Текст книги "Данилов 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Аудитория четырнадцатого корпуса встретила меня запахом, который, казалось, не менялся здесь со времён Александра Первого: горьковатая пыль мела, сладковатый дух старого, потёртого паркета и подспудная нотка человеческих чувств – волнения, страха, скуки и задора сотен молодых людей.

На кафедре, словно вырастая из неё, стоял профессор Грубер. Сухой, морщинистый, в безупречно чистом, но поношенном сюртуке. Его голос был монотонным, ровным, как гудение пчелиного улья. Он не читал лекцию, он её декламировал, медленно выводя на доске меловые иероглифы, которые должны были означать что-то о моментах инерции и силе трения.

Для меня это была азбука, которую я освоил ещё в прошлой жизни, гоняя по полигону первые прототипы шагоходов. Слушать это было всё равно, что взрослому мужчине заново разучивать таблицу умножения.

Но я и не слушал. Я смотрел. Мой взгляд скользил по рядам, анализируя каждого, благо моего настоящего жизненного опыта на это хватало с головой. Да, здесь сидели будущие инженеры, но я не смотрел на них под этим углом. Тут находились разные социальные группы со своими страхами, амбициями и ресурсами.

Справа, у самого окна, сидела девушка. Не просто красивая, а, казалось, безупречная. Прямая спина, собранные в тугой узел темные волосы, профиль, словно высеченный из мрамора.

Она записывала лекцию, не отрывая глаз с доски, и, казалось, её руки действуют отдельно от головы. Здесь чувствовалось не простое ученическое рвение, скорее профессиональное поглощение процессом. Отличница, или фанатик, а возможно, и то, и другое. Хотя, если хорошенько вдуматься, лишь недавно император одобрил разнополое обучение. Прежде дамы и сметь не могли с мужчинами равняться. Но и сейчас, девушке приходится сильно больше трудиться, спрос всё одно будет выше, чем с парня.

Среди прочих сокурсников меня привлёк тощий паренёк в очках, что сгорбился над конспектом через пару рядов от неё. Его перо скрипело с такой отчаянной скоростью, будто он боялся упустить хоть одну крупицу мудрости Грубера. Он ловил каждое слово, кивал, бормотал что-то себе под нос. Даже со своего места я заметил, как его пальцы были перепачканы в чернилах. Классический ботаник, куда же без них.

Ну а в центре зала, образуя особую, элитную зону, восседал Меньшиков со своей свитой. Трое-четверо самоуверенных юнцов, которые слушали Грубера с томной снисходительностью, изредка перешёптываясь и кивая в сторону то одной, то другой девушки в аудитории. Сам Аркадий полулежал на стуле, вертя на пальце явно дорогой перстень. Его взгляд время от времени лениво окатывал аудиторию, как прожектор, и каждый раз на секунду задерживался на мне.

* * *

Началась перемена, профессор Грубер вышел, оставив нас заниматься своими делами. Я копался в портфеле, доставая тетрадь для следующей пары, и лишь краем глаза заметил какое-то движение. Меньшиков, проходя мимо моего стола вместе со своей свитой, как бы нечаянно задел его коленом, и мой пенал с перьями и карандашами, лежавший на краю, сорвался вниз.

Я не ожидал от него подобной мелкой гадости, слишком такая выходка была детской что ли. Понимаю, это скорее был лёгкий тест. На проверку реакции, да на слабость нервов. Буду ли я рыться под партой, покрытый позором, либо начну возмущаться, как уличная торговка.

Но моя рука метнулась вниз раньше, чем пенал успел пролететь и половину расстояния до пола. Пальцы сомкнулись вокруг деревянного чехла с глухим щелчком, а я даже не вздрогнул. Подняв голову, я заметил, как Аркаша остановился, обернувшись в мою сторону. На лице играла ехидная улыбка.

– Ой, простите, простите, экий я неловкий, – сказал он, и в его глазах читался всего один вопрос: «Ну?».

Я посмотрел сначала на пенал в своей руке, потом на него.

– Бывает, – сказал я совершенно спокойным голосом. – Уж кто-кто, а я прекрасно осведомлён, каким неловким вы можете быть. – Я вложил в последние слова ровно столько намёка на прошлые его неприятности, чтобы это было понятно только ему.

Наши взгляды скрестились на две, от силы три секунды. В его глазах уже полыхало пламя, а пальцы стали сжиматься в кулаки, но он резко взял себя в руки, отвернулся и зашагал прочь, увлекая за собой свою свиту.

Я открыл блокнот и аккуратным почерком на странице с моим расписанием занятий вывел:

«Теоретическая механика – пустая трата времени на этом курсе. Данные примитивны, подача неинформативна. Пр. Грубер – сух, догматичен, не источник знаний, найти варианты не ходить на его лекции».

* * *

Свет, проникавший сквозь высокие окна, уже сменил угол, когда я вышел, наконец, из аудитории Грубера.

Промежуток между лекциями в двадцать минут слабо походил на перерыв, но кто я такой чтобы спорить.

Коридоры гудели: шум голосов, смех, нервный гул сотен молодых жизней, втиснутых в казенные стены. Я замедлил шаг, став частью этого потока, но не растворяясь в нём. Мозг продолжал работу: отмечал группу студентов с горящими глазами, спорящих о чем-то у доски объявлений; ловил обрывки разговоров о предстоящем семинаре, о каком-то Вольском; видел, как та самая «мраморная» девушка из аудитории коротким, точным движением поправляла прядь волос, даже не глядя на своё отражение в стекле витрины.

Внезапно поток передо мной расступился, резко, как вода перед форштевнем. Навстречу шёл Аркадий Меньшиков. Он не был один, его окружало то же облако приспешников, но сейчас они отстали на шаг, будто давая ему пространство. Мы оказались лицом к лицу в узком месте, у самого поворота лестницы. Сойти в сторону означало бы уступить дорогу, остановиться значило признать его право идти первым.

Я не сделал ни того, ни другого. Просто замедлил шаг до минимального темпа, сохраняя прямую траекторию. Расстояние между нами сокращалось, в его глазах читался не вызов, а холодное любопытство, смешанное с лёгкой брезгливостью, будто он видел перед собой не человека, а неудобный предмет, который надо обойти, не запачкавшись.

За спиной у кого-то из его свиты сорвался сдавленный смешок. Меньшиков не повернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, по форме, по сумке через плечо – быстрая, безошибочная оценка, как аукционист осматривает лот. Потом, не меняя выражения, он сделал легкий, почти изящный шаг в сторону, ровно настолько, чтобы наши плечи не соприкоснулись.

Ни слова не было сказано. Это была не стычка, лишь демонстрация. Он показал, что видит меня, я показал, что не намерен уступать. И оба мы поняли, что прямое столкновение здесь, в этих стенах, будет нелепым и бесполезным. Война переместилась в иное пространство: в пространство взглядов, намерений, едва уловимых жестов.

Когда я отходил, до меня донесся его голос, тихий и ровный, обращенный к кому-то из своих: «…интересно, сколько он продержится». Фраза не была явно предназначена мне, она тоже была частью спектакля, репликой в сторону. А я даже не обернулся.

Поворот лестницы вел вниз, в полуподвальный этаж, где, как я понял, находилась лаборатория материаловедения и где должен был читать свою вводную лекцию профессор Вольский.

Я вошел уже последним. Аудитория была много меньше, чем у Грубера, и устроена иначе: не ряды парт, а амфитеатр, опускающийся к демонстрационному столу. Стол был пуст, если не считать лежавшего на нем предмета, прикрытого куском толстого брезента.

Людей было немного, человек тридцать, не больше. Я бегло окинул взглядом: «мраморная» отличница (или фанатичка) сидела в первом ряду, ее поза была такой же собранной, как и прежде. Паренек с чернильными пальцами ютился сбоку, сжимая в руках толстую тетрадь. Были и другие лица, одни смотрели с интересом, другие со скукой. Но точно не было свиты Меньшикова, равно как и его самого.

Тишина в аудитории была иной: не сонной, а напряженной, будто все ждали не начала лекции, а какого-то события.

И оно произошло.

Дверь в дальнем углу, ведущая, видимо, в лабораторию, открылась беззвучно, и в аудиторию вошел человек.

Очевидно, это и был тот самый Вольский.

Ему должно было быть лет пятьдесят, но выглядел он всего на сорок. Высокий, сухопарый, в простом темном пиджаке, но сшитом из хорошего сукна. Его лицо было продолговатым, с резкими скулами и глубокими морщинами у рта, но не от смеха, а, скорее, от привычки плотно сжимать губы. Волосы, темные с проседью, были коротко острижены. Но главное – глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели не на студентов, а сквозь них, будто оценивая не их лица, а структуру материала, из которого они состоят.

Он не поздоровался, не представился, не сел за стол. Напротив, быстрым шагом он прошёл к демонстрационному столу, остановился прямо перед ним и, наконец, поднял взгляд на аудиторию. Его взгляд скользнул по рядам, и, на мгновение, задержался на мне. Чуть дольше, чем на других.

– Материаловедение, – его голос был низким, ровным, без явной эмоциональной окраски, но он заполнил собой всю аудиторию, – это не дисциплина о формулах в учебниках. Это дисциплина о причинах катастроф, о том, почему вещи, которые должны служить веками, разрываются на части за секунду.

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе. Потом резким, отрывистым движением сорвал брезент с предмета на столе.

Там лежала не деталь, не образец. Там был повреждённый кусок рельса, довольно массивный его кусок, чёрный, покрытый окалиной и ржавчиной, с зияющим разрывом, похожим на рану.

– Тула, семнадцатый километр, прошлый год. Курьерский состав на полном ходу, – сказал Вольский, касаясь пальцем края разрыва. – На повороте у станции Ключевская. Семнадцать погибших. Три вагона сошли с рельсов и превратились в щепки.

В аудитории воцарилась мёртвая тишина.

Вольский обвёл аудиторию тем же ледяным взглядом.

– Ваша задача не просто выучить формулы. Ваша задача понять, почему этот рельс не выдержал. Почему металл, который должен был держать, лопнул. Почему расчет, который должен был защитить, оказался ошибкой. Вы будете искать трещины, повреждения, ошибки. Но не только в металле. А ещё и в самих расчётах, в человеческих умах, в самой системе.

Он отступил от стола, сложил руки на груди.

– Те, кому это не интересно, могут уйти. Прямо сейчас.

Он сделал новую паузу, более долгую.

– Тех, кого интересуют только оценки в дипломах, я не удерживаю, можете не приходить, лишь сдавайте работы вовремя. Дверь там.

Никто не пошевелился. Вольский кивнул, будто это было ожидаемо.

– Тогда начнём.

Он повернулся к доске, взял мел, но писать не стал. Снова обернулся.

– Есть какие-то вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Было лишь общее оцепенение.

Тогда он снова посмотрел на меня. Именно на меня. И не просто взглянул, но и обратился ко мне.

– Данилов. Вы, кажется, на нашем заводе, в мехцехах трудитесь?

Я кивнул, чувствуя, как десятки глаз поворачиваются ко мне.

– Тогда объясните, что такое усталость металла?

Да, вопрос был прямо из той самой реальности, что лежала на столе. Но почему он спрашивает об этом меня, и откуда он, чёрт побери, знает кто я и где работаю?

Я медленно поднялся. Голос звучал ровно и твёрдо.

– Усталость металла есть процесс накопления микроповреждений под действием переменных нагрузок. Это приводит к изменению свойств материала, образованию трещин, их развитию и разрушению материала за определённое время. И тогда катастрофа. Как здесь. – Я указал на повреждения рельса.

– Верно, – сказал он коротко. – Садитесь, молодой человек.

Профессор продолжил лекцию. Но теперь его слова были обращены будто не ко всей аудитории, а только ко мне. Как будто между нами установилась некая невидимая связь.

Когда звонок прозвенел, Вольский тотчас исчез, так же беззвучно, как и появился. О его присутствии напоминал лишь покорёженный кусок рельса на столе.

Я вышел из аудитории последним, тихо закрыв за собою дверь. В кармане моей сумки лежал блокнот, и на его чистой странице я мысленно начертал: «Вольский. Материаловедение не наука, а учение. Цель: понять, почему ломается мир. И, возможно, научиться его чинить».

И еще одну мысль, которая уже жила во мне: «Откуда он знает кто я, и откуда я?».

Коридор был уже пуст, где-то далеко послышались шаги. Я пошёл им навстречу, чувствуя, как в груди зажигается странное, забытое чувство: не азарт и не страх, а предвкушение. Предвкушение настоящей работы.

* * *

Дверь в учебный цех отворилась, и на меня обрушилась стена звука. Не привычный заводской гул, а настоящая какофония: рёв точильных кругов, пронзительный визг резца по металлу, глухие удары молотов о наковальни, шипение раскалённого железа, опускаемого в бочку с водой. Воздух дрожал, густой от запахов: окалины, раскалённого масла, пота и угольной пыли. Здесь теория Грубера умирала, насаженная на штык практики.

Инструктор, бородатый детина в кожаном фартуке, с лицом, обожжённым тысячами искр, даже не пытался перекричать грохот. Он просто показал мне на свободный токарный станок и прокричал в ухо, срываясь на хрип: «Втулка! По чертежу! До конца пары!»

Чертеж на доске был примитивным, деталь простейшей. Во всяком случаем для меня. А вот для парня рядом, у которого тряслись руки, и он уже второй раз срывал резьбу, видимо, нет. Я провёл пальцами по заготовке. Глазами я видел цилиндр. Кончиками пальцев, через ту самую, едва освоенную магическую чувствительность, я ощущал его биографию: места с повышенной хрупкостью, любые невидимые глазу слабости.

Я включил станок. Двигатель взвыл, передавая вибрацию через пол в ноги. Знакомое чувство сосредоточенности, мир сузился до точки соприкосновения резца и металла. Первая стружка, сизая, туго скрученная, пошла из-под инструмента. Я не думал. Руки сами помнили движения, доведённые до автоматизма и в другой жизни, и уже в этой.

Боковым зрением я отмечал реакцию преподавателя. Инструктор, проходя мимо, на секунду замер, оценивающе скосился на мою работу, и двинулся дальше без слов. Это, видимо, было его высшее одобрение, хоть и молчаливое. Парень слева от меня застыл, забыв про свою испорченную заготовку. В его взгляде читался немой вопрос: как?

Работа шла на автомате, тело помнило каждое движение, оставляя сознанию свободу анализировать пространство вокруг.

Именно поэтому я заметил его движение краем зрения еще до того, как он решился. Это был один из тех, что вертелись вокруг Меньшикова – крупный, с тяжеловатой поступью парень, чья физическая сила явно опережала скорость его же мысли.

Он не просто проходил мимо – его траектория была кривой, нарочито небрежной, вела его прямо к моему станку. В руке он нес тяжелые слесарные тиски, небрежно держа их за одну губку, будто демонстрируя, как ему нести-то неудобно. Идеальное орудие для «случайного» столкновения. Ударит по станку: испортит заготовку, может, даже сломает резец, а может и по мне попадёт. А на всё скажет, мол, нечаянно, силы не рассчитал, вот и уронил.

Время замедлилось. Я видел, как его плечо напрягается для легкого, будто невзначай, толчка в мою сторону, как тяжелый агрегат в его руке начинает инерционное движение вперёд.

Моё тело среагировало само. Я не отпрянул. Наоборот, я сделал полшага навстречу, сокращая дистанцию до критической. Это был первый сюрприз для него – цель не ушла, а приблизилась. Его расчет на толчок в спину рухнул.

В тот миг, когда его плечо должно было коснуться моего, я не стал его блокировать. Я принял этот импульс, позволил ему чуть развернуть мой корпус, и тут же, используя эту приданную мне же энергию, резко и коротко дернул его за локоть той руки, что несла тиски. Не на себя, вниз и в сторону. Элементарное использование рычага и его собственного неуклюжего веса.

Его рука с тисками, уже вынесенная вперед для удара, под моим направляющим движением резко пошла вниз. Он инстинктивно попытался удержать тяжесть, но я уже был не там. Сделав легкую подсечку ему по ногам, я лишь помог физике сделать свое дело.

Все произошло за два счета. Раз, и он пошатнулся, перегруженный вперёд неудобной тяжестью и собственным импульсом. Два, и его нога, на которую он перенес вес, споткнулась о его же неуклюжую подошву. Он громко, по-медвежьи ахнул, и всей своей тушей, с размаху, рухнул плашмя на каменный пол. Тяжелые тиски вырвался из его рук и с оглушительным грохотом покатились по проходу, оставляя на полу глубокие царапины.

Грохот падения и лязг металла на секунду перекрыли все остальные звуки в мастерской. Станки затихли. Все обернулись.

Я уже стоял в полушаге от него, слегка склонившись, с выражением неподдельного удивления на лице.

– Осторожнее, мил человек, – сказал я ровным, громким голосом, чтобы слышали все. – Пол, видать, скользкий. И инструмент, ты глянь, тяжеловат для одной руки. Может врача позвать?

Он лежал, оглушенный, с разбитым в кровь лицом, видимо приложился им об пол при падении. В глазах плескалась сначала ярость, которую, правда, сразу же сменила боль, а следом животный страх.

Он-то понимал, что все увидели только следующую картину: шёл, споткнулся, упал. И никто не заметил моей «помощи» в этом. Для всех же это был чистейший несчастный случай, и не больше.

Из группы Меньшикова к нему бросились двое. Я сделал шаг назад, уступая им место.

– Поднимайте его аккуратно, – посоветовал я тем же спокойным тоном. – Вдруг там ещё есть повреждения.

Мастер-инструктор уже шёл к нам, нахмурившись.

– Что тут случилось?

– Студент, кажется, поскользнулся, – сказал я первым, пока лежащий окончательно не пришёл в себя. – Тяжелый инструмент уронил. Надо бы повнимательнее, да ношу по себе брать.

Мастер посмотрел на парня, которого поднимали товарищи, на его окровавленные губы и повисшую руку – растяжение, не более. Посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло нечто. Не подозрение, нет. Но он видел, как я работал, видел мои руки, так не похожие на руки сокурсников-дворянчиков. А теперь этот «несчастный случай» прямо рядом со мной, и моё спокойное, невозмутимое лицо.

– К лазарету его, – буркнул мастер, махнув рукой в сторону приятелей упавшего. – А вы, Данилов, закончили работу?'

– Втулка готова, – кивнул я, протягивая ему с верстака свою деталь. – Проверять будете?

Мастер взял втулку, покрутил в руках и кивнул:

– Сдано. Можете быть свободны.

Я кивнул, и стал собирать рабочее место. В мастерской постепенно возобновлялась работа, но атмосфера была уже иной. Взгляды, которые скользили по мне теперь, были лишены прежнего праздного любопытства. В них появилась тень уважения, смешанная с осторожностью.

* * *

Столовая встретила почти домашней обстановкой.

Воздух был густым и невероятно сложным на запахи: дразнящие, с дымком, запахи свежего борща; пряные, с тмином и перцем, нотки жареной в сметане говядины; сладковатый пар от только что вынутых из печи ватрушек; и под всем этим – аромат свежего ржаного хлеба. От одного этого запаха слюнки текли, а в желудке предательски скреблось, напоминая, что с завтрака прошла вечность.

Звенела посуда, стучали ложки о дно глиняных мисок. Народу было много: за столами теснились и скромно одетые разночинцы, и щеголеватые дворянчики в безупречных мундирах. Здесь, перед тарелкой с дымящейся похлёбкой, стирались социальные грани. Все были просто голодными студентами, и кормили здесь на совесть на скромные отчисления из казны, но явно с добавкой от щедрот попечителей. Не удивительно, что здесь был аншлаг.

Я стоял с подносом и искал глазами место, где можно спокойно пообедать.

И тут увидел её.

Она сидела у окна, за маленьким столом, рассчитанным на двоих. Спина идеально прямая, голова слегка наклонена над книгой, которую она держала в левой руке, в то время как правая механически подносила ко рту ложку с тем же борщом. Темные волосы, собранные в узел, открывали длинную, изящную линию шеи. Свет из окна падал на её профиль, и я наконец смог рассмотреть эту девушку. Высокие скулы, прямой нос, тонкие, плотно сжатые губы. Она была воплощённой антитезой шуму и хаосу вокруг, а её столик был островком тишины, ограждённым невидимой стеной. И что самое поразительное, соседние столики также пустовали. Казалось, что никто не решался нарушить эту ауру обособленности.

Мой аналитический ум тут же выбросил кучу гипотез. Застенчивая? Нет, не та осанка. Гордая? Возможно, но в её позе не было вызова, лишь полное погружение в себя. Изгой? Ну, если только добровольный. Или, что более вероятно, она сама создала вокруг себя этот вакуум, чтобы её не трогали, и дабы не тратить время на глупости.

Интересно, очень интересно.

И я смело направился к её столу. Не из юношеской дерзости, не из желания покрасоваться. Сугубо из научного любопытства. Что произойдёт, если нарушить паттерн? Как поведёт себя эта замкнутая, идеально откалиброванная система под внешним воздействием?

Я остановился у стола. Она не подняла глаз, продолжая читать. Я поставил поднос на противоположный край.

– Я вам не помешаю?

Её карандаш, выводивший пометки на полях, замер на секунду. Потом она медленно подняла на меня глаза.

Глаза. Чёрные и глубокие, как колодцы в безлунную ночь. В них не было ни удивления, ни раздражения, ни даже любопытства. Был лишь холодный анализ. Она смотрела на меня так, как я смотрел на поломанный пресс у Колчина, в поиске точки приложения сил, понимая устройство, и не более.

– Свободно, – произнесла она довольно низким, глубоким голосом без какой-либо интонации.

Я сел и принялся за еду, не пытаясь заговорить. Давление тишины между нами нарастало, но оно было иного рода, чем за столом у Гороховых. Там тишина была враждебной, натянутой. Здесь же она была… насыщенной, что ли. Она явно ждала. Я чувствовал её взгляд на себе, не прямой, в лоб, а незаметный, из-под полуопущенных ресниц. Она оценивала. Не мою внешность, её это явно интересовало меньше всего. Она оценивала мой поступок. Почему я сел именно сюда? Что я буду делать? Ждать, что она заговорит? Попытаюсь ли произвести впечатление? Будет ли разыгрывать из себя поклонника?

Я закончил с борщом, отпил компота и только тогда я нарушил тишину, не глядя на неё, а разглядывая свою ложку.

– Трудно читать и есть одновременно. Особенно если книга по сопротивлению материалов. Можно сломать мозг.

Она не ответила. Но в её позе что-то изменилось. Из сотен возможных сценариев моего поведения этот сухой, технический комментарий о неудобстве, явно не входил в её список вероятных.

– Привычка, – наконец сказала она, аккуратно закрывая книгу, предварительно положив тонкими пальцами закладку. – Эффективность использования времени.

– Эффективность, – повторил я, кивнув. – Знакомое понятие. Правда, обычно его применяют к механизмам.

– Человеческий мозг тот же механизм. Сложный, с высоким КПД, если не засорять его ненужными социальными протоколами. – Она отпила из своей кружки с чаем.

– Значит, вы исключили ненужные протоколы, – я позволил себе легчайшую, едва уловимую улыбку в уголках губ. – Радикально, но эффективно. Вас здесь оставляют в покое?

Впервые в её глазах, в этих чёрных глубинах, мелькнула искорка чего-то живого.

– Оставляли, – подтвердила она. Потом, после паузы, добавила: – До сегодняшнего дня.

– Моя вина, что я нарушил эту традицию, – с лёгкой улыбкой произнёс я. – Но у меня было две цели: поесть и спросить.

– Спросить?

– Про профессора Вольского. Как он вам?

Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Это был не защитный жест в попытке закрыться. Это была поза человека, переходящего в режим чистой аналитики. Она изучала меня со всё большим интересом.

– Почему вы спрашиваете? Вы первый, кто заговорил со мной не о погоде, не о моих планах на вечер и не о том, почему я «такая холодная». – в голосе было неподдельное удивление. – Вы спросили об учёбе? О Вольском. Почему?

– Потому что вы единственный человек в этой аудитории, который на лекции Грубера смотрел не на доску, а будто сквозь неё. Вы видели не формулы, вы видели саму структуру, её логику, если хотите. – Я смотрел прямо на неё и продолжал. – Простите, если я ошибаюсь, но мне кажется, что вы ищете не оценки, а знания. А из тех преподавателей, что я уже видел, только Вольский может это дать. Ну, или указать направление, во всяком случае.

Она молчала, и эта пауза довольно затянулась, но не казалось неловкой. Наконец она подняла на меня глаза и медленно кивнула.

– Вы очень наблюдательны, – сказала она, и добавила. – Для первокурсника.

– Для человека, которому интересны системы, – поправил её я. – А вы – самая интересная система.

На её тонких губах, впервые за всё время нашего диалога, промелькнуло нечто, похожее на улыбку.

– Вольский, – сказала она тихо, по-заговорщически, словно делясь секретом, – он не просто даёт знания. Он показывает трещины: в материи, в теориях, в головах. А его семинар – это вообще за гранью. Он не для тех, кто хочет лакировать действительность. Это для тех, кто готов видеть изнанку. Говорят, он видит потенциал там, где другие видят только нарушение правил. – Она сделала паузу, а её чёрные глаза сверлили меня. – А вы сами готовы к этому? К тому, что правила, которым вас учили, окажутся неполными? Или вовсе неверными?

Её вопрос повис в воздухе, ведь тут уже стоял вопрос не о мировоззрении, а готовности полностью сломать свою картину мира. Я отставил от себя уже пустой стакан.

– Я инженер, ну, будущий инженер, – сказал я просто. – Моя работа и заключается в том, чтобы видеть слабые места и либо укреплять их, либо использовать. А ложные правила есть просто ошибки в расчётах, а ошибки подлежат исправлению.

Она посмотрела на меня ещё несколько секунд, потом снова кивнула. На этот раз более определённо. Она поднялась, взяла свою книгу и поднос. Её движения были плавными, грациозными, но лишёнными всякой театральности. Перед тем как развернуться, она на мгновение задержалась.

– Меня зовут Анна, – и добавила, – Анна Витальевна. Тогда до среды, Данилов.

И она ушла, словно растворившись в толпе.

Я остался сидеть, ощущая послевкусие от этого разговора, куда более насыщенное, чем от борща. Она оказалась не просто красавицей, но ещё и мыслителем. Одиноким, возможно, даже ранимым под этой броней холодности, но обладающим редкой ясностью ума.

Я допил остатки компота, поднялся и унёс поднос. В голове, поверх планов и карт, теперь отчётливо горела одна мысль, которую я даже не стал записывать в блокнот, потому что она врезалась в сознание глубже любых чернил: «Анна. Анна Витальевна»

Но не только это я извлёк из нашего разговора. Отдельный семинар у профессора Вольского. Очень интересно, но вот как на него попасть? В расписании я такого не видел, хотя девушка мне отчётливо сказала день недели, когда он будет. И мне определенно нужно туда попасть, на это у меня были уже целых две крайне уважительных причины.