Текст книги "Данилов 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Не успев прийти на завод, я тотчас отправился к начальнику цеха. Он восседал в своём кабинете за столом, и выводил что-то на листе с такой силой, словно хотел перенести свои записи и на поверхность столешницы в том числе. Насупленные брови, игра желваками, определённо тема письма не из приятных. Я не успел подойти к двери и постучать, как он внезапно поднял на меня глаза и приветственно кивнул, приглашая войти.

Стоило мне перешагнуть порог кабинета, от отложил исписанный лист в сторону и деловито произнёс:

– Ну, Алексей Митрофанович, докладывай.

Сам отчёт о выполненных задачах был давно уже построен в моей голове, а потому не занял много времени. Сухие цифры: что исправил, где исправил, затраченное время да использованные материалы.

Борис Петрович слушал внимательно, не перебивая, и лишь изредка кивал. Его сосредоточенное лицо не выражало ничего, но по глазам было заметно, что он доволен.

– Продолжай в том же духе, Алексей, – наконец произнёс он. – Главное, не распыляйся на все дела сразу. Лучше делай последовательно, больше успеешь. Ну, а у меня к тебе есть особая просьба, – сказал он. Порывшись в ящике стола, он достал и протянул мне листок бумаги. На нём, крайне карикатурно, был изображён гидравлический пресс.

– Проверь его, – продолжил он, откидываясь на спинку стула, которая в ответ жалобно скрипнула. На листке, рядом с изображением, чьим-то кривым почерком было начертано: «Шумит, течёт, дёргается». – Но только вечером, после смены, пожалуйста.

Он отдельно выделил последнее слово, что было само по себе весьма странно, потому я решил переспросить.

– А почему не сейчас, – удивленно произнёс я, а сам в это время уже прикидывал, какие обыденные неисправности могут в нём случиться. – На данный момент я свободен, так что время терять?

– Потому что так надо, – посуровел он, но всё-таки продолжил. – Там свои мастера есть, ети их за ногу. – Он досадливо крякнул, – старые, опытные, умнее некуда. Правда работают по старинке, всё новое для них чуждо, переучиваться не хотят, да и медленные… что те черепахи. Обидеть лишний раз не хочется, дело то они по большому счёту делают. Но и откладывать эту ситуацию с прессом надолго не хочется. Неровен час, как говорят, хороший стук наружу выйдет. А тогда и здравствуй капитальный ремонт. Минус единица оборудования, снова корректировка технологической цепочки, а это означает сдвиг сроков по нашему госзаказу.

Я понял его, прекрасно понял. Нужно быть поаккуратнее, не попадаться никому на глаза из мастеровых, а то неровен час проклянут ведь меня.

– Понял. Схожу и аккуратно посмотрю. – повторил я уже вслух, специально выделив слово «аккуратно».

Борис Петрович кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде благодарности. Не за то, что починю, а за то, что верно понял подтекст.

До конца своей смены я благополучно занимался чертежами в архиве, но стоило мне пойти на своё «спецзадание», я почти сразу столкнулся с Федотом Игнатьевичем. Вернее, не так, скорее мастер возник из полумрака у токарного ряда, в засаленной куртке и прищуренными глазами.

– Университет-то как? – здороваясь, произнёс он хриплым голосом. – Мозги ещё не кипят?

– Пока справляюсь, – улыбнувшись, ответил я. – Там тоже почти как работа, только больше интеллектуальная.

Старый мастер фыркнул, но в складках у глаз заплясали знакомые смешливые искорки.

– А ты куда путь держишь? – спросил он, сунув руки в карманы.

Вот тут пришлось покривить душой и соврать. Сказал и тут же внутренне поморщился.

– На склад прогуляться решил. За расходными материалами. Вам что-нибудь захватить?

Старый мастер хоть и был своим в доску, но кто знает, с кем он еще общается. Ляпнут один другому, переврут ещё после десятых рук, и всё, обида на ровном месте. В данном же случае тактика требовала не прямого удара, а обходного манёвра.

– Ты главное руками работать не переставай, – выдал мне мастер, уже поворачивая в соседний коридор, – они не меньше головы для работы нужны.

Поблагодарив старика за его житейскую мудрость, я побрёл на нужный мне участок, попутно рассуждая, что же всё-таки важнее, руки или голова. Или, как на картинке в скабрезном листке: главное – хвост.

К нужному цеху я решил идти окольным путём, разумно предположив, что таким образом шанс увидеть своих знакомцев будет минимален. Хотя, моё лицо уже и так всякая собака здесь знает.

Я уже успел здесь «засветиться», стать излишне заметным. А заметность в таких делах первейший враг.

Территория завода оказалась тем ещё лабиринтом. Я шёл мимо кирпичных корпусов, мимо свалок ржавого железа, мимо одиноких, дымящих на ветру труб. И вдруг упёрся в стену. Но не в ту, что шла по периметру. В той кирпич был уже старый, тёмный, поросший у основания мхом. С наружной стороны в порядок его всегда приводили, а вот изнутри нет, да и кому смотреть на эту красоту в общем. А эта конструкция была явно моложавее, выглядела куда массивнее, а главное – была на добрый метр выше внешней. Создавалось ощущение, что я оказался у крепости внутри крепости. Оно значительно окрепло, когда на углу я заметил вышку с часовым на ней. Мужчина был в шинели, рослый, усатый, и задумчиво смотрел на меня внимательным взглядом.

Я кивнул ему, сам не знаю зачем, и направился дальше.

Аккурат на том повороте, что мне и был нужен, в этой «цитадели» оказались ворота.

Добротные, кованые, с массивными петлями. Были они открыты, но проезд закрывал не менее «добрый» шлагбаум с ещё двумя, явно служивыми людьми. Не молодыми, а уже в возрасте, с лицами, обветренными и серьёзными, они бдительно провожали меня взглядами, пока я не повернул к нужному корпусу.

Любопытно, стоит спросить у заводских коллег, что это за заводская твердыня.

Войдя в нужный цех, я сразу понял, почему Борис Петрович говорил о нём с такой досадой.

Он сильно отличался от нашего, и не в лучшую сторону. Станки, хоть уже и не новые, но все были покрыты слоем масла, пыли и стружки, словно про уборку рабочего места здесь и слыхом не слыхивали. Да и в целом, создавалось общее впечатление неряшливости, хотя не мне судить. Я довольно быстро нашёл своего «больного», который стоял в углу. Посмотрев по сторонам, я не стал тратить время и положил обе своих руки на корпус. Так я и думал, его «болячки» были довольно обыденными и отнюдь не смертельными. Борис Петрович, очевидно, решил перебдеть, ибо до планового капитального ремонта этому «динозавру» было ещё далеко. Хотя, если его так обслуживают, возможно, срок его «жизни» может и изрядно сократиться. Я мысленно составил для себя список запчастей и мероприятий для его «выздоровления», передам начальнику, а там пусть уже сам решает.

* * *

Сразу после работы я направился не в кузницу, а к Афанасию Аристарховичу. Мне снова нужно было в его обитель знания, ведь в изучении трактата о резонансах я зашёл в некий тупик.

Внутри ничего не поменялось с моего последнего визита, лишь, пожалуй, увеличилось количество книг, которые закрывали все возможные плоскости его полуподвального помещения.

Сам хозяин сидел за своим столом-верстаком, заваленным стопками бумаги, инструментами и банками с неизвестным содержимым. При свете настольной лампы, которую он зачем-то задвинул себе за спину, тени, что он отбрасывал на противоположную стену, напоминали паучьи лапки. Хотя нет, он был скорее старым, мудрым жуком-древоточцем, въевшимся в самую сердцевину древесины знаний.

Его длинные пальцы с жёлтыми от клея ногтями сноровисто собирали очередной манускрипт, который по своей толщине превосходил кирпич. В процессе он шевелил губами, словно повторяя алхимические формулы, или какие-то древние колдовские заклинания.

Я не стал его окликать, тем более что был уверен, что моё появление не было незамеченным. Просто подошёл и положил на край стола, свободный от хлама, два предмета: «Трактат об эфирных резонансах» и листок из блокнота, испещрённый моими вопросами. В целом он был мне не нужен, потому что я их задавал себе уже столько раз, что высек их у себя в голове.

– Теория красива, – сказал я, и мой голос прозвучал в окружающей тишине излишне громко и несколько грубовато. – Но, увы, бесполезна без практики. Но где взять упражнения? Конкретные методики? Как почувствовать этот самый резонанс, а не просто прочитать о нём?

Я не ждал от него готового решения, нет. Мне нужен был хотя бы алгоритм, или, на худой конец, рабочий чертёж. Уж их то я читать научился, хотя в магии, как я уже начал понимать, чертежи были иного рода.

Аристарх (я так и не мог мысленно звать его иначе) не обернулся сразу, но и не вздрогнул от неожиданности. Он аккуратно и бережно сделал ещё несколько стежков, затянул, и только после этого отложил книгу в сторону и посмотрел на меня. Улыбнулся, и медленно, с нарочитой, даже несколько театральной неторопливостью, снял очки. Долго и бережно тёр их о свой поношенный жилет, степенно надел, и только тогда его взгляд, не по-стариковски острый, упал на мой листок.

Он долго и внимательно изучал его, а потом тихо вздохнул. В этом вздохе было что-то от учителя, в сотый раз объясняющего азы упрямому, но всё же способному ученику.

– Ты хочешь рецепт, – произнёс он наконец. Голос у него стал сухой, шелестящий, как страницы ветхой книги. – Как испечь пирог. Берёшь муку, два яйца, щепотку соли… Но здесь, мальчик мой, поваром твоя собственная душа. А душу по рецепту не приготовишь.

Он отодвинул листок и посмотрел прямо на меня. Его глаза за толстыми линзами казались огромными и бездонными.

– Начни с малого. Совсем с малого. Возьми два куска одного материала. Идентичных. Очисти, наконец, свой ум. Не пытайся командовать. Не толкай. Вообще не нужно применять силу. Просто… создай между ними ментальный мост. Пусть даже тонкий, как паутинка, это не важно. А потом смотри и слушай. Слушай, как они откликаются друг на друга. Как один начинает… звенеть в унисон с другим. Пойми, что они не два предмета. Они два конца одной струны.

В моей голове щёлкнуло. Инженерная часть ухватилась за аналогию, пытаясь облечь мистику в более понятные формы.

– Это как… в детстве? – вырвалось у меня. – Две жестяные банки и верёвка. Говоришь в одну – слышно в другой.

Уголок рта Аристарха дрогнул, не улыбка, но её бледная тень, признак того, что аналогия хоть на что-то годится.

– Грубо, примитивно, но… похоже. Только верёвка не пеньковая. Она из эфира, из твоей воли, магии, называй как хочешь. – Он помолчал, и его взгляд стал серьёзнее, тяжелее. – Но помните, Алексей Митрофанович, резонанс – это не только связь, но ещё и усиление, которое привлекает внимание. Колеблешь струну, и звук расходится. И в эфире бывают уши, которые могут этот звук услышать.

Последнюю фразу он сказал шёпотом, но она прозвучала громче любого набата.

Это не выглядело как глупый страх старца над неведомым. Он скорее просто информировал меня о тех факторах риска, что могли возникнуть. Его предостережение было крайне здраво, и, оттого, будоражило ещё больше.

Я забрал трактат со стола. Мне показалось, что книга за это время стала теплее, хотя до неё никто не дотрагивался. Но мой визит нельзя было назвать неудачным, теперь у меня появилась точка опоры. Пускай достаточно размытая и зыбкая, но это лучше, чем было у меня буквально полчаса назад.

– Благодарю, Афанасий Аристархович, – сказал я, кланяясь, в то же самое время прокручивая в голове новую для себя методику «Начни с малого».

– Не торопись благодарить, – буркнул он, уже возвращаясь к своему станку. – Поблагодаришь, когда получится. И когда не сломаешь ничего… важного.

Я вышел на улицу, в прохладный вечерний воздух. Предупреждение о «чужих ушах» било в голове тяжёлым колоколом.

Но, с другой стороны, кровь будоражил азарт. Тот самый чистый, детский азарт исследователя-первооткрывателя, получившего ключ от новой двери. И пускай за ней могла таиться опасность, плевать. Это был путь, и я уже знал, что не отступлю.

Я шёл, сжимая трактат в руке, и уже составлял в голове план эксперимента. Нужно тихое место, это раз. Два одинаковых образца, это два. И, наконец, «очистить ум». Вот с этим, пожалуй, будет сложнее всего.

Мой ум, кажется, не отдыхал никогда. Анализ, расчёты, постоянный неумолкающий внутренний диалог. Заглушить его значило всё равно что остановить собственное сердце.

Ну что же, будем пробовать. Всё-таки я не только инженер. Я ещё и мастер-големостроитель, пускай и из другого мира с абсолютно иными законами мироздания. И ещё я упрям, как чёрт. Иначе бы не выжил там, ну, пускай, и всё равно умер от удара в спину. Иначе, ну чисто теоретически, и не оказался бы здесь, где мне вселенная своей волей дала второй шанс.

Место для эксперимента я выбрал на окраине, за Малиновым оврагом, где из земли торчали рёбра то ли вовремя не достроенных, то ли уже полуразобранных домов.

Звук здесь не затихал, а умирал, поглощаемый сырой землёй, грудами битого кирпича и огромным пустым небом над головой. Только ветер изредка гулял меж покосившихся стен, издавая тонкий и жалостливый свист, как единственный голос этого места. Для моих целей идеально. Никто, даже самые отчаянные ребятишки, сюда не забредал.

Я достал из холщового мешочка два глиняных шара, которые забрал из своих запасов, на пару минут забежав в кузницу. Сегодня обойдусь без доклада Григория, мне же не терпелось опробовать совет старого переплётчика. Эта была не та, первая глина, её остатки ушли на последние датчики. То был второй мешок, именно этот материал превратился в прах на моём первом опробованном големе. Причины я пока так и не выяснил, но магия с ней работала, это точно, потому что связь я определенно чувствовал.

Лабораторный стол мне заменила упавшая стена одной из местных построек, и лежавшая практически параллельно земле. Лучше и не придумать.

Я сел на корточки и закрыл глаза.

Внутренний диалог, тот самый, что не умолкал ни на секунду, нужно было заглушить. Не выключить, это было выше моих сил, а отодвинуть, сделать фоном, убрать на самый дальний план. Сосредоточился на дыхании: на ощущении прохладного воздуха, входящего в лёгкие, и чуть более тёплого выходящего. На стуке собственного сердца, отдающемся в висках ровным, навязчивым гулом. Потом перенёс внимание на глину. Вспомнил совет Аристарха: не команда, не толчок. Мост.

Я представил не силу, а натяжение. Тончайшую, невесомую нить, протянутую от центра одного шара к центру другого. Не своей магией, а словно бы она уже там была, просто невидимая, и мне нужно было лишь увидеть её существование, признать её.

И, о чудо, я почувствовал. Сначала едва-едва: будто лёгкую рябь на абсолютно гладкой поверхности сознания. Потом чётче: холодок глины, её шероховатость под воображаемым прикосновением, её внутреннюю, спящую упругость. И связь. Пусть слабую, дрожащую, как паутина на ветру, но связь. Она была!

Я открыл глаза. Шары лежали неподвижно. Но в пространстве между ними воздух словно сгустился, стал вибрировать, как марево над раскалённым металлом. И этот мост держался.

Медленно, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, я отступил на шаг. Связь дрогнула, но не порвалась. Ещё шаг, и ещё. На привычной дистанции в двадцать шагов я обычно чувствовал границу, тот самый предел, где контроль становился рваным, а затем резко обрывался. Я сделал ещё пять шагов. Сердце забилось чаще, но не от физической нагрузки, а от ментального усилия, будто я тянул невидимый канат, который с каждым метром становился всё тяжелее. Связь истончилась, стала похожей на тоненький лучик света, пробивающийся сквозь туман. Но она работала.

– Так, – пронеслось в голове. – Пусть маленький, но рост. И если не общей силы, то дальности контроля точно.

Теперь надо было проверить её на действие. Я мысленно, осторожно взялся за эту воображаемую нить. Не приказывая шарам катиться, а просто изменяя её натяжение.

И они двинулись, плавно, синхронно, друг на друга, как будто отталкиваясь невидимой силой. Между ними, в моём восприятии, действительно сияла теперь тончайшая, искрящаяся на грани видения нить эфирного резонанса. Теперь я начал раздвигать шары между собой, и остановил на расстоянии трёх метров друг от друга – максимальном, на котором связь ещё чувствовалась стабильной. Потом, уже смелее, начал водить их по периметру площадки, заставляя описывать круги, меняя скорость.

И всё это время я одновременно с этими манипуляциями пытался «нащупать» внутри себя тот самый источник, «магическую батарейку». Обычная анимация ощущалась как открытый кран: энергия текла, её уровень падал. Здесь же было иначе. Энергия не столько тратилась, сколько фокусировалась. Концентрировалась в той самой нити. Но концентрация эта была изматывающей. Это было не мышечное, а нервное истощение, будто я часами удерживал в полной неподвижности чугунную гирю.

Успех был, очевидный и измеримый. Дистанция увеличилась, пускай и незначительно. Контроль стал аккуратнее, изящнее. Шары двигались не как марионетки, а как связанные части единого целого. Но радости не было, потому что я чувствовал, как силы утекают с новой, пугающей скоростью. Это был не постепенный расход, а словно кто-то выдёргивал из меня жилы и вплетал их в эту искрящуюся струну связи. Каждый сантиметр дистанции, каждая секунда сложного управления оплачивалась тройной ценой – не просто ментальной усталостью, а глубоким, щемящим опустошением где-то в самом нутре. Три минуты. Я продержался всего три минуты.

Связь порвалась с чувством, похожим на обрыв струны на скрипке в самом тихом месте мелодии. Шары замерли, превратившись обратно просто в комки холодной глины.

Я присел, опершись ладонями о колени, глаза сами собой закрылись. В ушах зазвенело, в висках застучал тяжёлый молот. Всё тело прошиб ледяной пот, хотя на улице было довольно тепло. Перед глазами поплыли тёмные пятна, и знакомое, ненавистное чувство – «выжженная пустота» – накрыло с головой. Но к привычной усталости и моральной горечи добавилось новое ощущение: горькое, металлическое послевкусие на самой глубине души: прогресс есть, но цена непомерна. Я не просто устал. Я чувствовал, что потратил что-то более ценное, чем просто энергию, как будто отрезал по кусочку от собственного тела, чтобы сплести эту нить.

С минуту я просто сидел, тяжело дыша, пытаясь собрать метающиеся мысли в кучу. Потом встал, шатаясь, и подошёл к стене. Шары лежали безмолвно. Я собрал их, такие тяжёлые и безжизненные, и сунул обратно в мешок. Пальцы рук дрожали.

– Значит, так, – резюмировал я про себя, глотая подкативший к горлу ком. – Не сила, а утонченность. Не напор, а контроль. Афанасий Аристархович был прав, но он не договорил главного: за каждый сантиметр дистанции, за каждую каплю изящества придётся платить втройне. И такое ощущение, что частичкой себя.

Я побрёл обратно к городу, чувствуя, как ноги с каждым шагом становились всё более ватными, а спина стала мокрой от пота. Усталость была такая, что хотелось лечь прямо здесь, но в голове, сквозь этот туман, уже выстраивался новый, более жёсткий план. Эксперимент удался, данные получены, и ограничения ясны как день. Значит, нужно менять подход. Не просто «настроиться». Нужно искать способ усилить источник. Или найти способ плести «нити» из чего-то другого, менее дорогого. Или… понять, как сделать так, чтобы резонанс поддерживал себя сам, хотя бы отчасти.

– Трактат, – подумал я, похлопывая по портфелю, где лежала книга. – Ответы должны быть там, нужно лишь правильно читать. Не как инженерный чертеж, а слушать как музыку. Главное уловить мелодию.

Путь был ясен. Он был тяжелее, опаснее и дороже, чем я думал. Но отступать было некуда. Без этого големы так и останутся игрушками в радиусе двадцати шагов. А у меня планы были больше.

Гораздо больше.

Глава 5

Тишина дома Гороховых после одиннадцати была штукой особого свойства. Это вам не мирная тишина библиотеки или спящего хвойного леса. Она, напротив, была наполнена мириадами разных звуков: скрипов половиц, хотя никто и не ходил вовсе, едва слышных шорохов мышей за плинтусом, лёгких сквозняков, гуляющих по коридорам дядиного дома.

И над всем этим властвовало мерное, гулкое тиканье напольных часов в холле, как огромный метроном, отсчитывающий время, которое в этих стенах застыло лет двадцать назад, пропитавшись запахом лакированной мебели и навощённого паркета, перемежаясь с нотками лицемерия и душевного тления.

Я аккуратно поднимался по лестнице на мансардный этаж, прокручивая в голове события минувшего дня. Карманы куртки мне оттягивали те самые два глиняных шара, мои учебные пособия по резонансу, холодные и безжизненные сейчас, как напоминание о стене, в которую я упёрся. Тело просило просто рухнуть на койку и отключиться, растворившись до самого утра.

Я почти упёрся в неё грудью, прежде чем заметил. Она стояла на маленькой, тёмной площадке прямо перед моей дверью, прижавшись спиной к стене так плотно, что, казалось, хочет с ней слиться, став частью обоев с унылым цветочным узором. В тусклом, жёлтом свете лампы, висящей в коридоре, её лицо было словно вырезанным из воска.

Татьяна. В обычной ночной рубашке и поношенном халатике. Она нервно теребила ремешок халата, сводя и разводя пальцы в каком-то лихорадочном, неосознанном танце. Только её глаза, широко раскрытые, смотрели на меня из темноты абсолютно спокойно.

– Я вспомнила ещё кое-что… – шёпотом произнесла она, и, после короткой паузы, продолжила. – О флигеле.

Усталость за тяжёлый и насыщенный день (хотя я уже и забыл, что бывает по-другому), моментально испарилась. Готов поспорить, я в это мгновение должен был напоминать охотничью собаку, этакого сеттера, который уловил тончайший запах дичи на ветру. Всё моё внимание сфокусировалось на сестре. Я не ответил вслух, но этого было и не нужно.

– Старая ключница, Марфа, ещё рассказывала, когда я маленькой была. – Таня быстро заговорила, слова спотыкались, наскакивали друг на друга, вырываясь наружу, как из прорванной плотины. – Старая ключница, Марфа, она при прадеде ещё с малолетства была. Она говорила, прадед запирался там на недели, ему еду и ту на крыльце оставляли. И там был… подвал. Но вход сразу замуровали после его смерти. Все говорили, чтобы дух покойника не тревожить.

Подвал. Совершенно логично, не чердак, не кладовая, не кабинет в конце концов. Подвал. Сухо, прохладно, постоянная температура, никаких лишних глаз, а главное, никаких случайных визитов. Идеальное место для алхимика-затворника, одержимого своими странными экспериментами.

– Подвал, – повторил я, и мои собственные мысли, прояснившись, зазвучали для меня самого громче набата. – Там могло что-то сохраниться. Настоящий архив. Не пыльные книги на чердаке, а инструменты, записи, материалы. – Я сделал короткую паузу, а мозг в это время уже просчитывал варианты проникновения, оценки состояния, рисков. – Марфа ничего не говорила, где вход в его пещеру Алладина?

Таня покачала головой, и её светлые, распущенные волосы колыхнулись, отбросив на стену пляшущую тень.

– Только что где-то в полу, под верстаком. Алексей, давай посмотрим! – с новым энтузиазмом зашептала Татьяна, глядя на меня снизу вверх своими большими испуганными глазами. – Завтра, ну послезавтра. Или даже на выходных, родители в гости планировали уехать. А я скажусь болезной, маменька ни в жизнь со мной не останется, спихнёт на прислугу. Это если бы вопрос Эдика касался…

Её вопрос повис в воздухе, она с надеждой смотрела на меня, а меж тем ответы сразу сложились в моей голове, и я ответил практически мгновенно.

– Увы, в будни я занят до вечера, и работа, и учёба. В выходные все остальные дома всё одно, вообще не выберемся. Если не дядя с тётей, так прислуга в отсутствие хозяев сама вошкаться по углам будет.

Я замолчал, глядя на тьму за окном. Нет, откладывать смысла нет. Решено, сейчас. Да и на улице ночь безлунная, хоть глаза коли. Родственнички уже в опочивальнях давно, да и дворовые давно на боковой. Все настолько привыкли к моим поздним возвращениям, что уже и внимания не обращают, опять же на руку. Идеальный момент, да и, пожалуй, единственный.

– Да что тянуть? – подытожил я, и решение придало моему голосу твёрдость. – Пойду сейчас и схожу. Время позднее, твои уже давно седьмой сон видят…

Она вмиг насупилась, а вся её хрупкая, подростковая фигурка напряглась, как тетива лука. В глазах вспыхнуло пламя, так не вязавшееся с миниатюрным обликом сестрички.

– Но я с тобой пойду! – решительно сказала Таня.

– Да ты чего это удумала, – моментально произнёс я, стараясь вложить в голос командирские нотки. – Иди в комнату, обещаю, я всё тебе потом расскажу.

Это было отличное, оптимальное предложение, и полностью безопасное. Вот только одного я не учёл.

– Нет, – прошептала она, и в этом тихом звуке было столько напора, что я мысленно отступил на шаг. Её глаза, обычно добрые и немного испуганные, горели холодным, стальным огнём. – И вообще, это я тебе всё рассказала. Если бы не я, ты и не знал бы ничего. – Она сжала свои маленькие кулачки, и в этот миг она была уже не милой маленькой девочкой, а грозной, злой фурией, чьё достоинство было задето. Её милые глазки так и метали молнии.

Нарисовывалась проблема. Я устало вздохнул. Риск попасть в «неловкую» по меньшей мере ситуацию, с её присутствием, помноженным на её же неопытность, возрастал многократно. Но настойчивость в её взгляде не была похожа на обычный детский авантюризм. Скорее это была взрослая, вполне себе взвешенная решимость соучастника. Да и понять её можно, это именно она выложила мне свою семейную тайну, и требовала теперь своей доли, не в награде, а в самом действии. Отказать значило не просто обидеть сестрёнку, это значило сломать хрупкий, только что сложившийся альянс, разменяв стратегического союзника на сиюминутную осторожность.

– Ну вот что с тобой делать? Ладно, – сдался я. Рискованный актив лучше, чем потерянный. – Но только очень тихо и аккуратно. И переоденься, что ли, кто в пижаме ночью по сараям лазит.

– Я быстро! – прошептала она, и её лицо озарила ликующая улыбка. Она сорвалась с места и стремительно, но тихо исчезла в темноте коридора, как светлая тень на тёмном фоне, оставив меня в кольце тикающих часов и давящей тишины.

Ожидание заняло не больше двух минут. Она вернулась, и я едва сдержал улыбку. На ней были чёрные, мешковатые шаровары, явно чужие, подоткнутые в грубые сапоги, и тёмный, толстый свитер под самое горло, размера на три больше её. На мой немой вопрос, откуда наряд, она просто махнула рукой: мол, не до эстетики.

– Ладно, – сдался я окончательно. – Времени у нас немного. Пойдём быстрее, раз даже природа нам благоприятствует.

Мы крались вдоль задней стены дома, как два призрака в непроглядной тьме. Я шёл впереди, и каждый шаг отдавался в моём сознании громче, чем на самом деле: мягкий хруст подошвы по утоптанному грунту, шорох ткани пиджака о шершавую кирпичную кладку. За спиной я чувствовал частую, прерывистую дрожь дыхания Татьяны.

Флигель вырос перед нами, и был он не просто старым. Тёмный, местами осыпаюшийся кирпич вобрал в себя всю черноту ночи, и лишь белесые прожилки отвалившейся штукатурки, похожие на шрамы, обозначали его контуры. Окна, заколоченные кривыми досками, смотрели на нас слепыми, безразличными глазами. Где-то очень далеко, за рекой, прокричала сова. Её уханье было таким одиноким, что казалось, оно не нарушало тишину, а лишь подчёркивало её полноту.

– Идеально. – хрипло прошептал я. – Никому не видно, даже из кухни.

С этой стороны дома не было ни одного окна. Мы были в чёрной дыре, в слепом пятне спящей усадьбы.

Таня указала на дверь, я бы сам её не нашёл. Она пряталась в гуще разросшегося плюща, который цеплялся за кирпичи чёрными, скрюченными ветвями, будто пытаясь утащить строение обратно в землю. Сама дверь была монументом прошлому: массивные, почерневшие от времени и влаги дубовые доски, стянутые коваными железными полосами, уже изъеденными местами рыжей, бугристой ржавчиной. А венчал это великолепие висячий замок. Не просто замок, а настоящее чудовище литейного производства размером с голову ребёнка, покрытый толстой коркой окислов. Попытка взломать его силой ночью, да и не только ночью, была бы равносильна удару в колокол.

– А теперь стой здесь. И свистни, если кто-то появится, – бросил я через плечо. Таня в ответ лишь кивнула, прилипнув спиной к холодному кирпичу. Её лицо в темноте было бледным пятном, а глаза – двумя огромными тёмными впадинами, в которых застыло ожидание.

Я отвернулся, расстегнув холщовый мешок, что забрал из своей комнаты, пока сестрёнка «преображалась». Пальцы, холодные от ночного воздуха, нащупали внутри не металл отмычки, а знакомую, податливую прохладу комка глины. В ночи она казалась почти чёрной, да в её глубине таилось слабое свечение, знакомое только мне. Я раскатал ком между ладонями, под пальцами глина оживала, становилась послушной, превращаясь в тонкую ленту.

Я вставил глиняный «проводник» в замочную скважину. Закрыв глаза, я отсек всё: давящую темноту, ночные запахи, учащённый стук чужого сердца за моей спиной. Осталась только внутренняя тишина и тончайшая нить внимания, которую я направил вглубь этого металлического лабиринта.

Магический импульс, посланный по глине, заставил стать её для меня щупом. И в ответ, в моём сознании, начала проступать карта. Тактильная, беззвучная, но невероятно чёткая. Я чувствовал шероховатости внутренних стенок, тугие, сжатые витки пружин, холодные, гладкие цилиндры штифтов, вставших на свои места, как солдаты в карауле.

Пот выступил на лбу и висках, но не от усилия, а от предельной концентрации. В ушах стоял не реальный звук, а его ментальное эхо: тихие, шелестящие щёлк… щёлк… щёлк, будто кто-то невидимый внутри замка аккуратно передвигал шестерёнки.

И вот кульминация. Последний штифт, самый упрямый, сдался под мягким, но неумолимым давлением магии.

Я открыл глаза, аккуратно и бережно снял замок и толкнул дверь.

Она поддалась не сразу, открывшись с протяжным скрипом, который, казалось, разорвал ночную тишину. Казалось, этот звук разнесётся на километры и разбудит всех в округе. Из щели хлынул поток воздуха, спёртого, тяжёлого. Он пахнул на меня самим временем: пылью веков, сухим прахом бумаг, сладковатой гнилью органики и чем-то ещё… металлическим, острым, как будто в этом воздухе десятилетиями продолжали висеть молекулы химических соединений.

– Быстро! – Я схватил за руки Татьяну и с усилием втянул её внутрь.

Свет керосиновой лампы выхватил из окружающей нас тьмы местный интерьер, больше напоминавший стиль «слон в посудной лавке». Хотя, в нашем случае, скорее в антикварной.

Сломанный венский стул лежал на боку, и из его разорванной обивки торчали жёлтые, как обнажённые нервы, пружины. Груда газет, уже не стопка, а именно гора, валялась у стены, слипшись от влаги и времени в единый бурый монолит, на котором ещё угадывались кричащие заголовки о событиях, давно ставших историей. Напротив, из тьмы по стенам проступали портреты. Предки Гороховых в золочёных, но порядком почерневших от времени рамах. Мужчины с бакенбардами и ледяными взглядами, женщины в высоких воротниках с лицами, выражавшими вечную скуку и неприязнь. Но время немилосердно надругалось над ними. Краска потрескалась, холсты провисли, оставив пустые глазницы и зияющие рты в паутине морщин. Они смотрели на нас не с упрёком, а с пустым безразличием небытия. И пыль. Она покрывала каждый предмет бархатным, серо-коричневым саваном толщиной в палец, мягко гасила звук наших шагов, но тут же забивалась в нос, щекотала гортань, вызывая давящий кашель.