Текст книги "Данилов 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Кузница встретила меня весёлым перестуком молотков. Парни были заняты кто чем, а Гришка, сдвинув на затылок потёртую фуражку, записывал в тетрадь итоги дня, постукивая обломком гвоздя по краю верстака. Завидев меня, он встрепенулся и выдал:

– Шеф, у нас тут снова наблюдатели, – сообщил парень, стараясь скрыть волнение. – Два новых. Один, ну вылитая чиновничья крыса, глаза бегают, всё смотрит, всё нюхает. Я на таких в приюте насмотрелся. Второй ну чистый вояка, с выправкой, смотрел на нас, будто на редут перед штурмом.

Я лишь покачал головой, переваривая информацию.

– Значит, маски сброшены, – задумчиво сказал я и очень серьёзно посмотрел Гришке в глаза. – Хорошо, теперь мы их видим, но этого мало. Надо, чтобы они почувствовали, что видны буквально как на ладони. И чтобы понимали, что их следующий шаг не станет для нас неожиданным.

Гришка ухмыльнулся, вытирая ладонью потный лоб.

– «Шёпот», как в прошлый раз? – понимающе произнёс он.

– Они для шума и для паники, это да, хорошо себя показали, – ответил я, откладывая в сторону портфель с книгами. – Но теперь дистанция слишком велика, не сработает, как с теми вооружёнными ребятами в доходном доме. Во всяком случае, пока велика. Но ничего, будем импровизировать.

Я взял карандаш и набросал на листке схему: не детальную, такая ни к чему сейчас, а скорее идейную.

– Наша новая система будет совмещённой, – сказал я, ткнув карандашом в схему. – Мои магические датчики в земле по периметру: тихие, невидимые, но соединять их будем не магически, как в прошлый раз, а механически. И вместо магических будут классические колокола. Сигнал будет сугубо физическим, зато таким, что всю округу перебудим. Ну а там уже и вы неподалёку, времени у злоумышленника на свершение диверсии не будет.

Гришка прищурился, вглядываясь в схему, а затем резко выпрямился. В его глазах мелькнула искра той самой уличной смекалки, что так быстро переросла в преданность делу.

– Шеф, а давай мы поочередно ночевать здесь будем? – глаза у гришки загорелись. – Ну, сторожить в смысле.

– Э нет, братец. И что ты тут один сделаешь, если они вдруг толпой придут? – спросил я. Не хватало мне ещё каждую ночь за ребят переживать. – Хорошо, если воришка какой забредёт, а если не один? Не, на такое мы пойти точно не можем.

Гришка почесал макушку, и с улыбкой посмотрел на меня.

– Есть решение, – он прямо светился. – А давай мы сюда все и переберёмся.

Ребята, прежде занятые каждый своим делом, резко остановились и, явно заинтересованные нашим разговором, подошли поближе.

– Мы ведь всё одно в самом дешёвом доходном доме живём, а что нам там? – спросил Гришка. – Комнату оплачиваем, а здесь с первых петухов до полуночи, у горна. Один в поле не воин, согласен, а все вместе, так никакая толпа не страшна.

Я посмотрел на них, и на душе потеплело. Как быстро эта бывшая шпана, ещё недавно промышлявшая кражами и прочими не особо цивилизованными делами, стали командой. Рабочей командой, и теперь радели за кузницу, за общее дело. Это дорогого стоило.

– Предложение хорошее, Григорий, – сказал я мягко. – Но не торопитесь. Условия тут пока мало что спартанские, ну не на полу же вам спать.

– Да мы привыкшие, Митрофаныч! – живо отозвались ребята со всех сторон. – Зимой и того хуже бывало. Да и дело того стоит. Уж больно кузня наша многим поперёк горла вдруг стала.

Я снова покачал головой, но уже с лёгкой улыбкой.

– Не торопите события, – сказал я, окинув взглядом ребят. – Косолапый и то, хоть и в шубе ходит, на зиму в берлогу потеплее лезет. Но вы и так знаете, я на дела скорый. Но с ночёвкой подождём. Сделаем кое-что другое, – сказал я и аккуратно перевёл разговор в другое русло. – А вообще, что ещё нового?

– Говорят про нас, – ответил Гриша, – уже не от одного клиента слышали: «Как хорошо, что вы тут всегда почти». Кому что срочно да неурочно знают, мы и затемно здесь. Другие кузнецы в кабаках гуляют или сны смотрят, а мы на месте.

– Вот что значит конкурентное преимущество, – тихо произнёс я.

– Как-как? – заинтересовался парень.

– Конкурентное преимущество, – повторил я, с удовольствием отмечая, как парень впитывает новые слова и понятия. – За счёт расширенного рабочего дня и клиентов больше имеем. Раз такое дело, давай пустим по округе нашу верную малышню, да и с рыночными знакомцами поговори. Пусть при случае рассказывают: кузня в Собачьем переулке работает с первых лучей, без выходных, без опозданий.

– Понял, – Гришка кивнул и поинтересовался. – А по сигнализации что, когда будем претворять в жизнь?

– Закупи сегодня всё по списку, после фабрики и смонтируем. Магическую часть я, естественно, беру на себя, а механику сообща настроим. – Я обвёл присутствующих взглядом. – А что насчёт временного переселения, давай пока подумаем. Мысль неплоха, но всему своё время. И мне пора, нужно навестить одного пожилого переплётчика.

* * *

Спустя некоторое время я снова стоял перед Афанасием Аристарховичем, ощущая контраст между жаром своего тела после быстрой ходьбы и прохладой этой практически полностью скрытой от солнца комнаты. Рука невольно потянулась к внутреннему карману кителя, где лежал тот самый предмет, ради которого я пришёл.

– Ну, показывай, что там у тебя такое тревожное, – раздался спокойный, немного хрипловатый голос старика.

Он отложил в сторону толстый фолиант с разорванным корешком и уставился на меня своими пронзительными, удивительно молодыми для его морщинистого лица глазами.

Я медленно, с благоговением, выложил синий кристалл на зелёное сукно. В тусклом свете лампы он не заиграл ослепительными бликами, нет. Он будто впитал свет, превратив его в глубинное, бархатистое сияние, словно кусочек полярной ночи или бездонного озера, извлечённый на поверхность. Тот самый странный холодок, что я чувствовал при каждом прикосновении, стал будто исходить от него, заставляя кожу на руках слегка покрыться мурашками.

Мастер не спеша достал из жилетного кармана пенсне в простой стальной оправе, водрузил его на нос и наклонился над столом. Он не взял кристалл сразу в руки, а сначала долго смотрел, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Потом его рука, узловатая, с тонкими, но сильными пальцами ремесленника, медленно потянулась и подняла находку. Только после этого молчаливого изучения он поднёс кристалл к свету лампы, покрутил, а после стал щупать подушечкой большого пальца грани, словно читая незримые письмена. Затем закрыл глаза, сжав кристалл в кулаке, и замер. В тишине комнаты было слышно лишь тяжёлое и размеренное дыхание старика.

Я и сам невольно затаил дыхание. Внезапно мне стало неловко от этой тишины, от этого пристального изучения. Я вспомнил обрывки записей из дневника алхимика, скупые, загадочные упоминания об «источнике», «фокусировке воли» и предостережения, написанные дрожащей, старческой рукой: «Не дай ему проснуться…». Но я ничего из этого вслух не произнёс. Пусть артефакт говорит сам за себя.

Старик открыл глаза. Выражение на его лице стало тяжёлым и озабоченным. Он аккуратно, как нечто хрупкое, положил кристалл обратно на сукно и снял пенсне.

– Эфирный фокус, – произнёс он наконец, и слова прозвучали как приговор. – Очень сильный. Это не просто камень, молодой человек, это словно сама энергия, застывшая в форме. Такие штуки нельзя просто так найти, эти вещи не теряют.

Он посмотрел прямо на меня, и его взгляд приковал меня к месту.

– Если его кто-то искал, а, поверь мне, его искали обязательно, – неторопливо продолжил старик. – То его «пробуждение» или даже просто появление на свет он почувствует. Как паук чувствует дрожание паутины. Будь осторожен, Алексей, ты носишь с собой не клад, а маяк. Маяк для тех, кто смотрит в нужную сторону.

Холодок, исходивший от кристалла, будто перебрался мне под кожу и пополз по позвоночнику. Но старик не закончил. Неожиданно его рука стремительно метнулась через стол и схватила меня за запястье. Его хватка была неожиданно крепкой и жёсткой, как тиски.

– И ещё кое-что, – прошептал он, приблизившись так, что я увидел каждую морщинку вокруг его глаз, каждую прожилку на белках глаз. – Я чувствую в тебе какую-то трещину, парень. Глубокую трещину между тем, кем ты был, и тем, кем ты стал. И пустоту, которая тянет оттуда. Знания, навыки, это всего лишь инструменты. Бесспорно хорошие, нужные. Но не пытайся затыкать ими дыру в душе, не получится, только ещё больше разворошишь.

Он отпустил мою руку так же резко, как и схватил. Я невольно отдернул её. Его слова проникли глубже, чем я ожидал, отозвавшись глухим и тревожным эхом внутри. Он видел, и видел слишком много.

– Чай будешь? – вдруг неожиданно спросил Аристарх обыденным тоном, будто только что не говорил о трещинах в душе и магических маяках.

Я, всё ещё слегка оглушённый, просто кивнул.

– Не откажусь.

Он поднялся, кряхтя, и направился к небольшой печурке в углу, поставив на крохотную конфорку старый, потрёпанный медный чайник. Дождавшись, пока он начал закипать, налил в две такие же потертые, но безукоризненно чистые кружки. Чай был темным, как деготь, пах дымом, полынью и чем-то ещё неизвестным мне. Он обжигал губы, но, проглатывая глоток, чувствовалось, как густое тепло растекается по телу, отгоняя внутренний холод.

– Ты, я гляжу, на трёх стульях сразу сидеть пытаешься, – сказал Аристарх, причмокивая от чая и усаживаясь обратно в своё кресло. – Учёба одно, работа другое, да ещё эти твои… проекты. Держись покрепче, а то грохнешься, и все стулья за тобой.

– Пытаюсь, – тихо выдохнул я, глядя на тёмную гладь в кружке.

– «Пытаюсь», – передразнил он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а усталость прожитых лет. – Видал я таких «пытающихся», сгорали. Кто в делах, кто в попытках заполнить чем попало пустоту внутри. А ты-то сам зачем всё это затеял? Башню до небес построить мечтаешь? Или просто бежишь, куда глаза глядят, и делами себя от шума в голове отгородить пытаешься?

Вопрос застал меня врасплох. Я смотрел на пар, поднимающийся над чаем, и искал правдивый ответ не для него, а скорее для себя. Башня… Да, пожалуй, именно башня. Не для величия, а для обзора.

– Башню, – сказал я твёрже, подняв на него взгляд. – Чтобы с неё видно было дальше. А убегать… Мне, кажется, уже некуда.

Старик хмыкнул, и слегка улыбнулся.

– Значит, строитель. Это почётно. Только смотри, про фундамент не забудь. А то выстроишь высоко-высоко, ураган налетел и нет твоей башни. И тебя, заодно, тоже нет.

Он говорил, конечно, не о камне и извести. И я его понял.

– Постараюсь, – ответил я, и в этот раз в голосе не было ни тени защитного сарказма, только принятое предупреждение.

– То-то же, – удовлетворённо пробормотал Аристарх. – И с этим камушком своим будь поосторожнее. Прежде чем вставить его куда или чем его разбудить, тысячу раз подумай. А лучше две тысячи.

Он допил свой чай до дна, и поставил кружку со стуком на стол. Сразу стало ясно, этот разговор был окончен. Я последовал его примеру, забрал с сукна холодный, безмолвный кристалл и спрятал его обратно во внутренний карман кителя. Тяжесть в нём ощущалась теперь не только физической.

Поблагодарив переплётчика за помощь и чай, я вышел на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки.

После слов старика, внутри оставался тревожный осадок. Артефакт был не просто находкой, он был ключом, проблемой и приманкой одновременно. А эти слова старого переплётчика о «трещине»? Они висели в сознании, как диагноз, который я сам давно подозревал, но боялся услышать вслух. Аристарх знал больше, чем говорил. Гораздо больше. Но магические знания в этом мире, похоже, были чем-то вроде карточной игры: никто не покажет своих карт, пока не увидит твои. В моём мире всё было несколько проще – обрёл силу, значит ты маг и лишь бесконечные, упорные тренировки и практические эксперименты помогут тебе стать великим, а не просто фокусником на базарной площади.

Дорога домой после встречи с Аристархом лежала через старый каменный мост. Место живописное, если любишь готику и возможность быть сброшенным в тёмную воду. Фонари здесь горели тускло, да и то через один, отбрасывая на мостовую неровные, словно грязные островки света. Туман уже начал стелиться по воде, скрывая довольно близкие берега.

Я шёл по мостовой, обдумывая слова старика об «этом камушке». Он, чёрт, был слишком проницателен. Эта мысль грызла меня изнутри, отвлекая от окружающего, и я почти пропустил момент, когда из тени одного из неработающих фонарей вышли двое.

Они вывалились на тропу с показной, театральной неловкостью, громко перебраниваясь якобы находились в изрядном подпитии.

– Эй, паря, шикарно идёшь! – гаркнул один, более крупный, с лицом, которое явно не раз становилось мишенью для чьих-то кулаков. – Денег на опохмел не найдётся у господина студента?

Его напарник, поменьше, с хищными глазками, сразу зашёл мне сбоку, отрезая путь к отступлению.

– Не спеши, дружок, – просипел он, и от него пахнуло луком и дешёвым табаком, но совсем не перегаром. – Давай поболтаем. Сумка-то какая тяжёлая у тебя. Книжки, или что поважнее найдётся?

Я остановился. Нарастающий адреналин в крови тут же вытеснил все философские мысли. Взгляд скользнул по ним: одежда поношенная, но не рваная. Сапоги хоть и в грязи, но добротные, не дырявые. И самое главное их движения. Эти двое «пьяных» стояли слишком устойчиво, их стойка была не шаткой, а собранной, готовой к действию. Они перекрывали путь вперёд и назад, мягко подвигая меня к низким перилам. Внизу, в пятне тусклого света фонаря, чёрной маслянистой плёнкой колыхалась вода.

Инсценировка. Подстава. Меньшиков, зараза, даже придумать ничего нового не может. Только уровень опасности повысил, уже не избиение, а «несчастный случай».

Я позволил им подойти ближе. Сумка с книгами, тяжёлая, как гиря, висела у меня на плече. Я медленно, будто испугавшись, снял её.

– Денег нет, – сказал я глухо, делая вид, что пытаюсь отступить. Спиной я почти упёрся в перила.

– Как это нет? – «пьяный номер один» фальшиво возмутился, делая шаг вперёд и протягивая руку, чтобы схватить меня за китель. – Давай-ка посмотрим!

В этот миг я перестал изображать жертву. Вместо того чтобы отшатнуться, я резко шагнул навстречу его захвату, уходя с линии атаки второго. Одновременно я размахнулся сумкой. Набитая учебниками по химии и сопромату, своим углом она со всей силы пришлась первому нападающему прямо в солнечное сплетение.

Тот с громким «Уфф!» выдохнул весь воздух из лёгких, глаза полезли на лоб, и он согнулся пополам, теряя весь свой боевой пыл.

Второй, увидев это, рванулся ко мне сбоку с коротким, профессиональным ударом кулаком в ребра. Я подставил под удар всё ту же сумку, приняв всю силу на неё, и тут же, используя его инерцию, резко дёрнул её на себя и вниз. Он не удержался, потянулся вперёд, и я, выпустив сумку, ловко захватил его вытянутую руку за кисть и резко выкрутил. Хруст сустава был тихим, но чётким. Нападающий вскрикнул от дикой боли, и отпрянул, зажимая сломанную кисть здоровой рукой, и нещадно матерясь.

Всё это заняло, наверное, секунд пять.

Первый ещё кряхтел, пытаясь отдышаться. Второй смотрел на меня с животной ненавистью, смешанной со страхом. Я поднял свою сумку, и небрежно отряхнул.

– Передайте Аркаше, – сказал я, спокойно глядя им в глаза по очереди, – что его дешёвые провокации меня уже достали. Если хочет играть, пусть уже играет по-взрослому. А вы… – я сделал паузу, давая словам впитаться в их разум, – в следующий раз полетите в воду. В теории утонуть вы не сможете по известной причине, но вдруг законы физики именно в этот раз окажутся сильнее.

Я не стал ждать ответа, развернулся и пошёл прочь по мосту, и до меня ещё долго доносились их яростные, но приглушенные ругательства.

Давление началось и на бытовом уровне. Тупо, грубо, но опасно. Значит, в академической среде у него не всё гладко, и он пытается выбить меня из колеи старыми добрыми методами. Ну что ж, Аркадий. Ты только что получил ответ. Жду следующего хода. Только сделай его, ради бога, поумнее, чтобы не было так скучно.

Глава 9

Следующие дни текли, как расплавленный металл по желобу: плавно, неумолимо и с сокрушительным внутренним жаром. Кому-то такая жизнь, пролетающая между университетскими аудиториями, фабричным цехом и душной кузницей в Собачьем переулке, показалась бы беличьим колесом. Мне же каждый день, дававшийся порой с таким трудом, приносил внутреннюю радость.

В один из таких, непохоже-похожих деньков, когда я после лекций прошёл через ворота фабрики, Борис Петрович встретил меня прямо у входа в механический цех не обычным кивком, а с таким взглядом, в котором уже читалась сложная задача.

– Алексей, только тебя и жду, – сходу произнёс начальник.

Мы не пошли к его кабинету, а сразу повернули вглубь цеха, туда, где гул станков был гуще, а воздух плотнее от запаха старого машинного масла, металлической стружки и пота. Мы шли меж рядов железных исполинов, которые кряхтели, шипели и выплёвывали на свет аккуратные стальные болванки. Рабочие в промасленных робах, завидев начальника цеха, лишь на мгновение отрывали взгляд от работы: сугубо из уважения, а не из страха. Здесь царил свой, честно заработанный трудом порядок.

– Есть у нас один отдел, так сказать, – начал Борис Петрович, не оборачиваясь, его голос привычно пробивался сквозь производственный грохот. – Из пяти станков, отдельная линия. Станки там хоть и староваты, но надёжны.

Я молча слушал, пытаясь уловить суть его довольно странного поведения.

– В принципе, под стать своим «рулевым», – он наконец остановился, кивнув в сторону отгороженного угла цеха. Там, в полумраке, освещённые лишь несколькими лампами и довольно скупым светом из зарешеченного окна под потолком, стояли пять массивных, коренастых токарных станков. Возле них, не суетясь, двигались фигуры в таких же робах, но с каким-то особым достоинством, что ли.

– Я вас не понял, Борис Петрович, – честно признался я, – к чему такая прелюдия?

– Да увидишь сейчас. Бригада у них там: стажа рабочего на пятерых больше, чем этому заводу лет. Все ударники, мастера, ветераны, что тут сказать. Надо бы их «машины» проверить, почистить, подтянуть. Они со своими талантами и на полуживом конфетку сделают, но так ведь не дело. Запас прочности тоже не бесконечен. – Он обернулся ко мне, и в его обычно строгих глазах мелькнуло что-то вроде просьбы. – Но учти, Алексей. Мужики там старой закалки. В общении… сложные. Ты поаккуратнее с ними. Их все местные инженеры обходят стороной, им дипломы не важны. Ценят только руки, но в комплекте с головой, чтобы эти руки слушались.

Я кивнул, про себя отметив: «Знакомая ситуация, плавали. Ну, пойду на ровесников посмотрю.»

Борис Петрович двинулся дальше, прямо к крупному рабочему, седому, как лунь, мужчине, который, прислонившись к станине самого большого станка, неспешно раскуривал короткую, почерневшую от времени и табака трубку. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но взгляд из-под нависших бровей был ясным, острым и невероятно уставшим, той самой усталостью, что копится не днями, а десятилетиями.

– Кузьмич, – позвал Борис Петрович, и в его голосе прозвучало уважение, которое здесь не подделаешь. – Отвлекись на минуту.

Старый мастер медленно, будто каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий, оторвался от станка и повернулся к нам. Дым от трубки кольцами плавал в маслянистом воздухе.

– Алексей, это Игнат Кузьмич. Наш заводской староста. Человек слова. И дела. – Борис Петрович слегка подтолкнул меня вперёд. – Кузьмич, это наш новый умник, Алексей Данилов. Руки золотые, голова варит. Думаю, с твоими «старичками» он справится.

Кузьмич не ответил. Он медленно, будто изучая бракованную заготовку, обвёл меня тяжёлым взглядом с ног до головы. Взгляд тот был и безразличным, и оценивающим одновременно. Потом, не меняясь в лице, он протянул свою ладонь, широкую, покрытую мозолями и старыми шрамами, будто вылитую из бронзы. Я принял рукопожатие, не пытаясь давить в ответ, но и не позволяя своей руке остаться безвольной тряпкой. Мы помолчали секунду, глядя друг другу в глаза. В его серых, как зимнее небо, глазах я не увидел ни любопытства, ни вражды, лишь обычную, выработанную с годами осторожность.

– Здравствуйте, Игнат Кузьмич, – сказал я первым, приветственно кивнув. – Алексей Данилов. Давайте посмотрю ваших ветеранов, подлатаю, что нужно. Будут как новенькие.

Кузьмич наконец оторвал трубку ото рта, выпустил струйку дыма прямо перед собой и хрипло, без интонации, произнёс:

– Ну а зачем как новенький? Я вот и сам не старенький.

Вокруг, будто по сигналу, затихли остальные рабочие, двое помоложе и столько же в возрасте Кузьмича. Они не подходили ближе, но их внимание было полностью сосредоточено на нас.

«Публика собралась», – подумал я. – «Значит, нужно не просто починить, сначала нужно пройти испытание».

Уголок моего рта дрогнул в небольшой полуулыбке.

– В том-то и дело, что вы не старенький, – парировал я. – А станок он ведь не человек. У него ресурс есть. Его можно щадить, а можно выжимать до последней стружки. Но даже если и пользовать его аккуратно, всё одно следить надо, тогда и прослужит ещё лет этак, – я посмотрел по сторонам, чтобы вывести максимально приемлемое число, – ну, двадцать.

– Слова-то ты знаешь, парень. И говоришь вроде бойко. – Кузьмич прищурился. – А как с руками дела обстоят?

Вот он, ключевой момент. Теория против практики, старое против нового. С моим сегодняшним возрастом таким динозаврам всё доказывать надо. Нужно предложить ставку, которую он не сможет проигнорировать.

– Давайте на спор, Игнат Кузьмич, – сказал я погромче, чтобы слышали все в этом углу. – Один станок. Ваш, самый заслуженный. Я его проверю, настрою, что нужно подлатаю. Если не станет работать лучше, чем до моих рук, то я…– Я сделал паузу, оглядев их серьёзные, но уже крайне заинтересованные лица. – Ну, даже не знаю. Я вас всех тогда угощаю. Где, сами скажете.

Сразу послышался оживлённый гул, кто-то хмыкнул: «Есть тут рядом подвальчик один…»

– А если выйдет у меня? – я повернулся прямо к старосте.

– Поверь, не обидим, – перебил один из пожилых рабочих, коренастый, с кулаками, больше напоминающими кузнечные молоты. – Угостим не хуже.

Кузьмич снова затянулся, выпустил дым, медленно кивнул.

– Попытка не пытка. Вон мой станок, в самом углу. Дуней зовут, с неё и начнём. Только смотри…– Он вдруг наклонился чуть ближе, и его низкий голос прозвучал так, что услышал только я. – Мы люди простые. Ежели сломаешь чего, спросим по-простому, по-рабочему.

Он ещё секунду смотрел на меня, затем отступил, махнув рукой в сторону своей «Дуни»: древнего, мощного агрегата, на котором, кажется, точили ещё первые болванки. Просто, самые первые.

Я уже было развернулся, чтобы идти наконец работать, когда его голос, догнал меня снова.

– Алексей! – Я обернулся. Кузьмич стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то поверх моей головы, будто разговаривал с призраком в этом дыму. – Слыхал я, ты Мальцева обойти умудрился, это похвально. Он давно тут как собака на сене сидит, гад ползучий. Только смотри, парень, – его взгляд наконец опустился на меня, и теперь в его глазах читалось участие. – Змей придавленный поопасней шипящего. Помни об этом.

Он больше ничего не добавил, просто повернулся спиной, поднёс трубку ко рту и слился с тенью своего станка, будто стал его частью, ещё одной деталью в этом большом громыхающем механизме.

«Змей», – Эта мысль гулко отозвалась в пустоте внутри меня.

А он был прав, Мальцев не сдался, затаился. И Кузьмич, этот седой дуб, почуял это, и не преминул предупредить. Я кивнул про себя: «Предупреждение принято, а теперь к работе. Будем доказывать делом, ключами, щупами и смазкой. И, может быть, чуть-чуть, только чуть-чуть, тем, что нельзя было назвать фокусом. Скорее 'очень проникновенным» взглядом и руками, которые чувствовали металл совсем как живую плоть.

Я подошёл к станку, и положил руку на холодную станину.

– Ну здравствуй, Дуня, – подумал я. – Давай знакомиться. И поможем друг другу.

* * *

Фабричный гул ещё стоял в ушах, словно гром в отдалении, когда я сворачивал в знакомую гончарную слободку, прямо к мастерской Колчина.

Мастерская гончара была не то, чтобы заброшенной, но несильно «живой». Низкое бревенчатое строение, частично покрытое мхом, тонуло в зелени разросшегося палисадника. На крыльце, под навесом, рядами стояли кринки, горшки, миски, ещё сырые, ждущие своего часа в печи. Из открытой двери лился мягкий свет, и из него навстречу вышел сам Колчин, седой сухопарый старик, лицо и руки которого были терракотового цвета, будто он сам был вылеплен и обожжён из собственного материала.

Увидев меня, он замер на пороге, и его лицо, в первую встречу такое невозмутимое, дрогнуло. Мелькнуло что-то быстрое, но ускользающее: чувство вины? Страх?

– А, молодой человек – проговорил он, и голос его звучал сбивчиво. – Заходи, заходи. А я уж думал, ты к своей глине охладел.

– Нет уж, дедушка, не охладел, – ответил я, переступая порог. Внутри было прохладно и влажно. На полках, на столе, на полу, всюду была глина. В кусках, в мешках, в уже готовых изделиях. – Я как раз пришёл поблагодарить. И… уточнить кое-что.

Я остановился посреди комнаты, давая глазам привыкнуть к свету. Колчин неловко потер руки о грубый холщовый фартук.

– Уточнить? А что уточнять? Всё же как договаривались, два мешка, той самой, особенной.

– В том-то и дело, – сказал я мягко, но смотрел сейчас старику глаза в глаза. – Что мешки-то получились разные. Один да, материал достойный, и глина та самая, уникальная. А вот второй… – я сделал паузу, наблюдая, как белки его глаз, такие яркие на тёмной коже, начали бегать из стороны в сторону. – Второй так себе, разве что по цвету да по составу слегка похож. И что-то мне подсказывает, что ты в курсе этого был. Уже когда отдавал её мне.

Он попытался было развести руками, изобразить искреннее недоумение, но получилось плохо. Актер из него был никудышный.

– Молодой человек, да она вся такая! Что вы просили, как договаривались, – дрожащим старческим голосом начал он, но я его перебил.

– Да ты что, – усмехнулся я. – Один мешок, как шёлк на ощупь, а другой грубее, с примесями. Для простых горшков может и сойдёт. А вот для моего дела нет. И глаза твои, старче, выдают тебя с головой. Бегают они у тебя, что прусаки по горнице. Значит, врёшь. – Уже без всякой улыбки подытожил я.

Колчин замолчал, опустив голову. Пальцы его беспокойно перебирали край фартука.

– Бес попутал…– прошептал он уже гораздо искренне.

– Ты старче, на рогатого-то всё не перекладывай, – сказал я, подходя ближе. – С себя начинай. Вижу, в курсе был. Вопрос только: продешевить побоялся, али ещё какую гадость удумал?

Старик поднял на меня взгляд, и в нём теперь читалась уже растерянность.

– Так я не в жизнь… Думал, вам-то, для ваших изделий, безделушек там всяких… какая разница? Она в целом-то похожая! Для моих горшков та, что попроще, всё одно и рядом не лежала!

– Так я и не понял, – наклонился я к нему, снизив голос почти до шёпота. – Тебя, старого, жаба что ли болотная просто придушила? Не знаешь такой поговорки: лучше синица в руках? Испортил дело из-за жадности к лишней монете? Ведь уговор же был, ты сам согласился, без торговли и принуждения.

Он вдруг махнул рукой, и плечи его сгорбились ещё больше.

– Всё объясню, Алексей, всё поведаю. Не выходит у меня врать-то перед тобой. Умный ты очень…– Он подошёл к грубой лавке, тяжело опустился на неё, жестом приглашая сесть рядом. Я присел на стул напротив, ожидая продолжения.

– Тут у нас, – начал Колчин, уставившись в земляной пол, – один барин появился. Месяца два назад. Приезжий, что ли. Очень хорошо платит за глину, ту самую, как ты просил. Синеватую, с переливами.

– Барин? – Я насторожился. – И за глиной? – спросил я спокойно, но внутри что-то шевельнулось. – Ты ничего не напутал? Как выглядел?

– Да собой недурен, – продолжал старик, не замечая перемены в моём голосе. – Лет на сорок смахивает. Одет простовато, но материальчик сразу видно, хороший, недешёвый. Сукно добротное, сапоги не наши, не тульского кроя. Поведения, знамо дело, тоже господского. Сам сдержанный, а глаз быстрый, всё подмечает. Так вот, и платит хорошо, серебром. Вопросов лишних не задаёт, откуда, зачем, не интересуется. Сказка, да и только. Забрал две небольшие партии. Сказал, будет ещё нужно.

Он замолчал, тяжело вздохнув.

– А тут ты с Гришкой… Я же и не думал, что вы сдюжите мой пресс починить. А как справились… Я в подвал спустился, глину делить, и давай меня демон внутренний мучать. «Колчин», – шепчет, – «что ты делаешь? Право, добро разбазаривать будешь? Отдай парню попроще, а ту, лучшую, продай барину.» И… и ослеп я. Всё жадность проклятая, стариковская.

Я слушал, мысленно перебирая варианты. Случайность? Вряд ли. Кто-то другой интересуется магической глиной. Это плохо. Очень плохо.

– Старик, – перебил я его самобичевание. – А почему не наоборот, к примеру? Ему отдал бы попроще, а мне как договаривались?

Колчин горько усмехнулся.

– Того не проведешь. Он в мешок аж по локоть влезает, щупает, мнёт. Смакует, будто хлеб пробует. Знаток. С первого раза отличит. Потому я тебе и отгрузил «некондицию». Думал, не заметишь. Молодой, дело новое, – он снова опустил голову. – Но ты не думай. Сам потом ждал тебя. Стыд замучил. Лучше бы барину от ворот поворот сделал. Своего, ремесленного брата… нет, до сих пор стыдно.

Он поднялся, пошатываясь, и пошёл в дальний, тёмный угол мастерской, к люку в полу.

– Твой мешок. Настоящий. Уже вторую неделю тебя дожидается. Как камень на душе лежал.

С кряхтением, но с неожиданной силой он откинул тяжёлую крышку и скрылся в чёрном квадрате подпола. Через минуту снизу донёсся звук волочения, и он выкатил наверх мешок, не просто большой, а огромный, раза в полтора больше предыдущих, туго набитый, от которого пахло речной прохладой.

– Вот, парень, – проговорил он, вытирая пот со лба. – Искупительный мой. Бери. И не спрашивай за цену. Мне совесть моя дороже.

Я не стал спорить. Молча подошёл, развязал верёвку у горловины и засунул руку внутрь. Глина была холодной, невероятно плотной и однородной. Я закрыл глаза, отключившись от мастерской, от старика, от тревожных мыслей про некоего барина. Включил то самое тактильное восприятие, которое стало моим вторым зрением. Пальцы скользили по массе, читая её как книгу. Ни песчинки. Ни комка. Чистая, пластичная, насыщенная… потенциалом. Она буквально пела под пальцами тихой, глухой нотой, которую слышал только я.

Да. Это она. Та самая, настоящая.