355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Есин » Твербуль, или Логово вымысла » Текст книги (страница 8)
Твербуль, или Логово вымысла
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 17:50

Текст книги "Твербуль, или Логово вымысла"


Автор книги: Сергей Есин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

– В этой комнате много чего случалось непонятного. Может, потому, что рядом с ней, в закутке, в перестройку работал валютный пункт.

– Запах денег действует на все губительно, – философски углубил предположение Богдан. Он тоже писал прозу и оттачивал на товарищах спонтанно рождающиеся сентенции. Но, выпустив на волю замечательную фразу, Богдан тут же добавил: – Это мое, не трогай.

– Нам чужого не надо, – привычно ответил Саня и перевел разговор из возвышенно-творческого в рабочий план: – А утренний обход ты уже сделал?

– Платоновский флигель я весь обошел, когда запускал уборщиц. А центральный корпус еще не успел. Я с вечера там был, – тянул Богдан и внезапно оживился: – На втором этаже на кафедре творчества был небольшой выпивон, видимо после защиты дипломов. Бутылки я, как обычно, убрал, стаканы помыл, одноразовые тарелки выбросил. Запах, правда, остался. Форточку поэтому не закрывал. И что, ты думаешь, я там нашел?

– Презерватив?

– Презерватив нашли на кафедре классической литературы два года назад. Еще когда милиция нас охраняла. Профессуру потрясло, что мент выбрал для развлечения тот самый диван, на котором, по слухам, родился Герцен, и его выгнали. Так что угадывай дальше.

– Недопитую бутылку?

– Такого в Лите просто не может быть. – Глазки Богдана за стеклами очков заблестели трогательным ностальгирующим светом. – Недопить – это как недосрать перед походом в кинотеатр на двухсерийный фильм. – И он опять повел в сторону Сани предостерегаюший взгляд. – Ты даже не представляешь, что они позабыли? Не что-нибудь важное, не рукопись собственной диссертации или недописанной главы из очередной книги, а всего-навсего старенький с магнитными пленочками кассетник.

– Ты хоть убрал ценную вещь кому-нибудь в стол? А то потом на нас станут грешить.

– Убрать-то я убрал, но сначала послушал. Всю ситуацию я моделирую так. – Тут Саня понял, что умненький Богдаша решил рассказать ему сюжет своего будущего сочинения. Сам он уже влез в штаны, сменил футболку на форменную синюю рубашку с галстуком и, налив из пластмассовой бутыли отстоявшуюся воду, "вздул" электрический чайник. Богдан продолжал: – Устроила, значит, наша доблестная профессура маленький сабантуйчик. А много ли старым джентльменам надо? Выпили, закусили, чем Бог послал, перешли к разговорам, а потом к художественной самодеятельности. Кто-то вынул старенький плеер и поставил выбивающие слезу протяжные песни. Замечательно. Потом решили спеть хором и сделать запись. Спели два куплета, кстати, очень неплохо. Потом оставили это непрофессорское дело и заговорили о завтрашней, то есть сегодняшней, защите дипломов. Но магнитофон-то не выключили. Я так его и нашел среди горбушек хлеба и ломтей грудинки. Лежал на газетке, так сказать, "одинокий голос человека". И там, Саня, кое-что сказано о твоей подруге. Ты обязательно должен это послушать.

– А не врешь ли ты все, дорогой Богдан? – внимательно выслушав своего сменщика, пустился в свою очередь рассуждать Саня. Тем не менее сердце у него тревожно колыхнулось. – Очень все это напоминает недавний телевизионный сюжет, когда во время Петербургского саммита глав восьми государств случайно оказался включенным микрофон возле президента Буша. Много интересного тогда публика услышала. Признайся, что на мне пробуешь очередной свой рассказик?

Но Богдан на этот раз был загадочно тверд:

– Жизнь всегда подкидывает новые сюжетные решения. Я бы на твоем месте мимо такого не проходил. Сейчас будешь запускать уборщиц в центральный корпус, и все там услышишь...

– Хорошо, я пошел, – сказал Саня.

Он любил это здание в одинокие утренние и вечерние часы. Ему всегда казалось, что оно дышало, было подвижным, отовсюду слышались голоса и везде виделись тени давно ушедшей жизни. По опыту начинающего писателя он уже знал, что не нужно отказываться ни от чего, что предлагает судьба. Писателю вообще следует, не сопротивляясь, отдаваться течению, лишь подруливая иногда. Кто знает, где ты потеряешь и где найдешь.

– Тогда бывай, Саня. Я поехал в общежитие, у меня курсовая еще не готова. – С этими словами очкарик скинул форменную куртку с бейджиком "Охранник Богдан", аккуратно пристроил ее на крючок и растворился в утренней Бронной.


Глава четвертая. Дети подземелья

Итак, я решила повременить со своей общей материализацией, чтобы, все еще невидимой, без помех обозреть, может в последний раз, дорогие мои подземные окрестности. Постараюсь побольше запомнить и ничего не пропустить. Кто знает, где, что и когда пригодится? Я же не собираюсь оставаться на всю жизнь путаной. Ах, какой почтенный синоним подобрало время для презрительного слова «проститутка». Может быть, я действительно еще в аспирантуру поступлю и, закончив, стану читать студентам лекции. Чего время и возраст с нами не делают! Роскошная дама, подчеркнуто добротно и изящно одетая, объясняет студентам особенности периодизации советской литературы. Каково? Разве кто-нибудь посмеет тогда что-то нескромное подумать! Костюм делового покроя из хорошей материи, итальянские туфли на высоком каблуке, на шее нитка природного жемчуга. На шее же платочек, прикрывающий еле видимые складочки. И что, в этих жемчугах и костюме от лондонского портного я попрусь в подвал, за справками и уточнять детали? Да и кому после тридцати лет я и под сводами-то буду нужна. Писатели, даже совершенно дохлые, народ ндравный и предпочитают самую нежную, молочную телятинку. К этому времени они найдут себе новую доверенную волшебницу. Смотреть, выдумывать, пробовать надо прямо сейчас. Совершим последний сокрушительный налет на сокровищницу знаний.

Но что это? В самом уголке, под трубой, которая идет от единственного на все заочное отделение туалета – в хозяйственной части, естественно, свой туалет и запирается на замок, не дай Бог студенческие отходы смешаются с высокородными бухгалтерскими, – итак, под трубой вдруг вижу не замеченный мною прежде маленький, похожий на могильный, холмик с занятной надписью на дощечке: "Кафедра литературного мастерства". Так на рассаде в теплицах иногда пишут сорт помидоров. Рассортировали, с гордостью подумала я, наших литведов даже отдельно выделили. Какой улов! Какие интеллектуальные богатства, какие немыслимые кладовые сокровенного открылись и идут в руки!

Подлетаю, еще невидимая, таинственная, осторожно стучусь наманикюренным ноготком по табличке над братской могилкой. Тук-тук, кто в тереме живет? И здесь же перед моим внутренним, как пишут в старых романах, взором появляется некий быстро перелистывающийся каталог. Подобно тому, как в аэропортах раньше действовала доска объявлений: много-много табличек, которые листала электронная сила. О чем спросить? Какую вызвать из теней первой? Кого назвать? На чем сосредоточиться? В конце концов, на каком периоде литературы остановиться? Эти ученые покойники ведь всё знают, во всё сунули свои носы. Легенды повествовали, что совсем еще недавно в партийном бюро института, в его забронированном, как танк, сейфе, хранился богатейший архив. Такое неимоверное количество решений, жалоб и кляуз преподавателей друг на друга, доносов и анонимных писем, что можно было бы составить потайную историю литературы. Но разве кто-нибудь из анонимщиков или жалобщиков, особенно ныне еще живущих, не помнил, что и когда он написал? Помнил и, как кролик перед удавом, замирал от ужаса расплаты. И вот в самом начале "перестройки" писатели, быстрее других сообразившие, куда "пошел процесс", с невероятным энтузиазмом и воодушевлением, при редчайшем взаимном согласии все бумаги, для истории не менее драгоценные, чем рукописи Пушкина или Гоголя, сожгли, или, не глядя, выбросили на помойку. Все сгинуло, исчезло, растворилось в суете дней. Но теперь передо мной как бы появились контуры всплывающей из воды Атлантиды: может быть, хоть наводочку покойники дадут?

Однако только захотела я из своего волшебного мыслительного табло выудить пластиночку с тяжелым, словно крепостная стена, словом "донос", остановить летящую крылатку электронной мельницы, как что-то во мне опять запротиворечило. Нет, оставим сегодняшнее, суетное, хотя и актуальное на завтрашний стабильный день, пусть еще отлежится, покиснет, спрессуется до монолита. Есть более существенное и, я бы даже сказала, вечное. Гоголь! Кто же опять запустил в меня этим именем? Какие открылись с ним бездны именно в нравах современной литературы и историографии! В памяти у меня был чей-то смутный рассказ о потревоженных в середине прошлого века кладбищенских останках великого писателя. Это ж надо было его нынешним собратьям по перу, так называемой совести эпохи, решиться – не в пример мне, якшающейся лишь с виртуальными тенями, – на кощунственное соглядатайство при ворошении усыпальницы гения и даже касаться святыни, его костей! Каким-то таинственным образом это тоже было связано с Литературным институтом. Как же могла я такое пропустить и сосредоточиться на мелких писульках друг на друга! Мистический писатель Гоголь и здесь возник. "Горьким словом своим посмеюся". Недаром, видно, эти слова пророка Иеремии высечены на его памятнике у дома, где сожжены "Мертвые души". Кто-то ведет меня по этому пути.

И тут же, не успела я про себя произнести это, столь дорогое для меня имя, вдруг, как черт из табакерки, появился на вершине могильного холмика невысокого роста человечек. Значит ждали? А может быть, здесь, как в кинотеатрах нон-стоп, все время идут, повторяясь, одни и те же ленты? А невысокий человек, в духе его эпохи, будто перед внесудебной "тройкой", зачастил без понуждения:

– Все расскажу, все расскажу. Общественность должна знать истину этого происшествия.

– Соврет, – раздался со стороны другого, соседствующего с институтским подвалом, театра имени Пушкина, басовитый голос. – Обязательно соврет.

Откуда такое недоверие? Первый персонаж был ладненький, как я уже сказала, невысокого росточка, тщательно одетый и с прекрасными манерами. Даже платочек торчал из нагрудного кармана пиджака. Что-то в его облике было даже смутно знакомое. Видела ли я его, или по рассказам бывалых людей этот образ таким сложился в моем сознании? Надо думать, надо вспомнить. Второго, по мере того как он проявлялся из таинственного морока, я узнала почти сразу. Это был легендарный ректор Лита Владимир Федорович Пименов. Портрет его висит и сейчас в коридоре на втором этаже. Тоже когда-то не только администрировал, но и преподавал, вел драматургию. За пытливый глаз, за хозяйственность, за начальственно внушаемый страх студенты называли его Боцманом. И здесь я, конечно, оробела. В историю института вписаны два легендарных ректора, но Пименов – это явление особенное, та еще эпоха.

Впрочем, у всех у нас, живых и мертвых писателей, разные критерии. Для одних Пименов – это человек, который выселил писателей из бывшего общежития на Тверском бульваре, а взамен, все перестроив и с истинно большевистским рвением все мемориальное стерев с лица земли, открыл учебный корпус заочного отделения. Писателей, которые зажились, а в основном их вдов и детей, – к чертовой матери! Следы и росписи Мандельштама на обоях комнаты и шкаф, в котором Андрей Платонов хранил свои книги, – к чертовой матери! Даже домовую книгу, где писатели как граждане были прописаны именно в этом помещении, – к чертовой матери! Этакий мифологический Давид Перестроитель. Для других же Владимир Пименов – человек с загадочным прошлым: еще до того как стал ректором, он закрывал Камерный театр, поэтому имя его навсегда вошло в театральные росказни. Ну, этот-то, подумала я, все знает и обо всем. Но кто же первым возник из братской могилки?

– Соврет! – повторила привыкшим командовать голосом тень ректора Пименова. – Я обязательно все навру, когда возьмусь рассказывать, как закрывали Камерный театр, а Владимир Германович насочиняет, когда примется излагать, как он с группой писателей вскрывал могилу Гоголя.

Боже мой, подумала я в знобком восторге, что я сейчас услышу! Но, по опыту знаю, расслабляться не следует. Мне сейчас, главное, проявить легкость, сексапильность и искренний интерес. Под это дело ни одна тень не выдержит, будет говорить правду. Одновременно меня порадовала догадка, что вторая тень – это некогда очень популярный писатель Лидин, в свое время, председательствовавший в Лите в государственной экзаменационной комиссии.

– Отчасти, отчасти Лидин, – пробасила тень Пименова, которая, конечно телепатическим образом, прочла мои мысли и даже, не требуя полной материализации – но отчасти и Гомберг.

– Да, да, надо обязательно раскрывать псевдонимы! – каркнул кто-то в поддевке и смазных сапогах, выскользнув из братской кафедральной могилы. – Расплодились и все выдают себя за русских писателей.

– Цыц! – грозно рявкнул ректор. – Сколько же и в литературе неудачников-шовинистов!

В мгновение ока сапоги утянули поддевку за собой обратно внутрь холмика. От быстрого этого движения над полом поднялось крошечное облачко пыли. Кто это был, мне теперь никогда не узнать.

– Просто покоя нет от так называемых "патриотов", – снова пробасил легендарный ректор; я отметила про себя, что сказал он это, как говорится в театральном мире, а парт, недаром столько лет преподавал драматургию. – А вы разве, милочка, не знаете подробностей перезахоронения праха Николая Васильевича Гоголя в советское время? – Я тут же подумала, как ректор меня увидел без полной материализации? Потом вспомнила, что Пименов, по легендам, знал всех до одного студентов Лита в лицо и по имени. Значит, своим привычкам не изменил и, возможно, до сих пор следит за всеми пополнениями кадров и студенчества через собаку отдела кадров Музу. Уловив в моем лице некоторую растерянность, по педагогической привычке стал меня совестить: – Стыдно, стыдно. Но мы сейчас этот пробел закроем. И поэму Андрея Вознесенского не читали? Какой конфуз! Я вас представлю Владимиру Германовичу Лидину, и он вам все расскажет. Из купеческой семьи, но образованнейший, между прочим, человек. Еще до революции учился в знаменитом Лазаревском институте восточных языков, окончил и юридический факультет Московского университета. Восемьдесят пять лет свет коптил, столько всего понаписал, но все сгинуло, а теперь у нас здесь ведает рассказами и... баснями. Знаменит, конечно, тем, что участвовал в этом вскрытии могилы. Приоритеты в жизни, как и в литературе, меняются. Один останется знаменит своим романом, другой – доносом или какой другой подлостью. Очень был, особенно к старости, человеком разговорчивым. Я ему всегда говорил: не разводите на кафедре тары-бары, а он все красовался перед коллегами, вот и наболтал лишнего.

– Ну, что здесь интересного или выдающегося? – закокетничал старый писатель. Видно, юридическое образование дало ему знание всех лазеек и тонкостей смыслов. – Да, участвовал, даже фотографировал, потому что без фотоаппарата в то время из дома не выходил. Да и в чем мы виноваты? Советское правительство решило организовать в Даниловом монастыре, где захоронены были некоторые выдающиеся деятели русской культуры, приемник для несовершеннолетних правонарушителей. Благородное дело! Чтобы освободить территорию, было решено перенести некоторые прахи, в том числе писателя Гоголя, поэта Языкова и философа Хомякова – заметьте, все славянофилы и все заигрывали с православием – на Новодевичье кладбище.

Ну, этой-то модой переносить и реконструировать, подумала я, Пименова не удивишь. Примеры были: сам Лазарь Моисеевич Каганович ретиво курировал план реконструкции Москвы. Могли бы и вовсе докурироваться. Только принципиальная неуступчивость архитектора Барановского спасла от сноса храм Василия Блаженного на Красной площади. Лазарю подражали. Александр Сергеевич Орлов и Зоя Михайловна Кочеткова очень серьезно, с деталями, преподавали нам в институте историческую науку, рассказали об этом.

– Мне позвонила по телефону, – продолжал давно умерший профессор – научный сотрудник Исторического музея Мария Юрьевна Барановская, супруга известного архитектора: "Завтра на кладбище Данилова монастыря будет вскрытие могилы Гоголя, – сказала она мне. – Приезжайте". В те времена много разных вскрытий происходило, мощи в церквах и монастырях обнажали. Я, конечно, присутствовал, потому что такой случай упустить было невозможно.

Не зря ректор, материализовавшийся со стороны бывшего Камерного театра, сказал, что к старости профессор Лидин стал болтлив. Вот и сейчас он, кажется, начал заговариваться, молоть что-то лишнее:

– Недавно я пересматривал шестой том сочинений Пушкина в издании Брокгауза-Ефрона и наткнулся на статью некоего В.В. "Обнажившийся гроб Пушкина". Мне показалось существенным – как же эти старые, дореволюционной закваски, джентльмены подбирают слова! Как за ними умеют спрятать суть! – показалось важным и существенным оставить документальную запись о схожем событии – о перенесении праха другого великого писателя, Гоголя.

– А о том, как писатели этот прах растрясли, вы в своем увраже не сообщали? – пробасил хозяйственный ректор по прозвищу Боцман. Видимо, и в советское время всеобщее воровство было жгучей проблемой, и старый театральный критик настрадался, возглавляя даже такое интеллигентное заведение, как Лит. Говорят, мебель антикварную из института при нем растащили. Но я знала также, что если человек начинает откровенно болтать, сбивать его не следует. Поэтому с подчеркнутым вниманием, лестным для мертвого собеседника от вполне живой девицы, сразу оседлала волну:

– Ну, а как это происходило? Кто при этом присутствовал?

– Вот-вот, это очень интересно, – пробасил опять ректор. По всему было видно, что ректор знает о каких-то неожиданных фактах. – Описали ли вы все подробно в своих воспоминаниях?

– Конечно, точность в этих вопросах – наш долг. Сначала я рассказал, как вскрывали могилу Хомякова. Там было два гроба, один в другом: первый цинковый, второй дубовый. Я все аккуратно фотографировал, потому что по привычке захватил с собою фотоаппарат. В то время мы все увлекались фотографированием. Потом вскрыли могилу Языкова. Если останки Хомякова были хорошей сохранности, – был покойный в казакине, коричневой поддевке, какую обычно носили славянофилы, брюки вправлены в высокие сапоги, нимало не истлевшие, – поэтому эти останки, подняв за плечи и ноги, переложили в другой гроб целиком, ничего не нарушив, то от Языкова остались только разрозненные кости скелета и череп с очень здоровыми крепкими зубами. И здесь я все сфотографировал, мои снимки были единственными.

Мне чуть ли не стало плохо, когда я представила припрыгивающего возле могил пятидесятилетнего писателя, изгибающегося, чтобы взять повыразительней ракурс, и рассматривающего останки своих собратьев по перу. Даже заметил, какие были зубы у трупа. Дантист несчастный.

Опытный ректор снова прочитал в моем сознании сомнения и шепотом съехидничал:

– Должно быть, недаром написал он в свое время повесть "Могила неизвестного солдата" и роман "Отступник".

Интересно, так же не любили друг друга эти деятели культуры при жизни, или после смерти их отношения обострились? Что-то во всей этой рассказанной истории было гнусное и нехристианское.

Тут же я вспомнила, как год назад я была на отдыхе в Египте с не очень молодым, но похотливым "папиком". Чего здесь стесняться, дело обычное, пожилой богатый мужчина хотел бы, чтобы кто-то ночами грел его в постели, а молодая девушка хотела полежать на почти экваториальном солнышке, купаться в парном море и осмотреть некоторые древние достопримечательности. Если что-то и было еще фривольное, а так – сплошной эскорт с оттенком вполне невинного петтинга. Не мыло, не измылишься. Саня был в курсе и знал, что я храню ему духовную верность.

Среди намеченных к осмотру достопримечательностей числился и Каирский музей. Побродили мы по музею с милым моим папиком, повидали драгоценности и старинную скульптуру и на выходе обнаружили некое отделение, куда пускали за специальную плату. Это были залы мумий. У них там большая коллекция сушеных покойников в гробах и без, лежат рядами. Папик из любопытства пошёл; он бизнесмен, ему все интересно, а я отказалась. Ведь когда-то каждая нынешняя мумия была живым человеком, и этот человек любил, переживал, молился богам. Я очень боялась смотреть на этих древних покойников, потому что не хотела нанести какое-то повреждение своей душе. Только не говорите, что это душа проститутки, это еще и душа писательницы.

А тем временем бойкая и обаятельная тень писателя Лидина продолжала:

– Могилу Гоголя вскрывали целый день. – Перекладывая его рассказ, я опускаю такую подробность, как устройство склепа, в котором находился гроб Гоголя. Это все можно прочесть в соответствующих справочниках, в частности в книгах "Российского архива", который издает замечательный ученый Алексей Налепин; по крайней мере, его бескорыстными советами я пользовалась, когда писала курсовую работу.

Но пусть дальше говорит сама писательская тень:

– Работа в склепе затянулась; настали уже сумерки, когда могила Гоголя была наконец вскрыта...

– Сумерки – замечательное время для грабежа, не правда ли? – почему-то очень даже весело вставил реплику в слитный рассказ писательской тени другая тень, бывшего ректора Литературного института. Я бы сказала, что писательская тень здесь немножко передернулась, но, тем не менее, весьма живо продолжала. Джентльмены умеют держать удары в словесных схватках.

Тут я, естественно, подумала, что, наверное, много мороки было со знаменитой "Голгофой" – многопудовым камнем, накрывавшим могилу. Это целая история, хорошо известная даже начинающим литературоведам и историкам литературы. Камень, по преданью, нашел в Крыму Иван Аксаков, из семьи известных славянофилов, и долго вез лошадиной тягой в Москву. Так изначально и предполагалось – на могилу писателя, как символическое напоминание о муках Христа. На камень потом поставили небольшой металлический крест. Столько разных символов и легенд связано с именем Гоголя. Я думаю, что крымский камень – "Голгофа" еще всплывет у меня в повествовании. Но пока я внимательно слушала виртуального рассказчика.

– Верхние доски гроба прогнили, но боковые, с сохранившейся фольгой, металлическими углами и ручками и частично уцелевшим голубовато-лиловым позументом, были целы.

У меня всегда были подозрения, что писатели, этот тонкий народ, как-то особенно относятся к смерти. С одной стороны, они бестрепетно копаются в деталях мертвецких дел, словно бы веря в собственное бессмертие, с другой – может, они просто некрофилы, и разбор по косточкам могил и гробов коллег доставляет им чисто утилитарное удовольствие. Иначе откуда такая любовь к подробностям? Но, возможно, здесь лишь извечная страсть писателя к бытовой точности.

– Сейчас мы дойдем и до точности, – опять вырвал у меня из сознания последнее соображение едкий ректор и сразу же его прокомментировал. Мне показалось, что в его умершем голосе ощущался даже сарказм. Но разве по лицу бывшего партийного работника что-нибудь прочтешь? Вот кто умел хранить тайны! Но все равно, разве царицей литературы не является точность и деталь, как царицей доказательств, по мысли знаменитого правоведа сталинской поры Вышинского, было признание. А вот если бы, кощунственно подумала я, высечь плеткой какой-нибудь из этих вот трупов, он бы мог признаться? И, пропустив, к сожалению, несколько слов, я снова превратилась в сплошное внимание.

Между тем голос давно умершего и забытого писателя разрастался и достиг даже некоторого пафоса. В свое время картина разрытой могилы так, видимо, глубоко и живительно на него подействовала, что, чувствовалось, минувшее до сих пор стоит перед его глазами. А что может быть крепче и сильнее эмоциональной памяти? Я даже удивилась, почему покойный Владимир Германович не продолжил свой удивительный монолог стихами.

– Весь остов скелета был заключен в хорошо сохранившийся сюртук табачного цвета. Под сюртуком уцелело даже белье с костяными пуговицами; на ногах были башмаки, тоже полностью сохранившиеся; только дратва, соединяющая подошву с верхом, прогнила на носках, и кожа несколько завернулась кверху, обнажая кости стопы.

– Вы заметили, дорогая, – бывший ректор властно, одним мановением руки остановил монолог словоохотливой тени, чтобы сообщить мне еще одно свое сокровенное соображение, – как поразительно точно и живописно рисует общую картину эксгумации наш писатель? В Литературный институт никогда не брали преподавателей без "изюминки". Все они у нас в чем-то замешаны, не правда ли, Владимир Германович? Но мы не станем детализировать. Только скажите, дражайший коллега, а как вокруг этих раскопок вел себя народ?

Я предчувствовала, что под словом "народ" собеседники подразумевали разное. Во всяком случае, тень популярного в советское время рассказчика от прямого ответа ушла, предпочитая несколько своеобразный тон:

– Народ не безмолвствовал. Когда открыли гроб, Мария Юрьевна Барановская горько заплакала. Один из присматривавших за вскрытием энкаведешников сказал своему коллеге: "Смотри, вдова-то, вдова как убивается!"

– Отшучиваетесь? Но мы еще вернемся к этому вопросу. Продолжайте. Ирония, кстати, обессиливает литературу.

В последнем указании Боцмана прорезался металл. Я подумала: сложные отношения у преподавателей, что в жизни, что после смерти. В чем-то они все время друг друга подозревают.

– Башмаки на покойном были с очень высокими каблуками. Приблизительно четыре-пять сантиметров. Это дает основание предполагать, что Гоголь был невысокого роста.

И тут над маленьким могильным холмиком повисла решающая пауза.

– А что еще можно нам предположить? Вы, кажется, даже упомянули об этом "еще" в своем мемуаре, многоуважаемый Владимир Германович?

– Ну да, ну да, – с большой готовностью подтвердила писательская тень, – чего же тут скрывать, если все знают. Я позволил себе взять кусочек сюртука Гоголя, который впоследствии искусный переплетчик вделал в футляр его первого издания "Мертвых душ"; книга с этой реликвией, кажется, до сих пор находится в библиотеке моих наследников.

– Значит, все ж таки пограбили покойничка? – удовлетворенно подытожил ректор самым невинным голосом, и от этой трактовки случившегося я содрогнулась. Но какой писатель употребил бы деликатные словечки – "позволил себе взять"! О богатый русский язык, сколько, оказывается, эвфемизмов у слова "воровство". Я представила себе глубокий сумерек на монастырском погосте и остервенелого литератора-фотографа, с треском отрывающего лоскут материи с костюма, в который был одет скелет. Не раздался ли в этот момент раскат грома, не сверкнула ли молния, и не возник ли некто с рогами и хвостом в кладбищенских кустах сирени? Но мои предположения оказались слабым отблеском действительно произошедшего в дальнейшем вокруг могилы Гоголя. Жизнь всегда богаче любой фантазии.

Теперь ректор уже обращается ко мне:

– А вы что же, миленькая, поверили всему рассказанному этим молодящимся вертопрахом? Чему вас, собственно, в нашем вузе учили? Все, что говорят писатели, надо делить на три. Они как сумасшедшие, которые, разума не имея, мелют что хотят, но при этом всё только в свою пользу. Талантливые, в общем, люди. А теперь, дорогая, вспомним, что же рассказывал этот милый старичок о том же событии на кафедре в Лите своим коллегам. Занятная получится картина.

– Да, да, занятная! – тут же запрыгали карликового роста вертлявые человечки вокруг все того же могильного холмика. – Нам Владимир Германович совсем не так рассказывал.

Все такие маленькие и ладненькие, но все такие важные и величественные. Просто какие-то гномы, заседающие в темном подполье. Я догадалась, что это тени прежнего профессорско-преподавательского состава, которые сейчас уточняют данные коллеги, сверяя со своей памятью. Это и понятно, всего сразу не вспомнишь. Как же, наверное, самозабвенно он витийствовал, наш профессор, сидя за круглым столом в кабинете кафедры и попивая на глазах у младших и менее знаменитых товарищей ароматный чай из хрустального стакана. Такие эти гномики были ретивые, так соскучились по живой речи, что перебивали друг друга и связный рассказ составлялся с большим трудом. Но все требовали точности... Все помнили, как Владимир Германович подавал эксклюзив. Не трепи лишнего!

Во-первых, выяснилось, что на этом торжественном перезахоронении был еще ряд писательских персон, о чем рассказчик почему-то умолчал. Славой не хотел делиться? Я успела запомнить только несколько фамилий, а вообще-то любопытствующих было что-то около тридцати человек. Но абсолютно точно присутствовали: Юрий Карлович Олеша, творец романа "Зависть"; "Бронепоезд 14-69" представлял его автор, Всеволод Вячеславович Иванов; наблюдал за картиной знаменитый поэт и острослов Михаил Аркадьевич Светлов, "Каховка, Каховка, родная винтовка..." Ай да писатели! Ведь именно для того власть их всех возле развороченного склепа собрала, суетливых рабочих классиков и попутчиков пролетариата, чтобы их именами прикрыться.

Во-вторых, сразу же, как только открыли гроб и все увидели великого покойника, на некоторых присутствующих сошло какое-то затмение. Надо полагать, что энкаведешникам, которые посочувствовали "вдове", все эти раритеты в виде мослов, сапог и клочьев еще не истлевшей до конца одежды были просто ни к чему. Что они в этом понимали? Другое дело – товарищи писатели. Эти сразу смекнули, возле какого ходят антиквариата. Как теперь было бы интересно установить, кто из писателей что стянул, ограбив покойника? Так на всех очевидцев нашло некоторое затмение, или рогатый господин, скрывавшийся в кладбищенских зарослях, руководил только писателями? И кто первым протянул руку и схватил?.. Маленькие человечки, со слов своего коллеги, какие они запомнили, взахлеб уверяли, что, кроме "куска жилета табачного цвета" с груди, из гроба Гоголя утащили ребро и берцовую кость и – опять-таки, по словам самого Владимира Германовича, – даже сапог. Какой грустный и печальный секонд-хенд...

И как обидно бывает для литератора не иметь возможности полно закончить, или скруглить, эпизод. У меня такая возможность, к счастью, есть. Извлеченные из могилы предметы стали преследовать писателей-грабителей. То одному снятся видения, то другой беспричинно начинает выть на луну. Говорят, энтузиасты-гробокопатели, измучившиеся психическим давлением, какое на них оказывал покойник, сговорились и в одну прекрасную ночь закопали все отчужденные у классика кости и предметы из гроба в его новую могилу на Новодевичьем кладбище.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю