыжки правильно. Ноги спружинили под весом, удар ушёл в перекат через плечо, и я по инерции проехался по луже, пока не затормозил на одном колене, увязнув по щиколотку в ледяной жиже.

Приземлился я, конечно, с изяществом мешка, сброшенного с телеги, но зато ничего себе не отбил, а это по нынешним временам уже удача. Карета между тем и не подумала притормозить: Бык гнал её всё дальше в темноту, увозя моего соломенного двойника навстречу славе и приключениям.

Я поднялся, отлепил наконец взгляд от уезжающей кареты и метнулся в чёрную щель между двумя домами. Узкий простенок, куда не дотягивался ни один из редких уличных фонарей, что и без того захлёбывались под дождём и горели через два на третий, подходил как нельзя лучше. Я вжался спиной в мокрый камень, забился в самую гущу тени и перевёл наконец дух.

Под лопаткой всё ещё тупо ныло, сердце колотилось после прыжка, но рассиживаться было некогда. Я ведь не случайно выпрыгнул именно здесь: оба дома стояли на пригорке, на самой макушке пологого склона, так что все соседние крыши лежали ниже, и с него открывался лучший обзор на всю улицу. Оставалось только туда забраться.

Я прошёлся ладонью по мокрой стене, нащупал выступы кладки и полез наверх, цепляясь за щербатые камни пальцами рук и носками сапог. Стена была старая, вся в выбоинах и трещинах, так что подъём вышел не сложнее, чем по приставной лестнице, и уже через пару мгновений я подтянулся на край крыши и осторожно выглянул вниз.

Вот теперь всю улицу было видно как на ладони. Внизу, в свете редких фонарей, моя команда бросилась врассыпную, а люди Серого Приказа заметались следом не понимая, за кем именно им гнаться в первую очередь.

– Ну что, Вик, – сказал я тихо в мокрую темноту. – Давай поиграем…

* * *

Сизый обожал крыши всем своим гордым химерьим сердцем.

Там, внизу, среди людей, ему всегда делалось тесно и неуютно. Люди химер не жаловали, и Сизый давно перестал ждать от них чего-то хорошего. От толпы у него начинало звенеть в голове. Слишком много чужих людей, слишком много косых и брезгливых взглядов, и каждый встречный так и норовил оттереть его плечом к стене и пройти мимо, как мимо пустого места, будто Сизый был не живым существом, а досадной помехой под ногами.

Так что в толпе Сизый чувствовал себя как никогда одиноким и раздражённым.

Но стоило ему вскарабкаться по водостоку, перемахнуть на мокрый гребень и встать там во весь рост, над дымоходами, над всей этой копошащейся внизу мелочью, как с плеч будто снимали тяжёлый, давивший весь день груз. Тут, наверху, одиночество переставало давить и превращалось в кайф, и Сизый расправлял плечи и впитывал его всей грудью, как заядлый курильщик впитывает первую затяжку после долгого перерыва. Никаких тебе взглядов и брезгливо поджатых губ. Только он сам, скользкая черепица под лапами да мокрый ветер в лицо.

Эх, как же Сизому хотелось взлететь.

Раскинуть крылья, поймать ими ветер, оттолкнуться от мокрой крыши и взмыть выше всего этого паршивого города, – хоть на минуту, хоть на единый вдох вспомнить ни с чем не сравнимое чувство полёта. Он прекрасно помнил то чувство… А потом его поймали, посадили в клетку и подрезали крылья, чтобы птичка не вздумала упорхнуть. С тех пор всё, на что они годились – это плавное планирование с крыши.

Но Сизый верил, что рано или поздно это изменится. Братан как-то пообещал, что однажды они придумают, как его вылечить, а свои обещания братан держал всегда. Так что Сизый ждал и не унывал.

А пока крылья его подводили, он отыгрывался на крышах. Тут даже бескрылому ему было раздолье: он перемахивал с одной крыши на другую, скользил по мокрым скатам, цеплялся за трубы и карнизы и носился поверху так, что любой верхолаз удавился бы от зависти. Весь этот верхний мир, тёмный, мокрый и заброшенный, принадлежал ему одному.

И всё-таки даже здесь, наверху, наедине с ветром и черепицей, Сизый знал: быть одному и быть одиноким – это не совсем одно и то же. На крыше он сидел один в охотку, для собственного удовольствия, а вот внизу, в людской толчее, его делали одиноким против воли. И вся разница с его ещё недавней жизнью была в том, что теперь ему было к кому спуститься.

Потому что теперь у Сизого появились свои люди…

Та самая разношёрстная, бедовая компания, что собрал вокруг себя братан. Среди этих ребят Сизый ни разу не почувствовал себя лишним: его принимали таким, какой он есть, ржали над его шутками и звали братом. За одно это он, если бы пришлось, не раздумывая лёг бы костьми за любого из них.

Даже за этого самодовольного ушлёпка Данилу, будь он неладен.

А больше всех Сизый уважал самого братана. Сколько он повидал на своём веку начальства, людского и не очень, а такого, как Артём, не встречал ни разу. Тот никогда не смотрел на него сверху вниз, не держал его на побегушках для всякой грязной работы. Артём ему доверял, просто и без затей, как доверяют надёжному человеку, и от этого доверия у Сизого всякий раз теплело в груди и хотелось расшибиться в лепёшку, лишь бы сделать всё как надо.

И вот сегодня братану и правда понадобилась помощь, так что Сизый пристроился на гребне крыши, поглядывал, как Артём внизу заговаривает зубы блондинке из Серого Приказа, и ждал своего часа.

– Ну давай, братан… давай… – шептал он, ёрзая от нетерпения. – Она же сейчас подмогу позовёт, и тогда хрен мы эту змеюку вытащим!

Едва он договорил, за спиной Артёма полыхнули огненные крылья, и в ту же секунду из дома повалили люди.

Вот оно. Началось!

Свою задачу Сизый отлично помнил: как можно больше кривляться, шуметь, раздражать всех вокруг и, что самое главное, как можно дольше изображать, будто Жилин находится именно с ним.

А змея ему заменили Шкетом. Брать пацана Сизый не хотел, да только без него было никак. Амулет с магией зверолюда фонил как настоящее ядро Жилина, но повесь его на мага – и сенсор сразу учует два ядра разом и поймёт, что его дурят. А Шкет был обычным мальчишкой, без капли магии, и идеально подходил на роль приманки.

Потому-то пацанёнок сейчас и стоял рядом, решительно глядя на своего товарища и дожидаясь команды «бежать».

– Пошёл! – дал сигнал Сизый, после чего выпрямился во весь рост на самом краю крыши, подбоченился и заголосил вниз, людям Соколовой, с самым издевательским видом, на какой только был способен: – Эй, служивые! Чего скисли? Никак змея потеряли?

Несколько голов внизу задрались на голос. Отлично. Сизый отвесил картинный поклон, едва не навернувшись с мокрого ската, и пошёл куражиться дальше.

– А он тут, со мной! – Сизый хлопнул себя по груди и кивнул вниз, на белобрысую макушку у стены. – И хрен я вам его отдам! Хотите – забирайте, да кишка тонка. Где вам, двуногим, за нами угнаться? Тут крылья нужны да хвост, а у вас одни ноги кривые!

Он прошёлся по гребню туда-сюда, виляя хвостом, помахал крылом, послал кому-то воздушный поцелуй и вообще всячески изображал из себя самую нахальную мишень во всей Сечи. Расчёт был на то, что взбешённый человек быстро глупеет. Кинь людям в лицо обидную подколку, они тут же забудут про всякую логику и кинутся ловить горлопана, чтобы свернуть ему шею.

И ведь сработало. Снизу долетела отборная брань, кто-то погрозил кулаком, а потом воздух свистнул, и в то место, где Сизый только что отвешивал поклоны, влепился разряд молнии.

Вот только Сизого там уже не было. Он метнулся вниз и в тот же миг оказался у стены, рядом со Шкетом, целый и невредимый, только перья на загривке слегка встопорщились.

– Так… – он перевёл дух и одёрнул рубаху с самым деловым видом. – Разозлить их у меня получилось. А теперь валим!

И они рванули.

Шкет понёсся низом, вдоль стен, по самой кромке темноты, а Сизый держался над ним, перемахивал с крыши на крышу, не отставая ни на шаг. Бежали слаженно, будто сто раз так уже делали: пацан нырял в подворотни, протискивался между домов, перемахивал через поленницы, а Сизый сверху подсказывал дорогу и заодно не давал служивым заскучать. То обматерит их с высоты, то мелькнёт на свету, то швырнёт вниз новую подколку, лишь их не теряли из виду.

Получалось легко, почти весело, и ему уже казалось, что у этой парочки идиотов, к которым присоединился целый отряд гвардейцев, так и не выйдет их поймать.

А потом Сизый понял, что запахло жареным: с крыши он увидел, как наперерез выбегает ещё один отряд, поменьше.

Раздумывать было некогда. Сизый метнулся вниз и оказался прямо перед Шкетом, на ходу запустил руку пацану за пазуху и сдёрнул амулет вместе со шнурком.

– Всё, потеряйся, – он сунул добычу себе под рубаху. – Дальше я сам.

Пацан схватил всё на лету, кивнул и шмыгнул в темноту, будто его и не было. А Сизый рванул в другую сторону, унося на себе амулет, фонящий зверолюдской магией.

Сизый запрыгал по крышам, направляясь к кабаку «У Хромого», и ещё издали увидел, как из окон даже сквозь дождь бьёт тёплым светом, пьяным гомоном и запахом дешёвого пойла. Кабак вовсю гудел, и Сизый отлично знал почему: по этим дням там всегда гуляли разом две ватаги, и к такому часу обе уже доходили до той славной кондиции, когда море по колено, а любая искра норовит обернуться доброй дракой.

Лучшего пороха для своей затеи Сизый и желать не мог.

Он скатился по водостоку, перемахнул на козырёк над крыльцом, спрыгнул на порог и ввалился в распахнутую дверь. Прокатился по чьему-то столу, опрокинув пару кружек, вскочил на ноги и заорал во всю глотку:

– БРАТАНЫ, НАШИХ БЬЮТ! ВОЛКИ ПОЗОРНЫЕ ВАШЕГО ХОДОКА В ПЕРЕУЛКЕ ПИНАЮТ! УБЬЮТ ЖЕ БЕДОЛАГУ, ПОКА ВЫ ЗДЕСЬ ПЬЁТЕ!

Какого ходока, какие волки и в каком переулке, Сизый уточнять не стал, да его никто и не спрашивал. Ходоки своих в обиду не давали никогда, таков был их первейший неписаный закон. А тут ещё и обидчиками выходили гвардейцы, с которыми у ходоков и без того тянулась давняя глухая вражда. Двух причин разом хватило с лихвой: слова «наших бьют» подняли на ноги два десятка крепких, пьяных, истосковавшихся по хорошей драке мужиков.

Скамьи полетели назад, кружки гулко стукнули о доски, и вся орава, рыча и матерясь, повалила к выходу, на ходу засучивая рукава. Сизый едва успел вжаться в стену, чтобы его не снесло этим хмельным потоком.

А на улице ходоки хлынули навстречу погоне. Люди Серого Приказа и набежавшие на шум гвардейцы со всего разгона влетели в живую стену пьяных, злых, заведённых мужиков, и всё смешалось разом. Чей-то кулак нашёл чью-то скулу, кого-то впечатали в бочку, кто-то с гиканьем повис у служивого на спине, и улица в одно мгновение превратилась в орущую кучу-малу.

Сизый высунулся из дверей, оглядел это безобразие и злорадно похихикал.

– Глупые людишки… до чего же вами легко манипулировать…

– Чего-чего? – раздался голос за спиной.

Сизый чуть не подпрыгнул. Шкет каким-то образом оказался прямо у него за плечом, целый и весьма довольный собой.

– Я ж тебе сказал – потеряйся, – проворчал Сизый.

– Так я подумал, вдруг тебе помощь нужна, и вернулся, – невозмутимо отозвался пацан. – Мы ж это… вроде как в одной команде?

И уставился на него такими честными глазами, что Сизый чуть снова не растёкся в улыбке. Не успел. Мимо, кувыркаясь, пролетел здоровенный ходок и с гулким стуком впечатался в стену рядом с ними, осыпав обоих трухой. Драка расползалась, подбираясь всё ближе.

– Так, ладно… пора сваливать, – Сизый мотнул головой в сторону тёмного проулка. – Давай за мной!

Они скользнули вдоль стены, прочь от мордобоя, и уже почти добрались до спасительного угла, когда под ноги Сизому подвернулся приблудный пёс. Тощий, перепуганный, он метался вдоль забора, нарезал круги и путался у всех под ногами, не понимая, куда деваться от всего этого шума. Сизый сперва шуганул его было в сторону, а потом вдруг застыл, глянул на пса повнимательнее, и его осенило.

– Держи, лохматый, – он присел и ловко накинул шнурок амулета псу на шею. – Будешь сегодня главным злодеем. Работа непыльная: побегай по городу, пусть за тобой важные дяди погоняются. Глядишь, и прославишься.

Он подобрал с земли палку и зашвырнул её подальше в темноту, и пёс, обрадовавшись понятному делу, ошалело гавкнул и припустил следом, унося на шее чужую змеиную энергию неведомо куда.

А они со Шкетом нырнули в ближайший проулок и не спеша потопали прочь.

Хорошая выдалась ночка. Прямо праздник какой-то.

Тем временем, Серафима выполняла вторую часть плана…

Глава 22
До самого конца

Серафиме с самого начала не нравилась эта затея. Вот так рисковать ради какого-то зверолюда – что за глупость, Артём? Зачем?

Но хуже всего, что она прекрасно понимала: Артём делает это не столько ради выгоды, хоть и выгода была немаленькая, сколько ради того, чтобы просто помочь Жилину, попавшему в такую передрягу. Он ведь не по своей воле стал зверолюдом. Не по своей воле сливал сведения. И всё, чего хотел теперь, – это просто жить.

Так что в глубине души Серафима понимала решение Артёма, и от этого злилась только сильнее. Потому что сама она никогда бы не решилась на подобное, а значит, чувствовала себя недостойной находиться рядом с таким человеком.

Об этом она и думала, пока неспешно шла по ночным улицам города. Задание от Артёма она получила первой, а потому и вышла сразу, едва дослушала, что именно ей нужно сделать, и теперь у неё было полно времени, чтобы добраться до места и как следует обо всём подумать.

Сейчас Серафима просто изображала обычную горожанку, из тех, что бредут куда-то по своим делам посреди ночи, ни на кого не глядя и никуда не торопясь. И только руки её слегка выдавали, потому что подрагивали от общего напряжения, от всего того, что сейчас творилось вокруг и во что она по уши влезла.

Да уж. Скажи ей кто-нибудь полгода назад, что совсем скоро она будет утирать нос самому Серому Приказу, она бы ни за что не поверила в подобную глупость, да ещё и подняла бы говорившего на смех. И на то у неё нашлась бы целая куча причин. Во-первых, она и в принципе не лезла ни в какие разборки, а старалась держаться от людей подальше. А во-вторых – ну где она, а где Серый Приказ? Да и что им, такой серьёзной имперской организации, вообще делать в этом «прифронтовом городишке»? Они же больше по заговорам, да борьбе с вражеской разведкой.

Так что нет, ещё совсем недавно даже сама мысль о подобном показалась бы ей полной чушью, не стоящей и пары секунд раздумий. А потом в её жизни появился Артём, и всё разом перевернулось с ног на голову.

Из кабака на углу послышался пьяный хохот, и Серафиму невольно передёрнуло. До чего же она ненавидела этот город со всей его грязью, перегаром и вечно недовольными рожами, которые шарахались в сторону, стоило им только наткнуться на её фиолетовые глаза и непривычно длинные, заострённые уши.

Она прекрасно помнила, как в первый же год из-за этих ушей ей не давали прохода: эльфийка, эльфийка, неслось ей вслед на каждом шагу, пока совсем ещё юной и зелёной первокурснице не пришлось силой, через лёд и боль, вколачивать в особо языкастых мысль, что они в корне не правы.

А потом, спустя целых три года, в городе объявился человек, который снова повадился то и дело поминать ей эти самые уши. Вот только делал он это так, что у Серафимы каждый раз теплело в груди. Что-то лёгкое и хорошее поднималось внутри от его слов, отчего хотелось улыбнуться и спрятать глаза. Рядом с ним она впервые за всю свою жизнь почувствовала себя красивой. По-настоящему красивой девушкой, которой эти самые ушки очень даже подходят.

Но дело было даже не в ушах и не в комплиментах. Артём вообще смотрел на неё иначе, чем весь остальной город: видел в ней не психованную ледяную ведьму, от которой надо держаться подальше, а кого-то, в кого стоит верить. А за таким человеком, как однажды поняла Серафима, пойти-то можно хоть на край света.

Оттого и затею Артёма перевернуть весь этот город с ног на голову она встретила с большим воодушевлением. Знать бы только тогда, во что это воодушевление в итоге выльется…

В этот самый момент из кабака вывалились двое мужиков, и Серафима тут же натянула капюшон пониже и чуть прибавила шагу. Ей сейчас нельзя было привлекать к себе лишнее внимание.

– Эй, красотка! – окликнул один из них с пьяным хохотком. – Чего одна бредёшь? Промокла небось вся до нитки. Айда к нам, мы тебя живо согреем!

Вместо ответа Серафима молча отдёрнула мокрый рукав, оголила запястье с печатью и коротко её зажгла, так что по тёмному переулку скользнул холодный голубоватый отсвет с игольчатым узором.

И этого хватило с лихвой. Слишком уж хорошо в Сечи знали этот свет, на который моментально реагировали даже самые буйные ходоки. Никто не хотел связываться с Ледяной Озёровой, уж больно скверная у неё была репутация. К примеру, большинство считало, что особо настойчивые ухажёры вполне рисковали уйти после «свидания» с отмороженными причиндалами. Что, в целом, было недалеко от истины.

Так что мужики моментально заткнулись и поспешили скрыться за дверьми кабака.

– Идиоты, – раздражённо бросила им вслед Серафима и ускорила шаг. Надо было поторопиться.

Вот только стоило неприятной встрече остаться позади, как мысли, словно того и ждали, тут же снова потекли к нему. Опять. Достаточно было ослабить хватку хоть на секунду, и всё неизменно скатывалось в одну и ту же колею, к одному и тому же наглому спокойному лицу. К человеку, который не испугался её холода и прошёл сквозь него, как сквозь распахнутую дверь.

Три года Серафима возводила вокруг себя стену, по камешку, по льдинке, а он пришёл и играючи её снёс, будто её там отродясь и не стояло. И впервые в жизни она позволила себе подумать, что рядом с кем-то можно больше не держать оборону. Что можно наконец выдохнуть, опереться на чужое плечо и хоть ненадолго побыть слабой, зная, что за твоей спиной кто-то есть.

Вот только за это самое чувство приходилось платить страхом.

А боялась Серафима сразу нескольких вещей. Боялась, что однажды Артём узнает, что ей подсказали, как его заполучить, узнает, чьих это рук дело, и решит, будто она оказалась рядом с ним не случайно. И вот тогда он её бросит. Бросит за то, что врала, за то, что такой девушке нельзя доверять, за то, что так и не набралась смелости рассказать ему правду.

Но ещё сильнее она боялась другого. Что рано или поздно рядом с Артёмом появится другая девушка, которая окажется и сильнее, и увереннее, да вдобавок ещё и с куда более благородной кровью, а ведь для Великих Домов это едва ли не самое важное.

Да, допустим, сейчас Артём и отгородился от рода Морнов, вот только кто сказал, что так будет всегда? Семья – это ведь совсем другой уровень, родная кровь, а её ничем не перебьёшь. И что бы там ни было между ним и Серафимой, против такого ей попросту нечего поставить. Куда ей тягаться с целым родом, когда она всего-то девушка, которая хочет быть с ним рядом.

От этих мыслей её и пробрало холодом, да таким, что собственному льду впору позавидовать, так что Серафима мотнула головой и отогнала наваждение. Дура. Стоит тут, под дождём, и накручивает себя на пустом месте, вместо того чтобы делать дело.

А потому она свернула за гору пустых бочек и наконец-то вышла к нужному месту.

Впереди, шагах в тридцати, за серой пеленой дождя тускло желтели два фонаря над длинным приземистым зданием. Это и были казармы городской стражи, то самое осиное гнездо, из которого по первому же тревожному свистку вываливала добрая половина всех вооружённых людей Нижнего города.

Серафима отступила в тень под навес напротив, вжалась спиной в мокрую стену и замерла, будто пережидала непогоду. Со стороны и не придерёшься – обычная девушка, которую ливень загнал под крышу. А на деле она встала ровно туда, откуда лучше всего просматривались казармы, и принялась ждать.

Благо ждать пришлось недолго.

На западе, в той части города, откуда она и пришла, ночь вдруг раскололась. Над тёмными крышами полыхнули первые вспышки заклинаний, выхватывая их из темноты, следом ударил чей-то крик, потом ещё один, и вот уже вся западная окраина зашлась рёвом, лязгом и топотом, и весь этот шум, наперекор дождю, покатился через спящий город сюда, к притихшим казармам.

Началось. Вот прямо сейчас, там, на западе, в самой гуще этой свалки, среди вспышек и криков был и он, и от одной этой мысли у Серафимы похолодело в груди, а сердце заколотилось часто и гулко, отдаваясь толчками в самое горло.

Она стиснула под мантией до того ледяные пальцы, что собственная кожа казалась чужой, и твёрдо, едва ли не по слогам сказала себе, что трястись будет потом. Когда всё закончится, когда они выйдут из этой заварухи живыми, вот тогда и можно будет хоть в голос реветь, хоть оседать спиной по мокрой стене. А сейчас нельзя, сейчас не время.

И пусть она до сих пор не знала толком, что он чувствует к ней и есть ли у них хоть какое-то общее завтра, зато другое она теперь знала твёрдо, без всяких «может быть» и «посмотрим».

Что любит его.

Серафима наконец-то призналась себе в этом. Пусть только в мыслях, пусть на одном адреналине, но призналась честно. И от этого вдруг стало легче. Страх, что всё это время сидел где-то внутри, разом притих, ужался и отступил, а на его место пришло ледяное спокойствие и упрямство.

И тогда всё сразу сделалось ясно, будто на неё снизошло озарение. Есть он. Есть его план. И есть она, которая в лепёшку расшибётся, но выполнит свою часть, чего бы это ни стоило.

«Ну что, Серафима, давай покажем им всем», – сказала она себе, и впервые за всю ночь губы тронула злая, азартная усмешка. Холод послушно качнулся в ладонях, отзываясь на это новое, незнакомое чувство.

Минут через пять со стороны главной улицы долетел дробный, частый стук копыт по мокрой мостовой, и к самым воротам, разбрызгивая лужи, на взмыленном коне вылетел всадник. Он осадил лошадь так резко и так зло рванул поводья, что та с маху присела на задние ноги и заскользила копытами по камню, а он, не дожидаясь, пока она выровняется, уже колотил кулаком в тяжёлую створку и надрывал глотку на весь переулок.

– Тревога! Общий сбор! Поднимай всех, живо!

За воротами тут же всё пришло в движение. Звякнуло железо, тяжело бухнул отодвигаемый засов, в подслеповатых окнах заметались, заплясали огни, и казарма загудела, заворочалась, как развороченный среди ночи улей.

Изнутри неслись топот десятков ног, ругань, лязг наспех расхватанного оружия, чей-то заспанный мат, грохот опрокинутой в темноте лавки – вся эта махина просыпалась, поднималась на ноги, наливалась злой суетой. Ещё минута, от силы две, и она лопнет, выплеснет наружу добрую сотню вооружённых людей, и вся эта орава чёрной волной хлынет на запад, прямо в спину Артёму и нашим ребятам.

Вот этого самого мгновения Серафима и дожидалась.

Она выступила из-под навеса на открытое место, под самый ливень. Холодные капли катились по лицу, стекали за шиворот, отяжелевшая мантия намокла и липла к плечам, а она стояла, не шевелясь, смотрела на мечущиеся за воротами огни и тихо, одними губами, говорила в дождливую темноту тому, кто был сейчас далеко и не мог её услышать:

– Не знаю, что будет с нами дальше… – голос предательски дрогнул, но она перевела дыхание и продолжила: – Но ты запомни, Артём. Куда бы ты ни пошёл, я пойду за тобой. До самого конца.

И в этот самый миг её фиолетовые глаза залило белой плёнкой.

Радужка светлела прямо на глазах, теряла цвет, наливалась изнутри ровным белоснежным сиянием, пока от прежнего густого фиолета не осталось и следа, и на их месте застыли два пятна чистого зимнего льда. На тыльной стороне правой кисти проступил и медленно разгорелся узор печати, бледно-голубой, весь сложенный из тонких игольчатых кристаллов, и от него по коже потянуло таким холодом, что капли дождя на пальцах схватывались инеем, так и не успев скатиться. И весь страх, вся тоска, вся накопленная за последние дни злость на саму себя разом качнулись куда-то вниз, перелились в руки и попросились наружу.

Серафима развернулась лицом к воротам, опустилась на одно колено прямо в ледяную лужу и вжала обе ладони в мокрую брусчатку.

От её рук во все стороны метнулся иней.

Он побежал по камню живой расходящейся коркой, обгоняя сам себя, и всё, чего касался, на ходу белело и стекленело. Лужи застывали гладкими зеркалами, так и не успев пойти рябью под дождём, тонкая водяная плёнка поверх камня смерзалась в скользкое стекло, и вся улица перед казармой за какие-то пару ударов сердца оделась в ровную блестящую наледь. Лёд дотёк до самых ворот, заполз в щели под створками, растёкся по каменному порогу и замер там, поджидая выбегающих солдат.

Благо долго ждать ему не пришлось.

Ворота с грохотом распахнулись, и первый гвардеец, здоровенный заспанный детина, вылетел из них наружу на полном ходу. Подошвы его сапог встретили лёд, ноги тут же поехали куда-то вбок, детина взмахнул руками, на один нелепый миг завис в воздухе почти горизонтально и со всего маху грянулся спиной о камень, так что из него с шумным хеканьем вышибло весь воздух. Подняться он уже не успел.

Следом за ним, ничего не разбирая в темноте, вывалился второй. С разбегу споткнулся о первого, кубарем перелетел через него и пропахал носом по гладкому льду. Сверху на обоих тут же обрушился третий, за ним ещё двое, и вся эта лавина тел, ругани и мелькающих сапог сбилась прямо в воротах в одну барахтающуюся, отчаянно матерящуюся кучу.

Те, кто бежал сзади и успел разглядеть свалку, силились притормозить и упереться. Да только напирающие из глубины казармы товарищи толкали их в спину, и ледяной каток исправно валил с ног всех без разбору.