Текст книги "Данилов 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Я вытащил руку, вытер её о мешковину, и посмотрел Колчину прямо в глаза. В его взгляде теперь читалась только надежда на прощение.

– Ну, уважил, дед, – сказал я, и в голосе моём впервые за этот разговор прозвучало настоящее тепло. – Вот теперь по-человечески. Но, давай, я всё же оплачу. Честь по чести.

Он замахал руками.

– Не надо! Говорю же…

– Не за эту, – перебил я. – За следующую. Через сколько прийти, говоришь?

Он кивнул, облегчённо выдохнув:

– Я, кажись, нужную делянку разведал. Ещё лучше должна быть. Через неделю-другую точно сказать смогу.

Мы пожали друг другу руки, не как покупатель и продавец, а как два человека, только что перешедшие некую невидимую черту между подозрением и доверием. Он крепко сжал мою ладонь, и в его глазах блеснуло что-то похожее на стариковскую хитринку.

И он, словно спохватившись, махнул рукой.

– Ах, да! Чуть не забыл…

Он потопал к закопчённому шкафчику, покопался в нём и вытащил маленький, аккуратно завязанный холщовый мешочек. Вернулся, протянул мне.

– На, возьми. Не глина, но… думаю, тебе тоже сгодится.

Я развязал шнурок. Внутри, переливаясь на скудном свету, лежал мелкий, почти белый кварцевый песок и несколько обломков покрупнее: молочно-белого кварца и чёрного, как ночь, обсидиана.

– За пресс, – подмигнул Колчин. – Работает как швейцарские часы. Лучше, чем из магазина. А эти камушки…– Он понизил голос. – Тот самый господин и про них спрашивал. Говорил, интересуется минералами. Но я, – он снова подмигнул, и в этом жесте была уже не хитрость, а своего рода солидарность, – пока не продал. Ибо странно это всё. А тебе, вижу, больше пригодятся.

Я зажал мешочек в кулаке, чувствуя прохладу камней сквозь ткань. Кварц. Обсидиан. Упоминались в дневнике алхимика как стабилизаторы, усилители резонанса. И какой-то таинственный барин интересуется и глиной, и минералами. Совпадение? Нет, не верю.

– Спасибо, отец, – сказал я искренне. – Очень кстати.

– Да ладно… – Он снова засмущался. – Ты только смотри, парень, будь осторожнее. Мир-то большой, а люди в нём… разные. И барин тот… что-то в нём неладно. Не по-нашему.

– Понял, – кивнул я, пряча мешочек во внутренний карман. – Буду осторожен. И ты себя береги, поосторожней с ним.

Выйдя из мастерской на слепящий дневной свет, я на секунду зажмурился. В руках мешок бесценной глины, в кармане ключ к новым экспериментам. А в голове новые вопросы и тень незнакомца с господскими манерами и слишком специфическими интересами.

– Барин, – подумал я, шагая по пыльной дороге обратно к городу. – Кто ты? И чего тебе нужно в тульской глине?

Глава 10

Прошло ещё несколько дней, и наступил, наконец, тот самый, что я давно ждал – отдельный семинар у профессора Вольского, о котором, как ни странно, нигде не было никаких официальных упоминаний. Между тем, точное время и место сообщил мне не кто иной, как Вениамин, вот и пригодился.

И так, что-то «новенькое». Как я понял, занятия проходят в той самой аудитории материаловедения, где я уже был. Но, войдя в неё, я не увидел здесь ровным счётом никого, а после университетского гвалта такая тишина вообще казалась мне неестественной. Не понял, «ботаник» вряд ли имел подобное чувство юмора, ему же такое было не свойственно.

Обойдя помещение, я увидел в углу возле доски еще одну неприметную дверь. Тяжелая, из толстых дубовых досок, серая, словно покрытая прахом поколений, а вот петли были смазаны совсем недавно, на металле кое-где поблёскивали капельки масла. Значит, пользуются регулярно. А значит и я там, где надо.

Взявшись за ручку, я с силой дёрнул её на себя. Однако дверь подалась так легко и непринуждённо, что, открывшись, громко ударила по стоящему сбоку стеллажу. Я мысленно выругался. Внутри, в небольшом, но довольно уютном зале, за несколькими столами, сидели больше десятка человек, а профессор Вольский ходил между ними и что-то рассказывал. Профессор даже не обернулся на мой «демарш», лишь обозначил короткую паузу, ровно настолько, чтобы я осознал всю степень своей непунктуальности.

Итак, я оказался последним. Опустился на свободное место в самом углу, совсем рядом с высоким шкафом, где под стеклом дремали окаменелости. И, по привычке, сразу стал оценивать обстановку. Все стены были уставлены стеллажами: где-то покоились покрытые вековой пылью фолианты, где-то выстроилась целая армия колб, пробирок и реторт. В углах, в витринах под стеклом, рядами лежали минералы. Я насчитал не меньше двух десятков образцов, и пара из них те самые, о которых писал прадед Тани: кварц, обсидиан. Сердце на секунду сбилось с ритма.

Остальные присутствующие, а их оказалось двенадцать человек, лишь на мгновение отвлеклись на меня, а после, словно по команде, опять повернулись на Вольского. Подобной дисциплины я не замечал даже на его официальных уроках. Было немного похоже на собрание секты, надеюсь, что так мне только показалось.

Я раскрыл тетрадь, приготовил карандаш и замер, весь превратившись в слух.

– … потому вопрос не в том, способен ли материал проводить эфир, – голос Вольского звучал громко и твёрдо. – Вопрос в цене проводимости. Мы привыкли считать, что лучший проводник, это тот, что даёт наименьшее сопротивление. Но что, если сопротивление в некоторых случаях не брак, а необходимое свойство? Что, если высокая цена и есть тот фильтр, который отделяет мастера от ремесленника? Для химика, – профессор остановился у доски, но так и не взял в руки мел, – алмаз и графит суть одно и то же. Углерод. Но с разной решёткой. Но её то вы не видите, вы видите лишь цену. Алмаз режет стекло, графит оставляет след. И какой же материал вы выберете?

– Смотря, что мне на данный момент нужно, – сказал кто-то, напротив.

Голос был определённо женский. С некоторой едва заметной хрипотцой, будто она только что проснулась или просто не считает нужным напрягать связки. Или, что ближе к истине, ей плевать, как её голос звучит. Важно лишь то, что она сказала.

Я не стал поднимать глаза, чтобы рассмотреть говорившую, лишь упёрся взглядом в тетрадь, пытаясь на ходу поймать не только смысл лекции Вольского, но и в целом, понять общие правила этого «собрания».

Но карандаш замер в моей руке. Я слышал в своей жизни сотни женских голосов: некоторые были мягче, некоторые звонче. Но этот… этот заставлял прислушиваться, не отпускал просто так.

– Уточните, – ответил Вольский по-простому. Значит, здесь так можно.

– Если нужно разрезать стекло, то возьмём алмаз. А если нужно сделать пометку на железе, берём графит. Хотя… – в этот голос добавилась лёгкая насмешка, – Алмаз тоже можно взять. Но вот здесь то всё и упирается в цену, как вы и сказали, профессор.

Вольский ухмыльнулся одним уголком рта. Почти незаметно со стороны, но я успел уловить этот самый миг.

Вольский заговорил о материях: живых и не очень. О том, что грань между наукой и алхимией гораздо тоньше, чем принято считать. Он всё вещал, а я ловил себя на мысли, что многое из сказанного им возникало и у меня в голове. Но я никогда бы не позволил себе озвучить это вслух: слишком сложно, слишком опасно, слишком похоже на бред сумасшедшего.

А он формулировал, спокойно, и сухо, будто обсуждал удельную теплоёмкость чугуна.

И от этого становилось не по себе.

С какой стати преподаватель государственного университета рассказывает полутора десяткам студентов содержание древних метафизических трактатов? И почему у этого семинара нет ни названия, нет ни упоминаний в расписании, нет даже таблички на двери?

Я обвёл взглядом всех присутствующих и внезапно увидел то, что должен был заметить сразу.

Здесь не было никого сильно старше меня. Максимум, курс третий. Вениамин, ссутулившийся над тетрадью, старательно выводил каждое слово. Анна Витальевна, поймав мой взгляд, чуть заметно приподняла бровь, кивнула, и тут же отвела глаза, делая вид, что также увлечена конспектом. Ещё несколько лиц, помнится, мелькавших в коридорах. Все исключительно отобранные, видимо.

А вот напротив, именно там, откуда раздавался тот чарующий голос, от которого не хотелось оторваться, сидела девушка.

Я только скользнул по ней взглядом, и застыл.

Она сидела напротив, по ту сторону тяжёлого дубового стола, вполоборота к профессору. И свет. Этот странный, льющийся ниоткуда свет, падал на неё так, будто нарочно подчёркивал каждую деталь.

Волосы тёмные, но не чёрные, убраны в строгую причёску, на вид довольно сложную, но без малейшего намёка на кокетство. Только одна тонкая прядка выбилась у виска, чуть завиваясь в воздухе. Я смотрел на эту прядку и думал: у неё, наверное, есть и привычка заправлять её за ухо, когда волнуется, или когда работает.

Этот профиль был будто списан с античной камеи. Высокий лоб, прямая спинка носа с едва заметной горбинкой у переносицы, что её ни разу не портило. Скорее наоборот, убирало слащавый налёт куколки, и добавляло твёрдости. Такая горбинка бывает у людей, которые умеют в этой жизни говорить слово «нет». Кожа при этом свете казалась фарфоровой, буквально прозрачной, особенно у виска, там, где билась тонкая, едва заметная синеватая жилка.

Я, кажется, перестал дышать. Она повернулась, совсем немного, вслед за движением Вольского, и я увидел её глаза.

Они занимали пол-лица, нет, не в буквальном смысле слова, конечно, но впечатление создавали именно такое. Глубокие, темно-синие, в цвет вечернего неба, когда солнце уже начало опускаться за горизонт, а на небе появились первые звёзды.

Она слушала Вольского не отрываясь, и вдруг резко, словно почувствовав что-то, повернулась прямо на меня.

И тут наши глаза встретились. Внутри ёкнуло, горло перехватило тугим узлом.

Она смотрела на меня.

Не удивлённо, не вопросительно, скорее изучающе, как инженер оценивает инженера. Я тоже не стал отводить взгляд, и не потому, что хотел победить в этом немом поединке. Просто забыл, что так принято, забыл, где я. Забыл, что вокруг вообще есть ещё кто-то, кроме неё и меня.

Она, наконец-то моргнула, опустила глаза и вернулась к тетради.

А я остался сидеть с ощущением, что у меня только что вынули из грудной клетки кое-что и забыли вставить обратно.

Как глупо, весьма некстати, и абсолютно не вовремя.

У меня нет на всё это времени. У меня «Феликс», который развалился в хлам. У меня неизвестный «барин», скупающий магическую глину. У меня борьба с Меньшиковым, которая только-только перешла в открытое противостояние. У меня нет ни права, ни возможности отвлекаться на… это.

Но взгляд всё равно возвращался к ней.

К её пальцам: длинным, тонким, без единого кольца. Она периодически что-то записывала: быстро, уверенно, не допуская лишнего движения. Она держала перо, как держат инструмент люди, привыкшие к отсутствию даже минимальных допусков в работе: часовщик, ювелир, хирург…

К губам, алым, чуть припухлым в середине, она так мило покусывала нижнюю, когда задумывалась. К открытой шее, за воротником из чёрного бархата, глухого, но не скрывающего, а лишь подчёркивающего её… Хрупкость? Да нет, скорее силу. Такая сила не нуждается в демонстрации, она просто есть, как есть гравитация или сопротивление материалов.

Я заставил себя опустить голову в тетрадь, но строчки плыли перед глазами. И тут же внутри что-то щёлкнуло. Я слишком хорошо знал, что означает тот щелчок. Так замыкается цепь, так начинается проект, от которого невозможно оторваться, пока не доведёшь его до ума.

Только это не проект. И я не знаю, чем это может закончится.

Вольский сказал что-то важное, судя по тому, как заскрипели перья вокруг. Я не услышал. Я всё ещё был там, в синеве её глаз, и не мог вынырнуть.

А она вдруг снова посмотрела на меня. Наши взгляды встретились, уже второй раз за какие-то минуты.

И теперь в её глазах не было холодного изучения, теперь там жило любопытство.

Она смотрела на меня так, будто я тот самый незнакомый ей механизм, и она уже прикидывает, с какого винтика начать разборку. Её губы дрогнули, совсем немного, но это была уже улыбка.

Я сглотнул, и кадык дёрнулся, предательски выдавая моё напряжение. Господи, что со мной происходит? Почему я чувствую себя сейчас ошеломлённым подростком? Ведь в памяти столько красавиц, к которым у меня не было чувств, но те испытывали чувства ко мне. И лишь одна притягивала к себе, как никто другой. Это девушка была похожа на неё, как две капли воды. Словно частичка моего сердца переместилась в этот мир вместе со мной.

Девушка отвела взгляд первой, но я успел заметить: прядка у виска теперь была заправлена за ухо.

– Данилов!

Моё имя, сказанное ледяным голосом Вольского, выдернуло меня из той сладкой неги, и прозвучало, как приговор. Я вздрогнул, но не физически, для этого я слишком долго учился держать удар.

Одиннадцать пар глаз сейчас смотрели на меня: Вениамин с ужасом, Анна Витальевна с любопытством, остальные же кто с раздражением, а кто и с усмешкой.

И только прекрасная незнакомка не смотрела, склонившись над своим конспектом. Но только слишком прямо, слишком неподвижно, пальцы также не двигались. Её не интересовало сейчас содержание своих записей, она просто ждала.

Вольский стоял у стола, с силой опираясь на него побелевшими костяшками. На его лице не проявлялось никакой лишней эмоции, лишь в глубине глаз горел холодный огонь.

– Вы, кажется, обнаружили в аудитории объект, более достойный изучения, чем поведение эфира в различных средах?

Каждое слово было словно капля ледяной воды за шиворот.

– Будьте любезны, повторите, что именно считали метафизики прошлых веков по этому поводу. И о чём я без малого четверть часа вам здесь рассказываю.

Четверть часа?

Я нырнул в память, и тут же и ударился головой о пустоту. Там не было ничего: ни одного слова, ни единой зацепки. Только её профиль. Только синева её глаз и прядка у виска, которую она заправила за ухо.

Провал.

Но это не академический урок, здесь вместо неуда меня может ждать анафема, чего бы мне крайне не хотелось. Значит, приступим к моему «любимому», к импровизации.

Я медленно поднялся, ноги были ватными, но голос, вопреки всему, прозвучал ровно, чуть хрипловато, возможно, но без малейшей дрожи.

– Они считали, что изменения в структуре подобны трещине в стекле, – начал я, и сам удивился тому, что говорю. Слова приходили откуда-то изнутри, минуя мозг. – Вы бьёте, – продолжал я. – Но энергия удара не проходит насквозь, она застревает на острие внутреннего разлома. Собирается там, как статический заряд. А потом ей нужно куда-то деваться, назад дороги ведь нет. И тогда она вырывается вбок, где и рождает боковые лепестки, теряет силу и фокус. Это самое опасное в подобной системе, потому что невозможно всё просчитать.

Я замолчал, внезапно осознав, что горожу самую несусветную ахинею на свете. В горле мгновенно пересохло.

Вольский не шевелился, но я чувствовал, будто он мысленно препарирует меня, снимая слой за слоем.

– Любопытно, – произнёс он наконец уже более спокойно. – Безграмотно с точки зрения принятой методологии, но в своей основе, верно. Вы мыслите через аналогию. Интересный путь, но на нём легко свернуть в мистицизм.

Он отвернулся, словно тема уже была закрыта. Я тут же сел, в ушах шумело, пальцы, сжимавшие карандаш, затекли. Надо ли говорить, что остаток лекции я слушал каждое слово профессора, и даже не смотрел в её сторону.

Но, в свою очередь, я чувствовал её взгляд на себе, всё то время, пока преподаватель говорил о резонансах и сопротивлениях.

Она смотрела, и я не знал, хорошо это или плохо.

Когда семинар кончился, я, скорее механически, собрался и уже сделал шаг к выходу.

– Данилов! – видимо пришла пора основной экзекуции.

Я остановился. Вольский не смотрел на меня. Он рылся в ящике стола с той неторопливостью, какая бывает у людей, привыкших, что их ждут. И я ждал.

Наконец он выпрямился. На ладони, раскрытой, как чаша весов, лежал небольшой предмет, завёрнутый в мягкую чёрную замшу.

– Возьмите.

Я взял свёрток и развернул. Внутри оказался небольшой кристалл неправильной формы. Серо-жёлтый, невзрачный, ни блеска, ни игры света. Потеряйся такой на мостовой, никто не нагнётся поднять.

Но в тот миг, когда пальцы сомкнулись вокруг него, по «нити восприятия» ударило из самой глубины камня.

– Ваша задача, – Вольский смотрел куда-то мимо меня, – определить, что это. Но не по справочникам, не по внешним признакам. Увидеть, понять, осознать почему он такой и какие у вас ощущения от этого материала, – после небольшой паузы он резко сказал: – Срок неделя.

Я спрятал кристалл во внутренний карман пиджака. Тот сразу потяжелел, будто я положил туда не камень, а, по меньшей мере, слиток свинца.

– Понял, – я кивнул, и уже было дело развернулся к двери, как услышал.

– И последнее. – Его голос остановил меня у самой двери. Я не стал оборачиваться, так и замер, спиной ощущая его тяжелый взгляд.

– Если вы пришли учиться, будьте добры учиться. На прочее тратьте своё личное время, – он на секунду задумался, и продолжил: – Считайте это первым и последним предупреждением. И не заставляйте меня пожалеть о том, что я согласился с вашими бессмысленными аллегориями, – потом его тон сделался чуть теплее, совсем чуть-чуть. – Мне пришлось это сделать исключительно для того, чтобы не привлекать излишнее внимание к причине вашего… «отключения» от реальности.

Я обернулся. Вольский уже смотрел в бумаги. Аудитория давно опустела, только мы двое, стеллажи с пыльными книгами, да окаменелости под стеклом, которые видели всё и ничего не скажут.

– Я понял, – сказал я тихо, но он мне так и не ответил.

Я вышел. Дверь кабинета Вольского закрылась за моей спиной с тихим щелчком. Я остановился на секунду, прислушиваясь к отзвукам в собственной голове, и прокручивая случившийся со мной ступор.

Именно тогда я снова увидел её в конце коридора. Она шла не спеша, одна, прижимая папку с бумагами к самой груди. Тот самый профиль, тёмные каштановые волосы, те самые черты лица, что врезались в мою память в игре света и тени в кабинете Вольского.

Камень в кармане дрогнул. Или это было сердце? А я ведь всё ещё не знаю даже её имени.

Времени думать не оставалось, поэтому я, даже не стараясь найти причин для своего поступка, быстро пошёл ей навстречу. Шаги гулко отдавались по каменным плитам пола, она их услышала и на мгновение подняла голову, посмотрев на меня.

В этот момент я почти поравнялся с ней.

– Простите за беспокойство, – сказал я с тем максимальным спокойствием, что мог из себя выжать. – Алексей Данилов, мы с вами были на семинаре профессора Вольского. А Вы…?

– Елизавета Романова, – после небольшой паузы ответила он невероятно приятным грудным голосом. – Алексей, вы сегодня произвели на меня впечатление.

– В каком смысле? – спросил я. Голос даже не дрогнул, спасибо годам тренировок: держать лицо, даже когда вокруг всё рушится.

Мы продолжали медленное движение по коридору, и этот наш диалог в пустоте и тишине был довольно… милым?

– В прямом, – ответила девушка и едва заметно улыбнулась. – Вы ответили не из головы, не словами из учебника. Вы говорили сердцем, из жизненного опыта, пусть и выраженного через примитивную аналогию.

Я покосился на неё, но насмешки в ней не было.

Мы дошли до высокого арочного окна, за которым высились силуэты университетских построек, теряясь в начинающихся сумерках. Она остановилась, положив папку на широкий подоконник непринуждённым жестом.

– Вольский сказал, что безграмотно, – напомнил я.

– Вольский сказал, что верно, – мгновенно парировала она. – Методология всего лишь инструмент, а не цель. Инструмент можно сменить, если он не подходит для данной задачи. Вы и сменили. И получили, между тем рабочий результат.

Я молчал, и не потому, что мне нечего было сказать. А потому, что каждое её слово ложилось в те пазы, о существовании которых я сам не подозревал, словно именно этого мне и не хватало.

– Вы, судя по всему, частый гость на данный семинарах профессора? – осторожно поинтересовался я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально буднично.

– Да, можно и так сказать, – произнесла Лиза, и её губ коснулась лёгкая улыбка. – Меня привлекает всё, что работает. А химия, физика, метафизика ли – мне всё равно.

Между тем, я почувствовал, что лёгкость у неё в голосе показная. Взгляд девушки сразу стал острее.

– А чем вы занимались до университета, Алексей? – поинтересовалась девушка, стараясь придать своему голосу будничный безразличный тон.

– Работал на производстве, – ответил я правду, пускай и не всю. – Мануфактура, станки, механизмы. У них тоже есть свой характер. И они тоже ломаются в самых неожиданных местах.

– И вы их чините? – спросила Лиза, немного удивлённо.

– Стараюсь, – я позволил себе едва заметную усмешку. – Иногда чинишь одно, а понимаешь что-то совсем другое.

– Например?

– Например, что можно запустить панику в головы троих головорезов с помощью горстки глины и их собственного страха. – вспомнил я своё знакомство с Аркашкой.

Она наклонилась ближе, совсем чуть-чуть. Но воздух между нами сжался, и я физически ощутил этот сдвиг. И запах. Тонкий терпкий аромат духов начал проникать прямо в мою голову.

– Например, – сказал я вслух, – что самая слабая точка в системе часто не там, где её ищут. Она там, где система считает себя сильной, в слепой зоне.

Лиза замерла. Я видел, как изменилось её лицо. Не просто мимика, нет, что-то глубже. Она смотрела на меня так, будто я только что сдал экзамен, о существовании которого не знал. И сдал его на «отлично».

– Любопытный вывод. – Её губы тронула улыбка, а голос стал чуть тише и чуть теплее. – Очень… прикладной. Вы, должно быть, ценный кадр на производстве.

Я выдержал её взгляд. Синий, глубокий, с этим неуловимым оттенком стали, который проявляется только когда она говорит о деле.

– Пока учусь быть ценным здесь, – я кивнул в сторону кабинета Вольского. – Наш профессор не раздаёт индульгенций за красивые глаза.

– А у вас красивые глаза, – неожиданно спокойно произнесла Лиза. Это прозвучало так буднично, что я не сразу понял, что она сказала. А когда понял, моё дыхание на мгновение остановилось.

– У вас тоже, – ответил я честно, не особо задумываясь.

– Комплимент за комплимент. Мы квиты, – девушка взяла папку с подоконника. – До следующего семинара, Алексей.

– До следующего, – ответил я.

Она сделала шаг, второй. Прядь у виска, та самая, непослушная, снова выбилась из причёски. Я смотрел, как она плывёт в воздухе и думал: сейчас она заправит её за ухо. И правда, девушка грациозно подняла руку, поправила прядь и ушла.

Я остался стоять у окна. Сумерки за стеклом сгустились, фонари разгорелись в полную силу. И тут я почувствовал движение, буквально за секунду, прежде чем увидел. Тень оторвалась от колонны и приблизилась ко мне. Анна Витальевна, и с ней явно что-то не так: слишком прямая спина, слишком напряжённые плечи под форменным жакетом.

– Провожаешь? – спросила она. Голос мягкий, даже дружелюбный. Но вот глаза, с этим особым, колючим блеском, выдавали всё, что она старалась не выплёскивать в интонацию.

– Разговаривал, – ответил я.

– Я видела, – произнесла она, но не двинулась с места. Так и стояла, перегородив коридор, хотя на всё крыло, мне кажется, мы уже были единственными посетителями.

– Анна Витальевна, – сказал я спокойно, – вы хотите о чём-то спросить? Спрашивайте.

Она дёрнула подбородком, резко, будто проглотила застрявшее в горле возражение. Секунду молчала. Потом выдохнула, и защита упала.

– Ты знаешь, кто она? – неожиданно холодным голосом спросила Анна.

– Елизавета Романова, – спокойно ответил я, пытаясь понять, что именно движет девушкой в данный момент. Неужели ревность? Или не только? Или вовсе не она? – Студентка. Была на семинаре.

– Это не ответ, – так же холодно сказала Анна.

– Это всё, что я о ней знаю, – ответил я, пожав плечами.

Девушка смотрела на меня так, будто пыталась просверлить дыру в черепе и прочитать мысли напрямую. Я выдержал этот взгляд. Мне было, конечно, что скрывать, но не это.

– Верю, – сказала она наконец. – И это хуже всего.

Она отвернулась к окну. Свет фонарей рисовал на её лице золотистую маску, под которой угадывалась усталость.

– Я про эту особу знаю от старшей двоюродной сестры, она на третьем курсе учится, – тихо сказала Анна. – И два года наблюдает за этой Лизой. Романова появляется там, где происходит что-то важное. Не публичное, а закрытое, эксклюзивное. Семинары Вольского, частные собрания у начальствующих особ, даже однажды на испытаниях в артиллерийской лаборатории, куда доступ имеют только люди с допуском третьего уровня, – Анна замолчала, давая мне время обдумать всё сказанное ею. – У неё есть допуск третьего уровня, Алексей. В восемнадцать-то лет. Ты понимаешь, что это значит?

Я понимал. Чтобы получить доступ к закрытым военным разработкам, недостаточно быть просто талантливой студенткой. Нужно либо лет дцать безупречной службы, либо…

– Покровительство, – сказал я. – Очень высокое.

– Или очень опасное, – поправила Анна. – Есть версии, что она работает на Третье отделение. Есть и другие, но в любом случае, верно одно: с ней не бывает случайных разговоров. И она ничего не делает просто так.

Анна повернулась ко мне. Взгляд был жёсткий.

– Ты ей зачем-то понадобился. Я не знаю зачем. Но предупреждаю не потому… – девушка вздрогнула, осознав, что чуть не сказала лишнее, но, махнув рукой, горько усмехнулась одними уголками губ. – В первую очередь, потому что ты… не вписываешься. Ты пришёл из ниоткуда, знаешь то, чего не должен знать, и задаёшь вопросы, которые не принято задавать. Для таких, как она, ты аномалия. А аномалии либо изучают, либо устраняют, ну или делают это последовательно.

Голос девушки дрожал, и я был уверен, что в её планы не входило показывать свою слабость.

– Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, – вдруг добавила Анна тихо. – Ты, может быть, единственный здесь, кто говорит не по учебнику.

Я слышал её частое дыхание.

– Спасибо, – сказал я. – Я учту.

– Учтёшь? – девушка усмехнулась, но в глазах блеснуло что-то влажное. – И это всё? Всё что ты можешь сказать… и сделать?

Я молчал, сейчас она полностью была права. Анна смотрела на меня ещё несколько секунд, потом резко, отрывисто кивнула, как будто ставя точку.

– Завтра я буду в читальном зале с трёх часов дня. Если захочешь обсудить… «теорию резонансов» без посторонних глаз и ушей, прошу.

Она не стала ждать моего ответа, сразу развернулась и пошла к лестнице.

Я, наконец, остался один в пустынном коридоре. Окна полностью почернели, сумерки взяли своё, и за стёклами виднелись лишь моё собственное отражение да тусклые огни университетского двора. Я смотрел на человека в тёмном стекле и не узнавал его.

В кармане слабо пульсировал кристалл: слабо, но ритмично и настойчиво, будто второе сердце.

Елизавета Романова. Анна Витальевна. Вольский. Третье отделение. Допуски. Аномалии.

Факты роились в моей голове с пугающей беспорядочностью. Я перебирал их, как шестерни в новом механизме, проверяя на зазоры и люфты.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И главный, который я боялся задать себе вслух, звучал уже не в голосе, а где-то в груди:

– Зачем я ей? И что она готова сделать, чтобы получить ответы?

Я вынул камень Вольского из кармана. Серо-жёлтый, невзрачный, он лежал на ладони, с виду холодный и молчаливый. Но нить восприятия, тонкая, как паутинка, тянулась в самую его «сердцевину», нащупывая нечто, невидимое рядовому обывателю.

Я сжал кулак.

– Всему своё время, – тихо произнёс я. – Тебе. Ей. Мне.

Камень не ответил, но вибрация стала чуточку меньше. Или мне показалось?

Я сунул его обратно в карман, поправил пиджак и застегнул верхнюю пуговицу. Движения выверены, ничего лишнего, и я снова в строю. Можно работать.

У выхода я зачем-то обернулся. Коридор уходил вдаль и терялся в темноте. Где-то там, за поворотом, полчаса назад стояла Лиза. А рядом, у лестницы, Анна обронила последнее предупреждение. И ниже, в подземной аудитории, Вольский прятал за ледяной вежливостью хищный интерес естествоиспытателя.

Я вышел из университета.

Ночной воздух ударил меня в лицо: уже холодный, сырой, с едва уловимым запахом близкой осени. Тула готовилась ко сну, но ещё не спала: где-то грохотали запоздалые пролётки, где-то перекликались извозчики, где-то в Собачьем переулке Гришка с ребятами, наверное, уже зажгли светильники и ждали меня, чтобы предоставить отчёт.

Я спустился по ступеням: один шаг, второй, третий. Калитка университетской ограды лязгнула, пропуская меня в ночь. Камень в кармане дрогнул в последний раз и затих. Будто тоже готовился к завтрашнему дню, или просто давал мне время подумать.

Я поднял воротник и пошёл к Собачьему переулку. Впереди ждала мастерская, разобранный «Феликс», мешок с синей глиной и куча вопросов, на которые у меня пока не было ответов.

Но сегодня, кажется, у меня возник ещё один вопрос.

И имя ему – Елизавета Романова.