Текст книги "Данилов 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Я заметил эту странность сразу, едва свернул в переулок с Малой Московской улицы: обычно в это время здесь уже крутятся люди, шныряет пацанва, стоит чья-то телега, но сегодня возле наших ворот не было ни души. Будто вымерло всё, даже вороны, эти вечные спутницы любого тульского захолустья, куда-то попрятались.

Я замедлил шаг, но не из страха, скорее из привычки не лезть с разбегу в неизвестность. Прислушался: где-то далеко, за домами, лязгал металлом завод, но здесь, в переулке, было тихо, слишком тихо, на мой взгляд даже слишком. Если бы я не знал, что мои парни должны быть здесь, решил бы, что кузница давно заброшена.

Я толкнул дверь, и мои опасения стали подтверждаться, стоило мне взглянуть на лицо Григория.

Он стоял в трёх шагах от меня, опершись на верстак, и смотрел на меня так, будто он пришёл сюда не с доходного дома, а с того света. У Гришки и без того лицо было довольно маловыразительное, но сейчас оно вообще напоминало дверь в хранилище банка: ничего не понятно, но ясно, что дальше не пройдёшь.

– Чего застыл? – спросил я, скидывая сумку с плеча и протягивая руку. – Вроде похороны отменили.

Гришка, в ответ на мою шутку, даже не улыбнулся, только мотнул головой в глубь кузницы. И я вдруг заметил, как побелели его костяшки рук на краю верстака. Парень словно готовился к драке сейчас, с утра пораньше, просто стоял и ждал, когда кто-то нападёт.

Я подошёл ближе и заглянул внутрь помещения, где сейчас царила полная темнота. Митька и Женька торчали у входа, и хмуро переглядывались. Женька крутил в руках молоток, и снова не как инструмент, а как оружие. Митька хмурился и покусывал губу, да так, что она уже начала кровоточить ещё незаметно для него самого.

Сиплого не было видно вообще, и это настораживало больше всего. Он всегда был где-то рядом, даже когда его не замечаешь, и раз уж он засел внутри, значит, дело дрянь.

– Ночью были гости, – негромко произнёс Гришка. Сказал спокойно, но я ясно различил, как хрипотцы в его голосе сейчас стало больше. Похоже, он не выспался, а скорее, вообще не спал, видимо всю ночь проторчал здесь, вглядываясь в темноту. Тогда понимаю, чего ему стоит просто стоять на ногах сейчас. – Вот такие дела.

Я встретился с ним взглядом, и следующие мгновения мы просто смотрели друг на друга. В его глазах я увидел то, чего раньше никогда не замечал: страх. Пускай не за себя, а за общее дело, за кузницу, за ребят, за то, что мы построили. Гришка боялся, что всё это может рухнуть в одну ночь.

Я не стал спрашивать «кто», «как» и «почему», просто кивнул и вошёл внутрь.

Адреналин уже разогнал лёгкую утреннюю сонливость, с каждым вздохом пульс нарастал, но я не позволял эмоциям захватить надо мной контроль.

Мыслить коротко, дышать глубоко. Во-первых, оценить потери, обстановку, угрозы, остальное подождёт.

Дверь кузницы была цела, хотя я, признаться, рассчитывал уже увидеть некие её разрушения. Я выискивал щепки, сбитый замок, но нет, всего-то свежие царапины на петлях. Кто-то пытался поддеть их монтировкой, и, судя по глубине рисок, пытался всерьёз, но доделать не успел.

– Внутрь не вошли, – подал голос Сиплый из темноты. Я невольно дёрнулся, чёрт, как он это делает? Он сидел на корточках у верстака, сжимая в руках молоток побольше Женькиного. – Сработало, командир, как ты и говорил.

Я мысленно потянулся к датчикам чужого присутствия. Все прочие, связанные друг с другом, отозвались вялым эхом. Получается: датчики замкнулись, глиняные «уши» за дверью сработали, «шёпот» в стенах активировался. Я представил, как это выглядело со стороны: ночь, тишина, злоумышленник лезет к двери, и вдруг стены начинают говорить, а воздух дрожать.

Испугался и убежал, конечно, убежал. Как и любой бы на его месте. Однако сам факт – он собирался сюда залезть…

Я обошёл кузницу: инструменты на месте, заготовки для заказов тоже. Даже каркас «Феликса» сиротливо торчит в углу, перемотанный проволокой. Даже ящик с мелочью, который мы нарочно не прячем, никем не тронут.

– Ничего не взяли, – подтвердил Гришка, заходя следом. – Но, думаю, это не последняя попытка.

– Думаешь? – я хмыкнул. Присев на корточки, я провёл пальцем по полу у порога. Свежие следы. Сапоги, большого размера, судя по глубине отпечатка подошвы на дорожке, их владелец весьма крупный человек. А вот и ещё, значит, был не один человек, а, минимум, двое. Один «работал» у двери, второй стоял на стрёме, чуть поодаль, и курил: я нашёл свежий окурок, примятый в землю. Папироска между тем дорогая, фабричная, такую местная шпана не курит.

Я поднял окурок и повертел его в руках.

– «Торговый дом Асмолов и К», – прочитал я тиснение на мундштуке. Такие в ларьках не продают, только в дорогих табачных лавках, за пачку таких папирос местный босяк полдня вкалывать будет.

– Хромой проверяет, – уверенно сказал Гришка. – Мы ему от ворот поворот дали, он теперь нюхает, можно ли нас на испуг взять.

– Может, и он, – я поднялся, отряхнул руки. – Вот только не похоже это на его шестёрок, слишком аккуратно работали. Да и папироса не дешёвая.

Я посмотрел на царапины на петлях, потом на окурок, потом снова на Гришку.

– Смотри, – сказал я, включая «дедуктивный метод». – Хромой бы прислал своих уркаганов. Те бы или выбили дверь с разбега, или дёрнули бы её кобылой, им ведь что главное? Быстрота и нахрап. А эти, – я показал рукой на дверь, – работали тихо. Монтировкой, аккуратно, без шума. Один страховал, другой дело делал, это тебе не уличная шпана, Гриша. Это люди с опытом. – Я протянул ему найденный окурок, – и с деньгами.

Гришка нахмурился, переваривая мою «лекцию».

– Думаешь, те самые «третьи»? – с сомнением спросил парень. – Ну, что тогда за кузницей следили?

– Возможно, – я спрятал руки в карманы. – Или ещё кто новый. Но факт номер один: нас прощупывают, аккуратно и профессионально. Если бы не мои «сюрпризы», они бы вошли, осмотрелись и, возможно, даже бы ушли. А так. Вылазка не удалась, да и поняли, что мы не лыком шиты.

– И что теперь? – Гришка сжал лопату ещё крепче.

– А вот теперь они будут готовиться серьёзнее, – я похлопал его по плечу. – И мы тоже.

Я снова посмотрел на петли. Испугались, но во второй раз могут и не сбежать. Во второй раз придут с фонарями, с ломами, и с людьми, которые не боятся шёпота в стенах.

– Ладно, проехали, – сказал я. – Работаем.

Я сел за верстак, достал чертёжную доску, карандаш, линейку. Руки делали своё дело, а в голове уже крутилась схема: «шёпот» – это психология, вещь нужная, но недостаточная. Когда противник наконец решит, что ему очень нужно попасть внутрь, он перешагнёт и через страх.

Значит нужно то, что сломает ему ноги.

Гришка молча положил передо мной ещё один карандаш, поострее, а сам встал за спиной, глядя через плечо. Остальные подтянулись и задышали друг другу в затылок. Даже Сиплый вылез из угла и теперь маячил тенью у двери.

Я чертил быстро, без остановок. Линии ложились ровно, будто я всю жизнь только и делал, что проектировал системы безопасности для кузниц в Собачьем переулке.

– Смотрите, – я ткнул карандашом в лист. – Будет два контура. Первый, понятно, магический. Глиняные «пищалки» мы уже поставили, теперь на каждый датчик будет приходится вдвое больше «голосов». Заодно добавим «кнопок» на земле, кто знает, а то в другой раз решат воспользоваться лестницей. Теперь, если кто-то подойдёт ближе, чем на пять метров, они сработают. Я их зациклил друг на друге по принципу наших «чудо-фонариков», внутреннего запаса хватит надолго, правда, только в режиме ожидания. Второй контур будет сугубо механическим. Тут без магических хитростей. Натянутые тросики от двери и ставен, ряд колокольчиков, всё это оставим пока, а в шкафу, где мы держим выручку… – я усмехнулся, – поставим защёлку по принципу мышеловки. Есть у меня тут одна крепкая кованая скоба… Тому, кто сунет руку в темноту, мало не покажется.

Я откинулся на спинку стула, посмотрел на схему и вдруг щёлкнул пальцами.

– А знаете, что ещё? – произнёс я задумчиво, формируя свою мысль. – Сделаем двойное дно.

– Это как? – подал голос Женька.

Я дорисовал ещё одну линию.

– Вот здесь, у входа, выкопаем небольшую ямку. Сантиметров двадцать-тридцать глубиной, прикроем листами железа, сверху песок, стружка, чтобы не видно было. Как дверки шкафа, только наоборот, засов изнутри держать будет, с двух сторон по тросику. Здесь находимся, зафиксировали дверцы, и хоть польку танцуй. Ушли, дверки разблокировали, наступишь, нога и провалится.

– И сломается? – Митька зловеще усмехнулся.

– Типун тебе на язык, – я строго покачал пальцем с самым серьёзным выражением лица. – Живому человеку и ноги ломать. Там третьего дня охотник медвежьи капканы приносил, говорит, пружины ослабли. Придется сказать, что один безнадёжно сломался, ремонту не подлежит, на запчасти пошёл. Скинем в цене малость, он ещё и в плюсе будет.

– А если вылезет? – Митька наморщил лоб.

– А для этих целей мы капкан хорошенько зафиксируем, – я потянулся за обломками арматур в углу, – И тогда обязательно познакомимся с нашим непрошенным гостем.

Гришка одобрительно хмыкнул, а я откинулся на спинку стула, и посмотрел на свою команду: глаза у них всех горели.

– Если магию подавят каким-либо образом, то сработает механика. Если механику обойдут, магия проснётся. И наоборот.

– А если они вместе придут? – спросил Женька.

– Значит, мы их встретим, – я захлопнул блокнот. – Всё, что озвучил, ставим сегодня же. И ещё одно…

Я намеренно выдержал паузу, заставив всех ребят напрячься.

– И ваше предложение о переезде… – я обвёл взглядом стены кузницы – давайте заодно займёмся перепланировкой, чтобы было где вас селить.

Парни радостно загалдели. Гришка хлопнул Митьку по плечу, Женька довольно ухмыльнулся, даже Сиплый, кажется, кивнул, во всяком случае, тень у двери шевельнулась.

Я дал им ещё пару минут порадоваться, пускай. Светлый момент на фоне утреннего дерьма, это то, что даёт людям душевное равновесие.

– Хорош скакать, – сказал я, когда эмоции пошли на спад. – Работаем. Сиплый, организуй доски и верёвки. Митька, проверь все крепления. Женька, отворяй ворота, мы работаем. Гришка… – я посмотрел на него, – Гришка, ты со мной, будешь думать, где нам ещё и вас расположить.

Стоило мне распределить, кто за что берётся, как вдруг Митька подскочил, словно его ужалили.

– Так! Сейчас! – выпалил парень и вылетел за дверь быстрее, чем я успел спросить «куда?».

– Чего это он? – Женька проводил его недоумённым взглядом.

– С Митьки станется – Гришка пожал плечами. – может, вспомнил, что забыл припаять какую-нибудь важную железяку, а может, просто решил, что в туалет пора.

Работа продолжилась. Я чертил схему размещения датчиков, Сиплый с Женькой таскали доски, Гришка молчаливо измерял углы, в которые я показывал пальцем.

Минут через двадцать дверь распахнулась, на пороге стоял Митька. Запыхавшийся, красный, рубаха выбилась из штанов, волосы торчали во все стороны. И в руках он держал… нечто.

– Это что? – первым спросил Женька.

Я присмотрелся. Это был щенок. Самый нелепый щенок из всех, что я видел в этой и прошлой жизни. Голова огромная, будто кто-то приклеил её от другой собаки, уши торчком, лапы тонкие, длинные, туловище как бочонок. Шерсть торчала клочьями, окрас, очевидно был рыжий с белыми пятнами (если отмыть покрывающую его грязь), и одно пятно закрывало глаз так, что пёсик выглядел вечным пиратом.

– Ты чего тут притащил? – Гришка подошёл ближе, рассматривая это чудо природы. – Это чьё?

– Моё! – гордо заявил Митька. – Точнее, наше. Ну, мастерской!

Сначала заржал Женька, звонко, заливисто, до слёз.

– Мить, это твой родственник? – выдавил он сквозь смех. – Морда так один в один!

– А лапы! – подхватил Гришка, тоже начиная улыбаться. – Ты глянь, как на ходулях!

– Ты с ним в цирке собрался выступать? – добавил Женька. – Или, может, балет?

Митька надулся, но щенка не выпустил. Тот, кажется, нисколько не обиделся на остроты и в его адрес, только болтал головой, и водил носом из стороны в сторону.

– Вы чего! – возмутился Митька. – Собака – это тоже наше лицо! Без собаки какая же мастерская? Вот всякая шпана и лезет! А с собакой вражина подумает: «Там собака, лаять будет, шум поднимет». Он у нас стражем будет!

– Стражем, – хмыкнул Гришка. – Этот? Он же и мышь не поймает.

– Подрастёт, и поймает! И вообще, зачем ему мыши нужны. Для этих целей нам тогда кот нужен.

Я смотрел на эту сцену и молчал. Понимал ведь, что должен сказать «нет». Лишняя обуза, шум, грязь, под ногами будет мешаться. Кормить, опять же надо, выгуливать, за ним убирать. Мы тут серьёзным делом занимаемся, а не зоопарк разводим. С другой стороны, в словах Митьки было своя, верная обывательская логика.

– Алексей Митрофанович, – Митька подошёл ко мне, с глазами щенячьими больше, чем у самого собакена. – Ну разрешите, а? Он хороший, он умный, я его уже проверил! Он даже не скулил, пока я нёс!

Щенок, будто поняв, что решается его судьба, повернул пиратскую морду в мою сторону, замер на мгновение… и икнул.

Женька снова заржал.

Митька поставил щенка на пол. Тот неуверенно переступил лапами, действительно, словно на ходулях, огляделся, принюхался… и поковылял прямо ко мне.

Подошёл и ткнулся мокрым носом в мою штанину. Поднял голову. Взгляд был преданный, немного грустный, как у всех бездомных тварей, которые только что нашли, кому можно довериться. И неожиданно лизнул мне руку.

– Ладно, – неохотно я и вздохнул. – Остаёшься.

Митька взвизгнул от радости громче любого щенка.

– Но! – Я поднял палец, и шум стих. – Чтобы он не мешался под ногами. И будку ему, там, слева от входа. И чтобы убирали за ним, для клиентов неприглядно будет видеть собачьи… Это ваша собака, вам и возиться.

– Сделаем! – хором ответили парни.

Щенок, почувствовав, что аудиенция окончена и судьба его решена положительно, важно, как маленький генерал, потрусил осматривать свои новые владения. Хвост, похожий на огрызок верёвки, гордо торчал кверху.

Работа закипела с новой силой. Если до появления щенка ребята просто выполняли задание, то теперь в происходящем появился ещё и некий азарт. Митька, как заправский архитектор, набросал на доске план будки с крылечком, с навесом, с подстилкой из тряпок.

– Ты ему ещё перила приделай, – хмыкнул Женька, но тут же принёс куски железа на крышу

Гришка достал откуда-то из закромов старую овчину, дырявую, но ещё годную, и кинул Митьке.

– Держи, постелешь ему.

Щенок важно сидел в сторонке и наблюдал за процессом, склонив несуразно огромную голову набок.

Когда будка была готова, Митька водрузил внутрь подстилку, и щенок, не заставляя себя долго упрашивать, залез внутрь, покрутился и улёгся, высунув морду наружу. Теперь он правда напоминал часового в будке. Очень смешного часового.

– Как звать-то его будем? – спросил Женька.

И тут же со всех сторон посыпалось:

– Барбос!

– Шарик!

– Гром!

– Хромой! – заржал Женька, и все подхватили, вспомнив нашего арендодателя.

Щенок на все предложения реагировал одинаково: мирно вилял хвостом, но ни на одну кличку не откликался.

– Начальник, – Гришка повернулся ко мне, – твоё слово решающее. Ты и назови.

Я попался в его «ловушку». Все теперь смотрели на меня, и даже щенок высунул морду и уставился на меня своими влажными глазами.

– Назову, – сказал я, выигрывая время. – Завтра. Сегодня пускай пообвыкнется. Работайте давайте, – я махнул рукой. – Назвать живое существо, это вам не мешок с гвоздями поднять.

Парни разошлись, а я ещё раз посмотрел на щенка. Тот уже свернулся калачиком и, кажется, задремал, положив голову на лапы.

– Как корабль назовёшь… – всплыла откуда-то из прошлой жизни дурацкая поговорка.

Я усмехнулся. Ладно, какая уже разница? Он уже здесь, и, кажется, он сам это отлично понимает.

Охранные контуры смонтированы и налажены, теперь мы готовы к новым ночным визитам. Конечно, лучше бы их не было. Убедившись, что все мои задумки должны сработать как надо, я попрощался с ребятами, вышел со двора, поправил лямку сумки и зашагал прочь.

Глава 12

Я толком не успел ещё отойти после событий в Собачьем переулке, а ноги уже несли меня к проходной. Вахтёр на входе, старик Филиппыч, который обычно любил потрепаться о политике и погоде, только глянул на меня и резко замахал руками:

– Проходи, проходи, Алексей Митрофанович, – довольно резко и с встревоженным видом сказал мужчина. – Борис Петрович сказал, как только тебя увижу, сразу к нему отправлять.

Даже пропуск не проверил, что зачастую он делал больше для формальности, так как почти всех знает в лицо. И это уже было само по себе плохим знаком. Филиппыч был бюрократом до мозга костей, и, если он пропускает без документа в развёрнутом виде, значит, случилось что-то из ряда вон.

Борис Петрович стоял у входа в цех, и лица на нём не было. Я видел этого мужика в разных переделках: когда конвейер заклинило, а военный заказ горел, и когда Мальцев со своими подлянками лез. Но таким, белым, с желваками, перекатывающимися под кожей, я его не видел никогда.

Он стоял, вцепившись в косяк двери, и смотрел в одну точку. Я проследил за его взглядом, но так и не смог понять, куда он смотрит. Я встал перед ним, и только тогда он вышел из ступора.

– Данилов, – сказал он глухим, не своим голосом. – Пойдём со мной.

И пошёл вглубь цеха, не оборачиваясь. Я, естественно, направился следом.

Мы свернули в тот самый закуток, где стояли станки ветеранов, те самые, что я обслуживал днями раньше, те, где работали люди, которые помнили фабрику, когда её ещё только начинали строить. Сейчас они стояли плотной группой, плечом к плечу, и молчали. Работала только «Дуся» Кузьмича, сам он стоял рядом с ней, нежно поглаживая станину, как любимую лошадь, и что-то нашептывая.

Борис Петрович резко остановился. Его лицо было искажено, а волосы растрёпаны.

– Данилов, – выдохнул он, – ничего не хочу говорить, но ситуация, мягко скажем, чрезвычайная.

Я молчал и ждал продолжения. Он махнул рукой в сторону ветеранов.

– За полчаса встали все станки, один за другим. Сначала этот, – кивок на ближайший агрегат, – потом вон тот, потом следующий. Внешне ведь даже ничего не сломано. А сами механизмы… – он запнулся, подбирая слово, – словно устали, что ли.

Старые мастера закивали. Кузьмич перестал шептать и повернулся ко мне. В его глазах было что-то странное: не злость, не страх, а скорее… надежда, смешанная с отчаянием.

– Лёша, – сказал он мне. Просто «Лёша», даже по-дружески, невзирая на обстановку. А это уже было посерьёзнее любого титула. – Глянь, будь другом. Мы уж их и так, и эдак. Не фурычат.

Я подошёл к ближайшему станку. Положил ладонь на станину, металл был ещё тёплым. Вздохнув, я закрыл глаза и потянул «нить восприятия».

И чуть было не отдёрнул руку.

Внутри всё было словно «пожёвано». Именно так: не сломано, не разбито, а именно пережёвано, будто кто-то крохотными невидимыми челюстями прошёл по каждой шестерёнке, каждому валу, каждому подшипнику. Везде были многочисленные микроскопические следы деформации. Словно детали работали на сухую, тёрлись друг о друга без капли смазки, пока их не заклинило.

Я перешёл к следующему станку. Та же самая картина, к третьему – аналогично. Везде, во всех механизмах, была одна и та же болезнь: металл будто старел на глазах, терял структуру, крошился. Но это невозможно! Станки, хоть и были далеко не новыми, но я сам проверял их буквально несколько дней назад, и состояние там было более чем рабочим.

– Металл… пережевало, – задумчиво произнёс я вслух, даже сам не заметив этого.

Кузьмич после моих слов перекрестился, а кто-то из его коллег-ветеранов выругался матом.

Я, скорее для очистки совести, снова пошёл вдоль линии станков: касался, слушал, и всё одно, везде было одно и то же. Следы трения, микротрещины, усталость металла, которой просто не могло быть. И везде, где только было возможно, выдавлена смазка. Она пахла гарью, хотя нагрелась только слегка. Это невозможно, но факт.

Я остановился у последнего станка. Провёл пальцем по маслу, которое сочилось из-под прокладки. Поднёс к лицу, прикрыл глаза. Моё эфирное восприятие работало, оказывается, и на жидкостях, благо, масло не вода, структура плотнее, содержит включения. Стоп, включения?

Я увидел это почти физически: тонкие, как паутинка, нити чужеродной энергии, вплетённые в масло. Они пульсировали, жили своей жизнью, и там, где они касались металла, структура железа менялась, слабела, теряла прочность. Это было похоже на болезнь, быструю, заразную, и смертельную для механизмов.

И ещё одна деталь: эти нити отдалённо напоминали те, что я почувствовал от кристалла Вольского. Не идентично, конечно, но очень близко. Будто кто-то использовал похожую природу воздействия, но уже для другого, для разрушения.

Я открыл глаза.

– Смазка, – сказал я. – Кто её заливал?

Борис Петрович нахмурился:

– Смазчик Люба. Он лет десять, почитай, у нас работает. Надёжный, как этот станок. – Он тут же осёкся, осознав, что это не лучшее сравнение в подобной ситуации.

– Люба? – переспросил я, вскинув брови. – Он?

– Ну, матушка его при рождении Любомиром назвала, но… – Борис Петрович развёл руками, – не прижилось, как видишь. А что такое? О чём ты подумал?

Я посмотрел сначала на него, потом на масло на своих пальцах.

– Не думаю, Борис Петрович, тут и думать не надо. Я знаю наверняка. Позовите его, – произнёс я.

Борис Петрович кивнул одному из стариков. Тот моментально исчез за станками и, буквально через минуту вернулся, ведя за собой человека.

Люба оказался мужиком лет сорока, с лицом, которое хочется назвать «детским», в промасленным фартуке, и с испуганным взглядом. Он уже понял, что что-то не так. Когда человека вот так ведут, не говоря ни слова, любой почует недоброе.

Он шёл, и я видел, как дрожат его руки. Он прятал их, сжимал в кулаки, но дрожь скрыть так и не мог. Люба знал, что сейчас будет разнос, но, не понимая причины, готовился к самому худшему. Он даже не смотрел на станки, только в пол, будто хотел провалиться сквозь землю прямо здесь, в механическом цеху.

– Люба, – Борис Петрович шагнул к нему, – ты масло сегодня заливал?

– Так точно, Борис Петрович, – голос у Любы оказался достаточно высоким, неожиданным для такой массивной фигуры. – С утра, как у меня в журнале было написано.

– Откуда брал?

– Из бочки, что в подсобке, я всегда оттуда беру.

– Всегда, – медленно повторил за ним Борис Петрович. – А сегодня бочка была какая, старая или новая?

Люба замер, а я медленно подошёл к нему. Он был выше меня почти на две головы, но смотрел он почему-то будто снизу вверх.

– Люба, – тихо сказал я, – ты хороший смазчик?

Он моргнул, явно не ожидая подобного вопроса.

– Десять лет, барин, без одного нарекания.

– Верю, – я кивнул, стараясь успокоить его. – Поэтому подумай хорошенько и вспомни: ты сегодня открывал новую бочку?

Тишина повисла такая, что было слышно, как где-то в углу капает вода из прохудившейся трубы. Кап… кап… кап… И каждый удар капли отдавался на лице Любы новой судорогой.

Секунда. Другая. В глазах Любы что-то мелькнуло: сначала непонимание, потом осознание, и, наконец, ужас. Такой ужас бывает у людей, которые вдруг понимают что-то очень неприятное.

– Новую… – медленно, будто через силу произнёс он. – Так новая же с утра стояла. Я ещё подумал, Степан привёз, складской наш. Он всегда привозит, когда старая кончается. Вот только…

– Что только? – переспросил я.

– Бочка была новая, да крышка вскрытая, – заикаясь, выдавил из себя Люба, – но решил, раз открыта, значит, так и надо.

– А Степан сегодня был? – решил уточнить Борис Петрович.

– Был, – Люба уже побелел. Под слоем масла и копоти на лице проступила мертвенная бледность, и я даже испугался, что ему станет плохо, так резко кровь отхлынула от лица. – Заходил, спросил, как дела. Я ещё с ним парой слов перекинулся.

– А что по бочке-то? – нарочито невинным голосом спросил Кузьмич.

– А что с ней? – Люба от испуга стремительно тупел. – Да я много лет Степана знаю! Вот такой мужик, вместе начинали! Он крёстный моего младшего!

Он оглянулся на ветеранов, будто ища от них поддержки, но они молчали. Кузьмич предпочёл отвернуться, дабы не выдерживать его взгляда. Остальные смотрели в пол, в стены, в потолок, в общем, куда угодно, только не на Любу.

– Крёстный, – повторил Люба уже тише. – А я у него на свадьбе гулял. Он у меня… Мы ж с ним… – Он замолчал, словно говорить больше было не о чем.

Обстановка накалялась. Борис Петрович стоял, сжав кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

Я видел, как он борется с собой: одна часть него хочет наброситься на Любу, обвинить, растерзать, другая же часть понимает, что перед ним такая же жертва, как и внезапно остановившиеся станки.

– Где сейчас Степан? – спросил я.

– Уехал вроде, – ответил кто-то из мужиков. – Часа два тому. Сказал, к зубнику срочно надо.

Я усмехнулся. К зубнику, говорит, конечно.

– Адрес куда поехал знаете? – спросил начальник цеха.

– На Оружейную вроде, – подал голос ещё один рабочий. – Я туда сам хожу иногда. Дом семь, там во флигеле во дворе и принимает. Только, поди, уже нет его там, дохтур там больно «резвый».

– Значит к нему домой, – констатировал Борис Петрович.

– Люба, – я положил руку ему на плечо, и почувствовал, как его трясёт мелкой дрожью. – Ты не виноват. Ты же не мог знать?

Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. Мужик сорока лет, с руками в масле, с крестником, с десятилетним стажем, стоял и плакал, потому что его предали. Потому что друг детства подставил его так, что теперь его могли не просто уволить, а даже посадить. За саботаж-то на военном заводе, это запросто.

– А если… – голос Любы сорвался, он сглотнул, попробовал снова. – Если он и правда… Если я теперь… что со мной будет?

Я посмотрел на Бориса Петровича. Тот стоял, сжав челюсть так, что, казалось, зубы треснут. Он помолчал, потом резко выдохнул:

– Разберёмся. Если ты не виноват, никто тебя не тронет.

Люба всхлипнул, закрыл лицо руками, и громко, по-бабьи, уже никого не стесняясь, заплакал. Плечи так и ходили ходуном.

– Что там, в масле? – спросил у меня наконец осипшим голосом Борис Петрович.

– Пока не знаю точно, – я достал из сумки три стеклянные баночки, которые прихватил из кузницы для хранения минералов. – Но знаю, что это не случайность, это самый что ни на есть саботаж. И его заказчик уж точно не Люба.

– Откуда у тебя такая уверенность? – Борис Петрович прищурился.

– Слишком тонкая работа, – я покачал головой. – Люба такое не сделает, да и вообще, мало кто сделает. Это кто-то, кто разбирается в механизмах, и в… – я чуть было не произнёс «в магии», но вовремя остановился, – химии, и в том, как всё это вместе работает. И у кого есть доступ к… – я снова запнулся, подбирая верное слово, – к специальным ингредиентам.

Я собрал пробы. Аккуратно, с разных станков, с разных мест. Три баночки, плотно укупоренные, завёрнутые в ветошь, чтобы стекло случайно не разбилось, покоились теперь в моей сумке.

– Это не просто порча, – сказал я, поднимаясь с колен. – Это скорее диверсия.

– Кому это надо? – Борис Петрович почти кричал.

– Скоро узнаем, надеюсь, – я подошёл ближе. – Но сначала, разрешите мне показать это специалисту?

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

– Делай, – выдохнул он.

– Но одна просьба, Борис Петрович, – я обвёл взглядом ветеранов, Кузьмича, Любу, который всё ещё стоял, вцепившись в свой промасленный фартук. – Пока ничего не ясно, никому ни слова. Для всех пусть это будет, скажем, плановая остановка. Тем более они и так все остановлены.

Я повернулся к бригаде:

– Мужики, к вам большая просьба. Не выдавайте. Ситуация, по сути своей, страшная.

Кузьмич шагнул вперёд, и положил тяжёлую ладонь мне на плечо.

– Мы что ж, не понимаем, что ли? – сказал он, и все остальные согласно закивали.

Люба поднял на меня своё мокрое лицо с красными глазами.

– Я найду его, – сказал он тихо. – Я его, суку…

– Найдём, мы сами найдём, – оборвал я. – А сейчас… Сейчас ты сидишь тихо и делаешь вид, что ничего не случилось. Иначе спугнём.

Люба всхлипнул. Кузьмич глянул на него, и в этом взгляде было всё: и злость, и жалость, и понимание, что сейчас не до сантиментов.

– Иди, Люба, – сказал он. – Посиди пока в подсобке. Не выходи.

Люба ушёл, пошатываясь. Я смотрел ему вслед и думал: как быстро может рухнуть десять лет безупречной работы. Один удар. Один «друг». Одна бочка с маслом.

Договорившись, что его подержат до утра на территории, и осознав, что вряд ли до утра ситуация сама разрешится, я решил ретироваться и сам.

Я вышел из цеха и остановился у стены, прикрыв глаза. Нужно было перевести дух, собрать мысли в кучу, прежде чем идти дальше.

Люба, Степан – от всей этой истории несло за версту какой-то иррациональностью, что ли. Явно сложный алхимический реагент, не рядовая вещь, и для чего использован? Вывести из строя несколько станков, да какая к чёрту это диверсия? Мужики да, выполняют порой свои отдельные, особо ответственные манипуляции, но не настолько.

Заводу подобная «операция» была что слону дробина, разве что…

Разве что это сделал кто-то, кто был в курсе, что именно я последний раз их обслуживал. И этот кто-то имеет доступ к подобному камню, по моим магическим ощущениям похожему на тот, что передал мне Вольский. И знаниям, направленным на прямое разрушение.

Слишком много «кто-то», и слишком много неизвестных. Латинское «Cui prodest?» (кому выгодно?) пока давало сбой.

Я достал из кармана кристалл профессора. Серо-жёлтый, невзрачный, похожий на кусок обычного камня, который валяется под ногами в любом овраге. Но я знал, что это не так.

Я сжал его в ладони. Тёплый. Всегда чуть тёплый, будто живой. И сейчас, после контакта с испорченным маслом, мне показалось, что он пульсирует чуть быстрее, чуть активнее, словно почуял родственную кровь.

– Что ты такое? – прошептал я, глядя на мутные грани. – И почему те, кто делают эту гадость, используют что-то, похожее на тебя?

Кристалл молчал. Только тепло успокаивало и разливалось по пальцам.

Я спрятал его обратно. Сейчас не время для экспериментов.

– Вольский, – подумал я. – У него отдельная лаборатория, доступ к образцам, и определённо подобные знания. Если кто и опознает эту гадость, то только он. А заодно и проверю, насколько далеко простирается его «научный интерес».

Я перехватил поудобнее сумку.

– Жаль в университете уже никого нет, – продолжил я вслух. – И Бежицкий вряд ли сможет помочь с такой специфической дрянью. Значит, до завтра, надеюсь не будет слишком поздно.

Я посмотрел на небо. Серое, низкое, осеннее. Где-то там, за тучами, пряталось солнце, но его свет не пробивался сквозь налитые облака. Как и мы не могли пробиться сквозь стену неизвестности, за которой прятался враг.