Текст книги "Данилов 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Ночь закончилась как по щелчку пальцев, так и не дав мне отдыха. Я ворочался с боку на бок, буквально выхватывая обрывки снов, в которых станки рассыпались в труху, а Борис Петрович смотрел на меня пустыми глазами и молчал. Потом я проваливался в темноту и снова выныривал с одной и той же мыслью, застрявшей в черепной коробке занозой. Как у неизвестного вышла подобная операция?

Как он сумел едва не пустить под откос военный заказ, репутацию начальника цеха и мою собственную карьеру, которая только-только начала выруливать на ровную дорогу?

Я сел на кровати, когда за окном было ещё совсем серо. Тула просыпалась медленно, будто нехотя, с кашлем фабричных гудков и перекличкой извозчиков. В университет я сегодня, пожалуй, не пойду, есть дела поважнее, да и предметы сегодня слишком скучные, чтобы терять на них время, я по этим темам и среди ночи готов дать ответ.

Пальто я натягивал уже на ходу, спросонья путаясь в рукавах. Лестница скрипела под ногами, будто тоже не выспалась. В прихожей никого не было, Гороховы ещё досматривают свои унылые кошмары, одна Таня, наверное, только проснулась, но продолжает нежиться в кровати. И то славно, лишние вопросы мне сейчас ни к чему.

Улица встретила лёгкой изморосью и сырым ветром, который сразу забрался под воротник и побежал холодными пальцами по спине. Запах угля, лошадиного пота и утренней выпечки смешивался в тот неповторимый букет, по которому я уже научился определять время суток. Сейчас самый ранний час, когда город только начинает новый день.

Я шагал быстро, полы пальто хлопали на ветру, будто подгоняли: быстрей, быстрей, быстрей. Внутри, в голове словно стучало: найти, найти, найти. Кого найти я пока не знал, но нюх, инженерный нюх, подсказывал: следы ещё не остыли. Если покопаться, если расспросить, если сложить детали, то головоломка обязательно сложится.

Заводской двор напоминал муравейник, из труб валил дым, где-то лязгало, где-то свистело, и в этом привычном грохоте мне словно слышался вопрос: ну что, уже нашёл?

Пока нет. Но день только начался.

Тяжёлая дверь поддалась с уже привычным скрежетом, словно не хотела впускать меня в своё нутро. В цехе уже вовсю кипела жизнь. Рабочие стояли у своих мест, кто-то налаживал оснастку, кто-то перекидывался короткими фразами, перекрикивая окружающий шум.

При моём появлении несколько голов повернулось, кто-то приветливо кивнул, на что я тоже ответил коротким кивком, но не на миг не замедлил шага. Сегодня я здесь не инженер-ремонтник, не молодой граф, подающий надежды на производстве. Нет, сегодня я ищейка, с холодными глазами и одной лишь целью.

Нужное мне помещение находилось в дальнем конце цеха, за металлической перегородкой. Я прошёл мимо станков, машинально отмечая, как работают механизмы, не сбоят ли, не надо ли где подправить. Привычка, от которой так просто не избавишься. Но сегодня мысли были заняты другим.

Склад встретил запахами масла и старого железа, Степан стоял у стеллажа с подшипниками, перебирая какие-то детали, и при моём появлении его руки на мгновение замерли.

Мужик он был «основательный». Лет сорока пяти, с широкими ладонями, которые умели и гаечный ключ удержать, и накладную выписать. Лицо не выдавало эмоций, так, добротный кирпич, обмазанный служебным рвением. Но сейчас кирпич дал трещину: Степан хмурился, мял в пальцах папиросу и явно чувствовал себя нашкодившим псом, которого вот-вот ткнут носом в лужу.

– Степан, – я начал без предисловий, остановившись от него в двух шагах, вроде и не нарушая его личного пространства, зато отлично перекрывая путь к отступлению. – Давай-ка ещё раз. Только спокойно, подробно, и с самого начала, понял?

Он тяжело вздохнул и уставился в пол, будто надеялся там прочитать правильные слова или найти подсказки.

– Да что уж тут рассказывать, Алексей Митрофанович… – Голос был глухой и виноватый. – Бочка новая была, я сам со склада принимал. Пломба заводская, сургучная, с орлом, как и должно. Любы тогда на месте не было, я бочку сгрузил, поставил у него перед дверью, – он махнул рукой в сторону каптёрки, – и в контору пошёл, накладные сдать, значится.

– Время сколько было помнишь? – перебил я его, буравя взглядом.

– Да, а кто на часы смотрит? – Степан пожал плечами, но сразу спохватился: – Хотя… в конторе журнал есть. Мария Ильинична, секретарша наша, она уж такая дотошная, что даже время туда записывает. Когда пришёл, когда ушёл, когда и какую бумажку подал. Говорит, дескать, раз в казённом журнале есть такой столбец, то обязательно надо заполнять.

Я внутренне усмехнулся. Бюрократия, которую все так ненавидят, иногда становится лучшим другом сыщика. Седовласая Мария Ильинична с её усиками и строгим взглядом внезапно превращалась в главного и важного свидетеля, пускай и поневоле.

– А Люба что? – спросил я, возвращая Степана к интересующей меня теме.

– Так, а Любы ещё не было, – уверенно произнёс мужчина, – Я ждать его не стал, к чему оно мне. Придёт, увидит, сам поймёт. А бумажки и потом подпишет, – тут он опасливо посмотрел на меня, – так я сколько его знаю, никогда же вопросов не было.

Тут Степан замолчал, виновато понурив голову.

– Ладно, – сказал я, смягчая голос. – Работай. Но имей в виду: если ещё что вспомнишь – сразу ко мне. Любая мелочь может оказаться важной.

Он кивнул, с явным облегчением, что его «допрос» закончен.

Люба обнаружился в другой стороне цеха, в своей каптёрке, где пахло маслом так густо, что, казалось, можно резать этот запах ножом и намазывать на хлеб. Он возился с большой маслёнкой, похожей на допотопный чайник, и что-то бормотал себе под нос, видимо, обсуждая с кем-то невидимым превратности своей заводской жизни.

При моём приближении он дёрнулся так, будто я пришёл не просто поговорить, а, как минимум, вручать командировочное прямиком в Сибирь. Маслёнка звякнула об пол, покатилась, оставляя за собой извилистый тёмный маслянистый след. Люба проводил её тоскливым взглядом, но поднять не решился, так и замер, втянув голову в плечи.

Я жестом поманил его в сторону, стараясь как можно дальше уйти от любопытных ушей. Мы отошли к ржавой балке, за которой никто не мог нас видеть.

– Люба, – сказал я негромко, но с той самой интонацией, от которой у подчинённых обычно холодеет спина и развязывается язык. – Ещё раз. Только теперь спокойно, подробно, и поминутно. Утро того злополучного дня. Ты пришёл, принял смену. И что было дальше?

Он засуетился, теребя промасленную тряпку, которая неизвестно откуда появилась в руках. Глаза забегали, как мыши по сараю.

– Дык, Алексей Митрофанович… Я ж всё рассказывал уже… – Голос был жалобный, словно он заранее просил пощады.

– Рассказывал, – согласился я. – И теперь расскажешь ещё раз. Но так, чтобы я сразу тебе поверил. Идёт?

Люба судорожно сглотнул и закивал.

– Ну, значится… Пришёл я, принял смену. Масло проверил, вроде всё путём. Степана ещё не было, вот я и подумал: дай схожу, пока есть время… ну, это… – Он замялся, покраснев даже под слоем машинной грязи.

– В уборную? – подсказал я.

– Ага, – выдохнул Люба с благодарностью. – В уборную. Минут на десять, не больше. Вышел, с Иванычем поздоровался, он на меня матюгнулся, я и пошёл…

– Стоп, – я поднял руку, и он замер, как вкопанный. – А с чего он вдруг тебя обматерил?

Люба снова замялся, но всё же выдавил:

– Ну, это же токарь Иваныч, с третьего станка. У него там резец сломался, как раз когда я мимо шёл. А он мужик горячий, вот и послал меня… ну, по привычке. Я ж не обижаюсь, это у него всегда так, когда что ломается, он на первого встречного орёт. Потом отходит, даже извиняется… говорят.

– Время? – насел я на него. – Когда это было? Хотя бы примерно.

Люба развёл руками, и тряпка со всхлипом шлёпнулась прямиком в лужу масла.

– Да кто ж его знает… Часов у меня нету. Сходил, обматерили, вернулся. – удивленно произнёс Люба. – Может, десять, может, пятнадцать минут. Я ж не засекал.

Я вздохнул. Да уж, из пустого кармана много не вытрясешь. Но зерно упало на благодатную почву: Иваныч, поломка резца, матюги. Если поломка задокументирована, можно привязать время.

– Ладно, Люба, иди. Но если вспомнишь что-то ещё, хоть самую малость, хоть даже покажется тебе ерундой – сразу ко мне. Понял? И ещё одно, – я многозначительно поднял вверх указательный палец, – для всех ты потерял ключ от своей «обители», запомнил?

Он закивал так рьяно, что я испугался, как бы не отвалилась его голова. И лишь после он полез под верстак подбирать свою многострадальную маслёнку.

Я, однако, не пошёл сразу к Иванычу, а свернул сперва в контору. Потому как в любом уважающем себя заведении бумага всему голова.

Мария Ильинична сидела за своим столом, как за бойницей неприступной крепости. У неё было лицо классной дамы из дореволюционной гимназии: важное, строгое, слегка брезгливое и при этом с намёком на то, что она всё про всех знает, но никому не скажет, потому что не доросли. Усики над верхней губой шевелились, когда она дышала, и придавало ей сходство с очень серьёзной мышью.

– Алексей Митрофанович, – произнесла она тоном, каким стоило бы говорить: «Вы опоздали на урок!». – Чем обязана?

– Мне нужен журнал учёта, Мария Ильинична, – я улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую был способен с утра пораньше. – Тот, где вы записываете время прихода-ухода, вернее, входящую и исходящую документацию. Буквально на пару минут.

Она недоверчиво поджала губы, но журнал всё же выдала. Я пролистнул его до нужного дня, и побежал пальцем по строчкам. Степан: переданы накладные, время – восемь часов сорок две минуты. Я любезно поблагодарил Марию Ильиничну, вернул на место журнал и вышел из конторы.

Следующий мой визит был к тому самому Иванычу. Тот оказался мужиком лет пятидесяти, с руками в мозолях и взглядом человека, который видел, как портятся самые лучшие заготовки в самый неподходящий момент. При моём появлении он не удивился, все уже привыкли, что я работаю не по заявкам трудящихся, когда уже пришел станку белый пушной зверёк.

– Иваныч, – начал я без прелюдий, – про резец помнишь? В то утро, когда ещё у ваших «ветеранов» я станки на обслуживание остановил (легенду надо было соблюсти).

Он крякнул, и почесал затылок:

– А то! Резец то был первый сорт, немецкий, между прочим, – он махнул рукой, – а взял и сломался, падла. И ведь в самый неподходящий момент, как всегда.

– Во сколько это было, не вспомнишь? – поинтересовался я аккуратно.

– Да кто ж его знает… Часы у меня есть, но я на них смотрю только когда обед подходит. А так, может около девяти утра. Можно сказать только работу начал, а оно видишь как. Я тогда как раз Любу видел, он мимо шёл, вот и выдал ему по первое число, по привычке. А он, будь не дурак, даже не обиделся, только что покраснел малость. Таких словечек он, поди, и не слышал. – Токарь хрипло рассмеялся.

Не откладывая в долгий ящик, я сразу переговорил с мастером того участка, где работал тот самый, не в меру «впечатлительный» токарь. В табеле стояла запись о поломке резца у токаря Иваныча: «замена инструмента, простой 15 минут», время – восемь часов пятьдесят пять минут.

В одном из многочисленных коридоров я остановился и прикрыл глаза, прокручивая полученную информацию: по всем раскладам выходило, что было довольно узкое окно минут в пятнадцать, максимум двадцать, когда бочка стояла без присмотра. Получается, кто-то терпеливо ждал подобного момента? Заранее следил, и имел доступ, возможность и время для этого? Логично, что это мог сделать лишь кто-то из своих, местных, но не каждый может себе позволить так свободно разгуливать по территории в рабочее время.

Круг сужался.

Быстрым шагом я направился к Борису Петровичу.

Начальник цеха корпел над чертежами, но при виде меня отложил карандаш в сторону и посмотрел с выражением «ну что там у тебя ещё?». Я выложил всё, что выяснил, коротко, сухо, только факты. Он слушал молча, только хмурился всё сильнее и сильнее.

– Нужен список всех, кто был в той части завода между половиной девятого и девятью, – закончил я. – Всех, кто мог видеть, как Степан пошёл в контору, а Люба в комнату уединённых размышлений.

Борис Петрович тяжело вздохнул, и потёр переносицу:

– Это половина цеха, Алексей. Людей начнут дёргаться, пойдут слухи ненужные, разговоры. И так удивляюсь, как эта ситуация наружу не вышла.

– А если никого не дёргать, то диверсант останется безнаказанным, – отрезал я, пожалуй, даже жёстче, чем следовало. – Вы же понимаете, что из-за этой бочки завод чуть не встал? Военный заказ. Если не найдём виновного, диверсия может и повториться, только совсем в другом объёме. А тот, кто это сделал, будет сидеть где-нибудь в кабаке и посмеиваться, пересчитывая вознаграждение.

Борис Петрович помолчал. Потом медленно и тяжело кивнул:

– Хорошо. Я подумаю и набросаю тебе список. Но ты там поаккуратнее.

Я позволил себе кривую усмешку:

– Обещаю. Я буду сама деликатность. – Тут я сделал серьёзное лицо. – Легенда такая: говорю, что ищу, кто видел потерянный ключ от каптёрки. Мол, Люба ключи умудрился посеять, теперь вот всем коллективом ищем. Никто и не догадается.

Борис Петрович хмыкнул, но в глазах мелькнуло уважение:

– Ну-ну. Действуй, Алексей.

Я вышел из конторы и остановился на пороге, глядя на заводской двор, залитый бледным утренним светом. Где-то там, среди станков и механизмов, ходил тот, кто влил в бочку смерть. И я его обязательно найду.

Пятнадцать минут, чёртовы пятнадцать минут, которые всё решили.

* * *

Список от Бориса Петровича был значительным. Дело ясное, он следовал той логике, кто был территориально поблизости, и только. Нет, с такой логикой мне нужно производство останавливать да всех опрашивать, тут не то, что задергаются люди, самая настоящая паника начнётся. Нет, мы пойдём другим путём.

Я спрятал список во внутренний карман и направился к работягам поблизости.

Перво-наперво я направился, как уже знал, к самому говорливому: пожилому слесарю с лысой, как колено головой, и хитрым прищуром, который всегда знал все местные сплетни. Подошёл, улыбнулся, и заговорил о пустяках – о погоде, о том, что станки нынче капризные пошли, а потом, будто невзначай, спросил:

– Пару дней назад, утром, ты, случаем, не видал, кто возле Любиной каптёрки ошивался? Он ключ, понимаешь, посеял, теперь ищет. Говорит, раз под дверью как упал не валяется, значит кто-кто подобрал, да и не сказал.

Слесарь оживился, лаза загорелись, что-что, а новости он любил:

– Ключ, говоришь? А я и не слыхал. – Было сразу заметно, что нет того, о чём он «случайно» не слышит. – Нет, мил человек, я в то утро у четвёртого станка торчал, оттуда каптёрку и не видать. Ты вон у тех ребят лучше спроси, – и он махнул рукой в сторону троих парней, куривших у стены.

Я поблагодарил его и двинулся к ним. Увы, их ответы были неутешительными, работали, не видели. Они уже побросали окурки, и отправились обратно к рабочим местам. Я и сам, в тяжелых раздумьях поворотил обратно, на исходную, как сзади меня кто-то окликнул.

– Слушай, начальник, – окликнул меня молодой парень в кепке, один из той троицы, с которыми я только что общался. – А вы того, кто мог возле бочек крутиться поутру, ищете?

Я обернулся, стараясь не выдать волнения:

– Допустим. А ты что-то знаешь?

Он сразу замялся, и начал топтаться на месте:

– Да я не знаю точно… Видел я кого-то, когда за ключом отходил. Но не разглядел правда, далеко было, и темновато. Но форма вроде охранная мелькнула, я и не придал особого значения.

– Форма, говоришь? – переспросил я, чувствуя, как внутри ёкнуло. – А ещё что заметил?

Но парень только развёл руками: больше ничего не запомнил. Я поблагодарил его и двинулся дальше, прокручивая в голове мысль: охранник. Вот кто может довольно спокойно прогуливаться по территории, и никто внимания не обратит.

Я уже начал думать, что на сегодня хватит, когда краем глаза заметил нечто странное. У третьего станка от входа стоял пожилой рабочий. Он то и дело поглядывал в нашу сторону, а когда наши взгляды встретились, резко отвернулся и начал с удвоенной энергией протирать и без того чистую деталь.

Слишком старательно. И слишком нервно.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Подошёл сначала к первому станку, быстро осмотрел его, записывая якобы что-то в блокнот, затем ко второму, но сам краем глаза продолжал наблюдать за стариком. Он явно находился не в своей тарелке: руки дрожали, он выронил ветошь, попытался поднять, и снова уронил. Для человека, который проработал у станка лет тридцать, судя по его возрасту, такое было просто немыслимо.

Я спрятал блокнот и неторопливо направился к нему.

Он это заметил и весь подобрался, словно воробей перед кошкой. Руки заметались по станку, пытаясь изобразить бурную деятельность, но выходило из рук вон плохо.

Я остановился рядом, и стал молча смотреть, как он мучается.

– Давайте помогу, отец. – Я подошёл ближе, и, мягко, но настойчиво взял инструмент из его рук. – У меня глаз молодой.

Он вздрогнул, отдёрнул руки, будто обжёгся, но возражать не стал. Я быстро поправил крепление, подтянул гайку, проверил ход. Всё встало на свои места за минуту.

Рабочий застыл, не зная, что сказать. Смотрел на меня с испугом и надеждой одновременно. Я усмехнулся уголком рта, стараясь, чтобы улыбка вышла не пугающей:

– Вы здесь, наверное, лет двадцать, не меньше? Достойно уважения, отец. Я ведь тоже у станка вырос, прежде чем учиться пошёл.

Старик сглотнул, но продолжал молчать. Тогда я сделал шаг назад, почти прислонившись к соседнему станку, и заговорил негромко, чтобы никто посторонний не услышал:

– Знаете, я не просто так хожу, людей расспрашиваю. Не ключ я ищу, дубликат давно выдали нашему ротозею. Правду ищу, – сказал я и пристально посмотрел на старика. – Того, кто чужое, а вернее даже, заводское взял, а на место не положил. А это отец, тревожный звоночек. Мы тут, авось, не булки печём, а оружие для государя-императора делаем.

Старик молчал, но я видел, как дёргается кадык под морщинистой кожей.

– Если вы что-то знаете, – продолжил я, глядя ему прямо в глаза, – скажите мне. Я никому не выдам, что это вы рассказали. Скажу, сам догадался, честное слово. Вы же тут все меня знаете.

Повисла долгая пауза. Где-то за спиной лязгал металл, перекликались рабочие, а здесь, в этом углу, время будто остановилось.

И старик, наконец, сдался.

Глава 19

Старик оглянулся по сторонам, быстро, суетливо, как затравленный зверь, проверяя, не подслушивает ли кто. Потом выдохнул со свистом и заговорил. Тихо, едва шевеля губами, так что мне приходилось наклоняться совсем близко, чтобы разобрать его слова.

– Видел я… охранника того, молодого. Пашкой его звать. – Голос старика дрожал, но он, словно через силу продолжал, будто и сам хотел поскорее скинуть этот груз. – Он у бочек крутился, когда все по местам разошлись. Я мимо проходил, думал, может проверка какая, начальство там или ещё что-то. А он как увидел меня, так сразу и замер. И руку с чем-то за спину спрятал. Потом, правда, улыбнулся как-то странно и сказал: «Порядок проверяю, дядя Кузьма, не обращайте внимания». Я и не обратил. Ну, проверяет и проверяет. Мало ли.

Он резко замолчал, нервно сглатывая. Я стоял и не торопил его, боясь спугнуть.

– А потом… – Старик откашлялся. – Потом вона вы тут спрашиваете, значит неспроста. Ну не будет же целый инженер, – он с уважением посмотрел на меня, – потерянный ключ искать. Но я это, могила, вы уж не переживайте, что я правда, непонятливый? Вот тут я сразу про Пашку и вспомнил. Сначала то оно как, вроде ерунда, стоял да стоял, он же свой, с завода. А потом вы вот пришли, спрашивать начали… Я и понял: не ерунда.

Он поднял на меня свои глаза: выцветшие, с красными прожилками, полные такой муки, что у меня внутри что-то перевернулось.

– Я ж его выдаю теперь, выходит, – прошептал он. – Он же молодой совсем. А если я, старый, ошибся в чём? Я ж человеку жизнь, выходит, сломаю.

Я слушал и чувствовал, как внутри начинает клокотать. Не злость, нет, нечто другое. Понимание того, как легко вот такие, излишне «правильные» мысли превращают свидетелей в немых, а правду – в тайну. Этот старик не враг, он просто боится и переживает. Боится ошибиться, боится навредить, боится, что и его самого потом привлекут ни за что.

– Отец, – сказал я как можно мягче, хотя внутри всё кипело. – Ты не выдаёшь, ты помогаешь. Если этот Пашка в чём и виноват, он должен ответить. Если нет, то ничего ему и не будет. Я всё сначала лично проверю. Обещаю.

Он всё равно смотрел на меня недоверчиво.

– А если он не виноват, а я на него наговорю? – Голос дрожал. – Грех-то какой…

– Слушай сюда, – я наклонился ещё ближе, понизив голос до шёпота, но добавив в него стали. – Ты мне сейчас скажешь всё, что видел. А я пойду и проверю. Если окажется, что Пашка чист, я к тебе даже не подойду больше. Скажу, сам догадался, свидетелей у меня нет. А если виноват, так значит, «не того» человека мы на завод взяли, в семью нашу. А промолчать значит покрывать, так я тебе понятнее объяснил?

Старик помолчал, затем медленно кивнул, и в этом кивке было столько усталости, будто он только что разгрузил вагон угля в одного человека.

– Хорошо, барин. Спрашивай, всё как на духу расскажу.

– Во что он был одет? – спросил я, переходя к делу. Вопрос был риторическим, но мне следовало, чтобы старик сам разговорился.

– Форма охранная, – старик наморщил лоб. – Серая такая, с погонами, новая, не мятая. Он вообще всегда чисто одет, не чета другим.

– Что в руках держал?

– Не разглядел, – виновато сказал слесарь. – Блестело что-то. Маленькое, с ладонь. Может, склянка, может, ещё что. Темновато там, в том закутке. Он как меня увидел, руку сразу за спину и спрятал. Я и не понял тогда, а теперь думаю – точно не по делу он там был.

– А время? – прервал я его умозаключения. – Во сколько это было, можешь вспомнить?

– Да как вам сказать, – старик почесал затылок. – Где-то около девяти, может, чуть позже.

Около девяти. Время, когда Степан уже отправился в контору, а Люба ещё не пришёл. Идеально подходит.

– Больше никого рядом не видел?

– Нет, – старик покачал головой. – Пусто там было. Все при деле, кто где. Только он один торчал.

Я выдохнул, информация и вправду была ценной.

– Спасибо, отец, – сказал я искренне, положив руку ему на плечо. Плечо было костлявым, острым, и сквозь робу чувствовалось, как он дрожит всем телом. – Ты даже не представляешь, как помог.

Он шмыгнул носом и утёрся рукавом:

– Да ладно… Лишь бы по делу.

– Ещё раз повторю, – я заглянул ему в глаза, стараясь, чтобы он понял, что я не вру. – Если кто спросит, я сам догадался. Сам проследил, и сам вычислил. Твоё имя никто не узнает. Даю слово.

Старик кивнул, и в глазах его промелькнуло облегчение.

Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной его взгляд. Всё сходилось, и даже слишком хорошо, чтобы быть случайностью.

Я вышел на улицу и остановился, прикрыв глаза. Солнце уже поднялось выше, пробивая серую пелену, и двор заиграл бликами на лужах. Где-то заржала лошадь, перекликались грузчики. Обычный заводской день. Только для меня он вновь перестал быть обычным.

Я достал блокнот, быстро набросал: «Павел, охранник, молодой», и зашагал к конторе Бориса Петровича.

Внутри радостно пело: ниточка есть. Теперь главное не оборвать её.

Борис Петрович сидел за столом и что-то писал, когда я вошёл. Поднял голову, посмотрел вопросительно. Я без слов рухнул на стул напротив, откинулся на спинку и уставился в потолок. Какое-то время я просто молчал, собираясь с мыслями.

– Ну? – не выдержал он. – Нашёл чего?

– Нашёл, – ответил я, не меняя позы. – Свидетель есть. Видел некоего охранника Пашку возле бочек аккурат в интересующее нас время.

Борис Петрович вздрогнул и отложил перо:

– Пашка? Молодой охранник? – Он наморщил лоб и резко поднялся. – Жди здесь.

Последнее можно было и не говорить, потому что без ответов на свои новые вопросы уходить я уже точно никуда не собирался. Сидеть в одиночестве пришлось недолго, Борис Петрович вернулся с какой-то тоненькой папочкой в руках.

– Личное дело, – Борис Петрович придвинул папку ко мне. – Павел Мальцев, двадцать три года. Принят пару месяцев назад по рекомендации Лаврентия Мальцева. Вернее, как по рекомендации, протащил никого особо не спрашивая. Дальний родственник ему, кажется, племянник или что-то в этом роде, седьмая вода на киселе.

Я пролистал бумаги. Да и то, какие бумаги, так, анкета только, заполненная мелким корявым почерком. «Образование – городское училище», «семейное положение – холост», «особые приметы – нет». Казёнщина, одним словом.

– А неформально? – спросил я, закрывая папку. – Что говорят про него?

– Неформально? – Борис Петрович усмехнулся: – Семья у него состоятельная. Отец купец второй гильдии, торгует скобяным товаром, лавка на Центральной площади. Денег куры не клюют. А вот сам Паша не дурак вроде, но и не умён. Ветреный, пустой. Любит дорогие безделушки, часы золотые, запонки, перстни. На завод устроили, чтобы при деле был, а не по кабакам шатался. Толку от него, правда, чуть. Но, видимо отец его верно рассудил, к своему делу пристрой, много к рукам прилипнет, тут за ним глаз да глаз будет.

– А с Мальцевым приказчиком нашим как? – Я не мог не поинтересоваться. – Часто они видятся?

– Лаврентий его протежирует, – пожал плечами Борис Петрович. – Может, за деньги родственника, может, из родственного чувства, что, пожалуй, вряд ли. Но держится не на расстоянии, что есть то есть. Пашка и к нему в кабинет захаживает, перекурить, поболтать. Вот только думаю, если бы Лаврентий что знал, не стал бы скрывать. Ему такая слава точно не нужна, за подобную диверсию он в числе первых за ворота вылетит.

Я задумался. Наш Мальцев, который приказчик (вот ведь развелось), тот ещё тип. Завистливый, мелочный, после истории с моим повышением на заводе он явно затаил обиду. Если Пашка его протеже, и Пашка замешан в диверсии, то Мальцев автоматически попадает под подозрение. Хотя бы как человек, который привёл на завод потенциального диверсанта.

– Ладно, – сказал я, вставая. – С этим разберёмся. Спасибо, Борис Петрович, но дальше я уже сам.

– Ты поаккуратнее с Пашкой, – предупредил Борис Петрович. – Отец у него со связями, если что сынка прикроет. Надо железные доказательства, а не только слова случайного свидетеля.

– Будут доказательства, – пообещал я. – Обязательно будут.

Я вышел из конторы и зашагал через двор к проходной, благо мой рабочий день уже закончился. В голове роились обрывки планов, предположений, версий.

– Мальцев, ещё один Мальцев, – пробормотал я себе под нос. – Весёлая компания. Ну ничего, я вас выведу на чистую воду.

* * *

Времени на хождения да на разговоры ушло слишком много, по пути я успел решить ещё и несколько внезапно возникших проблем со станками, благо ничего серьёзного, обычная текучка.

Закончив со всем, я бодро зашагал прочь, но не к ребятам в кузницу, хотя у меня уже было для них новое задание, а к старому знакомому.

После заводской суеты, после грохота станков и вони машинного масла тишина здешних переулков казалась почти нереальной. Я шёл медленно, дыша полной грудью. Ноги сами несли к знакомому подвальчику: туда, где пахло старой бумагой, где время текло иначе, туда, где я мог получить ответы.

Вот и знакомые ступеньки, дверь у переплётчика по-прежнему была не заперта. Старый переплётчик всегда говорил, что ему терять нечего, а воры сюда не сунутся, потому что книжки им без надобности. Но, на моё удивление, в этот раз он не корпел над очередной ветхой книгой. Впервые за всё время нашего знакомства он стоял перед дверью, словно ожидая моего прихода.

Он долго смотрел на меня, не проронив ни звука. Тут его глаза блеснули, будто увидели не только меня, но и все мои мысли, чувства и планы.

– А я тебя ждал, – сказал он негромко. – Пора.

Я шагнул через порог, и дверь за моей спиной мягко закрылась.

Внутри, пожалуй, как всегда, царило царство книг. Они стояли на стеллажах от пола до потолка, громоздились стопками на столе, на подоконнике, даже на полу, оставляя только узкие тропинки для аккуратной ходьбы. Пахло пылью, старой кожей, воском и, а почему бы и нет, самим остановившимся на миг временем.

Афанасий Аристархович прошёл вперёд, лавируя между книжными башнями с ловкостью, которой позавидовал бы опытный канатоходец. Я двинулся следом, стараясь ничего не задеть. Мы остановились в его рабочем углу, у массивного дубового стола, заваленного старыми фолиантами.

– Садись, – он кивнул на единственный свободный стул. Я сел. Бежицкий опустился напротив, положив какую-то книгу между нами. И замолчал, глядя на меня поверх очков.

Пауза затягивалась, но я терпеливо ждал, понимая, что здесь спешка неуместна. Этот человек не принадлежал к числу тех, кого можно торопить. Он сам решает, когда говорить, а когда молчать.

Наконец он заговорил, так медленно, словно каждое своё слово взвешивал на аптекарских весах.

– Ты изменился, Алексей. Когда ты пришёл ко мне впервые, я сразу увидел в тебе трещину. Расщелину между тем, кем ты был раньше, и тем, кем стал. – Он поднял ладонь на мою попытку подняться со стула. – Ты тогда сам не понимал, что с тобой происходит. Магия жила в тебе, но ты не знал, как к ней подступиться, как не знает младенец, зачем ему руки и ноги.

Вот ведь старый чёрт. Старик выдержал паузу, поправил очки и продолжил.

– Теперь та трещина стала стержнем. Ты перестал бояться себя, и спокойно принял то, что есть в тебе и кто есть ты. И теперь ты готов.

Он пододвинул книгу ко мне. Я взялся за неё, и чуть не выронил. Переплёт оказался тёплым, а под пальцами пульсировала едва уловимая энергия, не толчками, а с ровным и спокойным биением, похожим на пульс здорового сердца.

– Что это? – спросил я, хотя и уже догадался.

– Труд по инициации магического дара, – ответил Аристарх. – Писал его не я. Эта книга старше меня, старше этого города, старше, может быть, самой империи. Она переходила от учителя к ученику на протяжении веков. Теперь она твоя. Но… на время.

– На время? – непонимающе переспросил я.

– Прочтёшь и вернёшь, что неясного? – усмехнулся он. – Знания не в бумаге, знания они в голове. А книга должна жить дальше, но об этом потом.

Я провёл пальцем по корешку. Кожа была гладкой, но с мелкими трещинками, время не прошло для неё бесследно, хоть и виден тщательный уход.

– И когда я смогу её изучить? – спросил я.

– Ты уже готов, – ответил Бежицкий. – Прочти, осмысли. Когда поймёшь, что хочешь попробовать, приходи. Я помогу с ритуалом, если потребуется. Но, – он поднял палец, – не торопись. Ритуал инициации не забава. Он может выжечь тебя изнутри, если подойдёшь к нему с пустой головой. Сначала теория, потом практика. Ну, ты же инженер, должен сам понимать.