Текст книги "Воины Беловодья"

Автор книги: Сергей Байбаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

«Почему лорд сказал, что вернуться домой мне будет проблематично? – скользнула вялая мысль. – Хотя ладно. Не сейчас. Будет день – будет пища. Узнаю. Да и стоит ли стремиться туда, с чем меня мало что связывает? Шейла при мне. Вон, развалилась у теплого камина и посапывает в две дырочки. Опять обожралась…»

Кирилл посмотрел на циферблат массивных напольных часов. Время пролетело поразительно быстро и незаметно. Казалось, только недавно наступил теплый вечер, было светло. А сейчас уже ночь на пороге. Как из жизни пропало несколько часов, он не понимал. Наверно, в оцепенении сидел, когда Магду вспоминал. Может, тогда время ускорилось? Или беседа была настолько занимательна, что он не заметил, как стрелки приблизились к двенадцати часам? Впрочем, неважно. Наступает время зова. Время искупления грехов.

«Бр-р-р… Жуть… Даже подумать страшно, сколько мучеников скоро начнут страдать. Хотя какие они мученики? Заслужили. Но мне их все-таки жаль. Тяжело представить, что у них позади и впереди века мучительных страданий. Страшно… Эх, знали бы на земле, что тут происходит. Небось сразу бы все паиньками стали. Хотя нет. Сразу не получилось бы. Косность мышления: авось обойдется. Ладно, лучше об этом на сон грядущий думать. А не здесь, когда с высшими существами беседу ведешь. И все-таки я устал, – скользили вялые мысли. – Спать охота. Еще полчаса, и я сломаюсь. Стыдно…»

Хозяин перехватил очередной взгляд Кирилла в дальний угол, на часы. Лорд неприметно улыбнулся.

– Пожалуй, пора расходиться, время позднее. Вы, Кирилл, не переживайте. Видеть, как грешники искупают вину, вам было доступно лишь в первую ночь. Каюсь, мое упущение. Не думал, что у вашей души такое тонкое восприятие, что она поддастся зову. Ходите, где вздумается. Хоть днем, хоть ночью. Долина для вас так и останется долиной. Но прошу вас! – хозяин возвысил голос. – Ради вашего же блага! Если в полночный час увидите человека застывшего, смотрящего в никуда, не подходите к нему. А уж тем паче – не касайтесь! К хорошему это не приведет. Получится так же, как в первую ночь, когда вы по неосторожности прикоснулись к Магде. Вы сразу же вторгнетесь в чужое искупление. Вам это не надо, а душам и подавно. Просто не обращайте на них внимания. Помните, я просил вас не задавать никому никаких вопросов? Понимаете, зачем?

– Понимаю, – кивнул Кирилл. – Все понимаю. Никаких контактов! Теперь ясно, почему в городе я видел на людях костюмы разных эпох. Поразился еще – что за маскарад?

Балор почесал за ухом:

– Вот и прекрасно. Не надо их трогать. Им и без того достается.

«Надо же! – удивился Кирилл. – Один из властителей пекла пожалел подвластные ему души! Хотя какие они подвластные? Как я понимаю, никто их сюда насильно не затаскивал. Они сами при жизни выбрали свой будущий путь. А лорду, Балору – ну, еще не знаю кому, не видел – лишь принадлежит эта земля, этот мир. Интересно, этот мир такой же, как моя Земля? Континенты так же расположены? Или есть отличие? Все-таки пекло в ином времени и пространстве?»

Кто знает? Кирилл видел всего лишь малую часть окружающего мира. А пока же он был доволен, что все чудеса воспринимает спокойно, будто бы они для него в порядке вещей, как само собой разумеющееся.

– Скажите, а лакеи, солдаты на крепостных стенах? Они тоже грешники? Молчаливые, вышколенные. У них глаза странные, будто застывшие. Ни эмоций, ни жизни.

Лорд Абигор усмехнулся и пренебрежительно махнул рукой.

– Нет-нет, Кирилл! Это не души, это всего лишь духи низшего порядка. Они умеют делать лишь то, что в них заложено изначально. Ни у солдат, ни у лакеев нет ни души, ни каких-либо желаний. Воспринимайте их как пустое место. Лакеи отворяют двери и прислуживают за столом. Солдаты могут ходить по стенам и стрелять из пушек холостыми зарядами. И ничего более. Это всего лишь атрибутика, дополнение к замку. Хотя в них можно заложить и другие умения. Видите ли, раз я создал этот замок, то соответственно его надо было чем-то украсить. Слишком уж пустым и безжизненным он оказался. Иногда я беру сюда нескольких грешников. Обычно тех, кому еще далеко до освобождения. Я не пытаюсь им помочь. Но им становится легче. А есть души, которые у нас под особым прицелом. Их ни в коем случае нельзя упускать из виду. Почему – отдельный разговор. Таковы, например, Яков и Магда. Любезный Балор говорил, что они владеют некой тайной. Так что лакеев и солдат можете смело трогать. Вреда для вас не будет. А вообще, как вам мой замок?

– Лорд, у меня нет слов. На земле ничего подобного нет.

– Да, – улыбнулся хозяин, – согласен. Ничего подобного у вас нет. Все, что создавалось, – лишь жалкое подобие моей обители.

– Чего уж там! – махнул лапой Балор. – Земные замки – это смутные воспоминания побывавших здесь. Что получилось, то получилось. Ты видел библиотеку лорда?

– Я заглядывал туда. Но основательное изучение решил отложить. Слишком уж много там книг и манускриптов. Ни за день, ни за неделю всего не осмотришь.

В продолжении всей беседы Балор без устали поглощал дары моря. Наконец он насытился и лениво отодвинул от себя объемное блюдо.

– Сыт… – со вздохом протянул кот, откинулся на спинку кресла и блаженно зажмурился. – Что касаемо библиотеки, то я завтра кое-что тебе покажу. Не пугайся. Неведомый язык разбирать не придется. Поймешь.

– Вот и хорошо, – подытожил хозяин. – А мне этой ночью надо кое-что осмыслить. Расскажу вам нечто интересное, Кирилл.

– Я с нетерпением буду ожидать вашего рассказа…

Лорд Абигор взглянул на окно. Снаружи уже стемнело, на небе загорелись звезды, а на подоконнике, нахохлившись, сидели два больших черных ворона Балора. К ворону мысли, Хугину, присоединился ворон Мунин – память.

Неожиданно где-то далеко, за стенами замка, раздался протяжный волчий вой.

Услышав тоскливое завывание, Шейла заметалась. То к дверям осторожно шагнет, то обратно к камину, у которого посапывал Грей. Ротвейлер, казалось совсем не обращал внимания на то, что происходит снаружи. Видимо, привык.

Шейла, подбежав к Кириллу, умоляюще на него глядела.

– Ты чего? – спросил Кирилл, рассеяно потрепав ее за ухом.

– Волки воют. Хочу посмотреть…

– Успеешь, милая Шейла, – рассмеялся Балор. – Ночью выйди и познакомься. Они за стенами будут, к воле привыкли. Я не договорил о волках и о копье, любезный лорд, – уже с ехидцей в голосе продолжил Балор. – Как только ты меня подкусил, что, мол, ничего этого у меня нет, я дал знак, и волки вышли из моих земель. Копье несут. Совсем такое, какое было у древнего Одина. Да шучу, я шучу! – рассмеялся Балор, потихоньку цедя эль. – Нет у меня копья, в карету не поместится. Длинно…

Из этих слов Кирилл сделал вывод, что земли Балора находятся не так уж далеко от замка.

Однако время уже позднее и пора было расходиться…

Кирилл возвращался в свою спальню. Рядом трусила Шейла.

«Интересно, – размышлял Кирилл, – тут даже время течет совсем как у нас. Случайность? Видимо, нет. Скорей всего, люди переняли знания от высших существ. Они установили порядок. А человечество им пользуется и, порой, неразумно его ломает. Надо же, пекло… Вон, как все просто! Проще не бывает!..»

Кирилл поднялся на крепостную стену. За пределами замка стояла обыкновенная осенняя ночь. Лицо опахнул прохладный осенний воздух. Перед ним простиралась долина. Темнел вдали утес. Он нависал над морем, а по нему пробегала лунная дорожка.

Не было ни тускловатого свечения над землей, ни блуждающих огоньков над ней. И она никуда не исчезала. Замок не плыл кораблем над бездной, а на небе светили звезды, и их не заслоняли быстро несущиеся черные рваные облака.

Кирилл не слышал странных звуков, что неслись из долины в первую ночь. Лишь чуть слышно шумели деревья, шелестела на земле опавшая листва. И стены замка не дрожали от неслышных ударов колокола.

На миг ему показалось, что он находится на своей родной Земле. А если закрыть глаза, то это чувство усиливалось. Но это был иной мир. И волею судеб он непонятным образом очутился в нем…

Он без всяких приключений добрался до спальни.

Шейла по обычаю улеглась у теплого камина. Но только она сомкнула глаза, как вдруг снова раздался протяжный волчий вой. При этом звуке Шейла вскочила, вильнула хвостом и гулко гавкнула:

– Я пойду все-таки, гляну, что за гости к нам пожаловали. С Греем пойду.

– Иди, – зевая отозвался Кирилл. – Я спать лягу.

Сам же он покидать спальню и выходить за пределы замковых стен совсем не собирался. Не хватало еще столкнуться с каким-нибудь висельником, которыми кишмя кишел город первой истины и которые бродили ночами по долине, искупая свои прижизненные грехи. Встреча с ними, простое прикосновение, проникновение в их разум, наконец, – все это чревато тяжелыми последствиями.

Один раз его пронесло. Занавеска, скрывающая сумерки, лишь чуть-чуть распахнулась, показав, что за пределами разума есть то, чего лучше не знать. Есть двери, которые не нужно раскрывать. Или окна, в которые не стоит заглядывать. Больше этого печального опыта Кирилл не хотел, его память навсегда запечатлела встречу с врачом-садистом Магдой.

Память назойливо подсказывала, что он видел, случайно проникнув в искупление ее грехов. Ни с того ни с сего вспыхивали воспоминания, как она пытала и умерщвляла несчастных беременных женщин. Как вводила им в кровь смертельный раствор, чтобы потом посмотреть, во что превратится плод. Он помнил и заляпанный кровью кафель стен и лужи густой темной крови на – опять же – кафельном полу. Этого он никогда не забудет!..

Сон не шел. Кирилл сидел в кресле и рассеяно тыкал в клавиатуру ноутбука. Мыслями он был далеко. К утру, наконец, вернулась Шейла. На безмолвный вопрос: мол, ну как волки? – Шейла лишь вильнула хвостом и улеглась у камина. Весь ее вид выражал презрение к диким гостям.

– Хорошо, что мы с тобой не нагрешили, – пробормотал Кирилл, в свою очередь укладываясь на необъятной кровати. – А если точнее, я не нагрешил. Интересно, есть ли у собак место, куда они идут после смерти? Этот мир не для вас, это уж точно. Ваши души исправлять не надо. Живете как положено. Охотитесь, когда надо. Плодитесь по расписанию, чуть ли не по часам. Хотя и тут есть собака, и для нее в этом месте раздолье. Ты понимаешь, о ком я говорю? О твоем любезном господине Грее. Интересно, а он тоже демон? Или нет? Как думаешь, псина?

– Грей многое может, – зевнула Шейла. – Он сильный и смелый парень. Спи, вожак…

Глава 7

О Якове и его земной жизни

На следующее утро Кирилл проснулся рано и сразу же направился к замечательному крытому пруду. Долго плавал, наслаждаясь. Открытая вода не шла с душем ни в какое сравнение. И Шейла привыкала к купанию: собака уже не сопротивлялась, когда он ее затаскивал в воду.

Искупавшись, он решил отложить завтрак. Захотелось сначала прогуляться с Шейлой по парку на восточной стороне замка. В нем он еще не ходил.

Парк оказался замечательным: никаких тебе гаревых дорожек, аккуратно подстриженной травки и вылизанных газончиков. Только толстый ковер опавшей листвы под ногами, высокая, пока еще зеленая, трава на полянках да буйство красно-желтых кленов.

Впрочем, на первозданный лес замковый парк мало походил. Не видно ни коряг, ни завалов, ни топких мест. Он представлял собой просто маленькую чистую кленовую рощу на свободном от зданий месте. Видимо, за парком все-таки велся, хоть и минимальный, но присмотр.

Шейла задрала морду, ловя одной ей ведомые запахи. Овчарка с мольбой глянула на вожака, глухо тявкнула и, не дожидаясь ответа, припустила вглубь. Только хвост меж толстых стволов мелькнул! Кирилл неспешно, мягко шурша листвой, пошел вслед.

В середине парка он увидел небольшой, наполовину затянутый зеленой ряской пруд. Кое-где по берегу пруда стояли каменные, наполовину вросшие в землю скамейки. Их ножки покрывал густой слой мха.

На одной из скамеек сидел кот-демон Балор. Казалось, он увлеченно беседует с бывшим проводником Кирилла – монахом Яковом. В это утро Балор был наряжен в серо-синий, походивший на мушкетерский, плащ. Голову кота украшал изысканный берет с неизменным пушистым пером. Впрочем, в сравнении со вчерашним, перо оказалось весьма скромного размера. Балор был облачен в бархатный камзол и короткие, опять же бархатные штаны с буфами. На задних лапах изящные туфли с большими пряжками.

Кирилл направился к ним. И подходя, услышал часть весьма примечательной беседы.

– А расскажи-ка мне неразумному, – с ленцой цедил Балор, одновременно полируя мягкой подушечкой свои и без того ухоженные и белоснежные когти. – Расскажи, как обвиняемая приговаривается к пыткам? Как она пытается в первый день, и можно ли ей обещать сохранение жизни?

Кирилл опешил. Причем тут обвиняемые? О каких пытках спрашивает кот?

Яков с мольбой смотрел на Балора. Его губы зашевелились. Монах что-то тихо отвечал. На лбу выступили крупные капли пота. Рыхлое одутловатое лицо посерело, а кисти рук подергивались.

– Э-э-э… – протянул Балор и раздраженно отшвырнул подушечку прочь. – Ты как всегда ошибаешься, любезнейший! На дыбу ведьму поднимают, когда идет второй способ допроса, и пока продолжается пытка, ей читаются показания свидетелей. То, что ты мне сейчас промямлил, совсем не соответствует заданному вопросу. Почему я должен знать твою писанину лучше тебя? Ты что, когда писал, не ведал, что творит твоя рука? Не верю!

Услышав сзади шелест, Балор обернулся и, увидев Кирилла, дружелюбно раздвинул в улыбке губы. Обнажились острые клыки.

– А-а! Кирилл! – воскликнул кот, поднялся со скамьи и сделал несколько шагов навстречу. – Как спалось, любезный друг? Надеюсь, хорошо? Кошмары не мучили?

Кот протянул лапу и так же, как и накануне, немного задержав в ней ладонь Кирилла, помял ее. Видимо, такая у него была привычка здороваться.

– А я, как видишь, – кот ткнул лапой в сторону монаха, – пол-утра бьюсь с этим творцом. Совсем не помнит, чему сам когда-то учил. Якобы забывать стал. Прикидывается, наверно. А ведь твое творение известно, – кот обернулся к Якову, – и, причем, известно в самых высоких сферах, – тут Балор указал на голубое небо, по которому неторопливо плыли легкие белые облака. – Его там знают. Ты понимаешь, о Ком я говорю?

Монах вздохнул, кивнул и повесил голову.

– Ты знаешь, Кирилл, – угрюмо сказал Балор, – там содрогнулись, когда узнали, о чем идет речь в опусе этого смиренного ханжи. Все содрогнулись. Ты не читал его книжицы? Ах, да! Ты же не знаешь, кем был этот скромный монах. Поступим так. Яков, сейчас ты проводишь господина Кирилла в свое жилище и без утайки все ему подробно расскажешь. Ты не против, Кирилл? Я буду ждать вас здесь, хочу поближе познакомиться с Шейлой.

– Знакомься! – Кирилл махнул рукой. – Только баловать ее не надо. Итак, Яков, куда идти?

Яков отвесил поклон и, бросив на Кирилла быстрый взгляд, сделал жест рукой. Как бы пропускал. Мол, господин, я буду следовать за вами.

– В ту сторону, господин. Во-он к той башне. Я следую за вами…

Ну что же, время есть. Отчего бы не послушать первоисточник. Кирилла с самого начала интересовал вопрос: кто же этот монах Яков?

* * *

Яков подошел к башне, что стояла в дальнем углу замка, и толкнул неприметную дверь. Она медленно, со скрипом распахнулась. Поклонившись, монах широким жестом пригласил Кирилла войти.

Кирилл с любопытством оглядывался. Он оказался в длинной узкой келье. Из оконца, расположенного высоко под потолком, бил хмурый свет. От серой каменной кладки стен тянуло холодом и почему-то пылью. Хотя пол в келье был подметен, и, как он успел заметить, в ней царила опрятность.

«Странно, что у него так мрачно, – думал Кирилл, – ведь на улице солнышко светит, осень в разгаре. Тепло. Золото и багрянец везде. В других помещениях замка не холодно, а тут будто в погребе».

Келью обставляли: высокий, похожий на старинное бюро, но без выдвижных ящиков стол; перед ним стул с длинной прямой спинкой и ножками, стянутыми узкими кожаными полосками. Возле стула расположилась узкая наклонная скамеечка. Древесина ее потемнела то ли от сырости, то ли от старости, и кое-где на полированной поверхности виднелись маленькие овальные ходы, прогрызенные жуками-древоточцами.

«Для ног, – понял Кирилл, – раньше так сидели».

На столе стояла массивная, вырезанная из темного камня чернильница. Рядом с ней длинный стаканчик, из которого торчали белые гусиные перья. На левом краю стола лежала толстая стопка чистых, желтоватых от времени пергаментов. Больше в келье не было ничего примечательного. Хотя нет, на одной из стен, возле оконца, Кирилл заметил глубоко вырезанный странный знак размером с ладонь. Он походил на старинную руну, одну из тех, что когда-то выбивали на древних камнях севера. Руна была вся исчеркана чернильными полосами, будто кто-то хотел зачернить ее и убрать с глаз долой. Как она выглядела первоначально – Кирилл не разобрал. Выглядывающие из-под чернил острые углы руны таили в себе нечто непонятное и, как показалось Кириллу, враждебное.

«Странный рисунок. Зачем он здесь? Не соответствует обстановке. А келья – один в один обитель средневекового монаха-переписчика, – скользнула мысль. – Гравюру, на которой изображено нечто подобное, я как-то видел в одной библиотеке, в какой-то старой книге. Стоит за таким столом монах и переписывает толстый фолиант. Тут хоть стул есть. Переписывать дело муторное – по нескольку месяцев на одну книгу уходило. Каждую буковку выводили с завитками и с красотами. Ну а где, по моему мнению, должен обитать такой колоритный тип, как монах Яков? Ему тут самое место. Каменная келья. Для него то, что надо. Хотя где же он спит? Ни кровати, ни лежанки… Не сидит же он за этим неудобным столом все свое время, в самом-то деле? Этого никто не выдержит, это сродни пытке. Вряд ли когда-нибудь привыкнешь…»

Меж тем монах опять поклонился и подвинул к стене скамеечку для ног. Указал на высокий стул.

– Садитесь, господин Кирилл. Здесь вам будет удобней. Я же, с вашего позволения, присяду тут, на скамеечке, у стены. Рассказ мой будет обстоятельный, и я не хочу, чтобы вы испытывали неудобства, слушая меня.

«Ох! Опять! Сколько слов за одну минуту! Опять эти речевые обороты! Ладно, пусть говорит, как он привык. Может быть, когда-нибудь приноровлюсь и я. Хотя сомневаюсь».

Монах проперхался и заговорил негромким глуховатым голосом:

– Итак, господин, слушайте. Это мое жилье. Обстановка скудна, но для того жалкого существования, что я влачу, с избытком хватает и этого. С чего начать, чтобы рассказ мой вам был интересен? Пожалуй, с того времени суток, которое я привык называть утром. Итак, господин. Каждый раз утром передо мной разложены листы чистого нетронутого пергамента.

Монах кивнул на стол, указывая на ровно обрезанную но краям стопку.

– Каждый раз моя рука, что держит гусиное перо, тянется к чернильнице. На его остро очиненном конце каждый раз дрожит маленькая капля.

Кирилл слушал, а бровь его изумленно ползла вверх. «Эк как излагает! Будто не рассказывает, а готический роман на этот пергамент заносит! А может, он и в самом деле это все записывает? И говорит по памяти? Ну-ка, ну-ка! Все занятней становится!».

А у монаха вдруг ни с того ни с сего померк взор, и он, остановивши взгляд на одном месте, монотонно продолжал говорить будто в пустоту.

– Я неторопливо стряхиваю эту каплю. Ведь я надеюсь, что есть еще немного времени обдумать, с чего же все-таки снова начать свою бесконечную исповедь. Пусть в первых строках не будет помарок. Может, это поможет мне проницать то, что все это время скрыто от моего разума во тьме забвения и покрыто прахом бесконечных веков. Может, спасение в этом? Может, не пиши я столь лихорадочно, а поначалу вспомнив и обдумав ушедшую жизнь, пойму, где же все-таки совершена ошибка? Может, наконец-то, придет долгожданное избавление? Не знаю – ответ до сей поры от меня скрыт. Но надеюсь, господин Кирилл, – Яков бросил неожиданный, исподтишка и быстрый взгляд на гостя, – что наступит наконец-то миг, когда я уже не увижу этих чистых пергаментов. Когда, исписанные моею рукой, они наконец-то сошьются в толстый фолиант, который мне не будет нужды читать, ибо каждая буква в нем знакома, каждое слово известно, ибо все они выстраданы в быстротечности дней и тем бесконечным временем, которое приходит ночью. Вы видите, господин, какой тусклый свет струится сквозь это маленькое оконце. – Яков указал наверх, ненадолго замолчал и, прищурясь, глянул на прорубленное отверстие. – Он всегда падает на эти желтоватые, потемневшие страницы. Хватит ли этого света, чтобы потом разобрать, то что я занесу – не знаю. Не знаю…

– Вижу, Яков, – кивнул Кирилл. – В самом деле, без глаз остаться можно. Тут у вас мрачновато. Продолжайте.

– Свет. Поначалу я не знал, что находится за стенами моей узкой кельи. В первый же миг, как только я попал сюда, мною овладело исступление. Мне захотелось выяснить, что это за место? Где же все-таки я нахожусь? Куда попал? Ведь все произошло так неожиданно! Я ничего не мог понять! Я не осознавал, что же все-таки случилось! Я бросился к двери, с усилием распахнул и ничего за ней не увидел, господин. Ничего! Лишь серый сумрак, уходящий в неведомую даль. Это лишь благодаря милости господина лорда последние дни мне дано было увидеть эту чудесную долину и этот величественный замок. Раньше ничего этого я не знал.

Яков тяжело вздохнул. Кирилл понял, монах рассказывает о тех мгновениях, что когда-то очень давно он испытал после перехода от земной жизни к смерти. В том, что Яков давно умер, и это лишь временная телесная оболочка, дарованная ему в пекле, он уже знал. Оставалось лишь мерно кивать, становилось все интересней. Согласитесь, не каждый раз услышишь посмертный опыт другого человека.

– Шагнуть за порог, господин Кирилл, я не смог. От увиденного меня обуяла дрожь, и нечто всемогущее не дало мне ступить дальше. Я сразу понял: тут нет ни солнца, ни голубого неба; тут нет ни земли, ни воды. А если и есть, то мне не суждено больше их видеть. Никогда! Таков отныне мой печальный удел! Мне казалось, тут нет даже воздуха! И за стенами кельи висит лишь мглистое безмолвие, и сама она будто бы парит в блеклом небытии. И до сей поры мне кажется, что тут нет ничего, даже самого времени: когда я в этой келье или за пределами ее, то все едино – минуты сливаются в часы, часы в сутки, сутки в годы, годы в столетия. Попыток выйти из своего тесного каменного узилища я больше не делал. Лежащий на столе пергамент ждал и звал меня. – Яков повел рукой на толстую стопку. – Против своей воли я направился к столу и уселся за него. Тогда на нем, так же, как и сейчас, стояла чернильница, и в стаканчике был воткнут пучок гусиных перьев. Рука, не повинуясь мне более, неожиданно выхватила очиненное перо, и я лихорадочно вывел первые буквы на первом листе. С той поры ничего не меняется, господин. До сих пор мне трудно понять, в какое время суток я приступаю к записям. Я этого просто не знаю. Для меня в этом месте нет утра, нет дня, нет вечера. Есть лишь сумрачный свет из оконца.

И каждое утро – так я назвал тот миг, когда я вновь вижу перед собой первый чистый лист, рука моя вновь берет гусиное перо и тянется к чернильнице. И каждый вечер, когда неяркий свет меркнет в маленьком оконце, я заканчиваю рукопись. К приходящей ночи листы пергамента из покоящейся на столе пачки почти полностью исписаны, господин. Но, верите ли, всегда остается незаполненным один последний лист! Я что-то упускаю, от разума моего ускользает понимание, и времени вспомнить и осознать ошибку мне уже не остается. Тут, за этим столом я исповедуюсь сам перед собой, вспоминаю ушедшую жизнь.

Отведенные для исповеди незаметные часы летят стремительно, а приходящая за тем ночь длится нескончаемо долго. Лишь ночью я в полной мере ощущаю тягучее время. Но, господин Кирилл, тогда я уже не нахожусь в этой узкой келье. Неведомая и беспощадная сила, не дающая мне покинуть келью днем, ночью выводит меня за дверь для наказания! Противиться ей я не могу. Так тут заведено!

Яков замолчал, понуро свесив голову. Видно, воспоминания давили на него тяжким грузом. Помолчав, он, наконец, судорожно сглотнул и продолжил:

– И вот снова настает утро… Одно из многих, одно из тех, которым потерян счет. Время написать первую строку. Я знаю, она будет выведена с тщанием, а после нее строчки станут сливаться и буквы будут выглядеть, будто пьяные. Я думаю, с чего начать? Ответ приходит сам собой: как всегда – с Первой. Я хорошо помню ее. Девушка, почти ребенок. Девушка, губы которой, казалось, непрестанно улыбались… Добропорядочный бюргер донес: он видел, как она летела в сторону полночных гор. Нагая, на метле, она смеялась, и в свете полной луны ветер развевал ее распущенные волосы. Она предвкушала встречу с Ним.

«С кем – с Ним?» – хотел было спросить Кирилл, но передумал. Понял, о ком говорил монах.

– Нашлись и другие свидетели ее мерзких и злобных деяний, – печально вздохнул Яков, – крестьяне, что живут окрест городских стен. Их урожай был попорчен градом, и коровы давали такое вонючее молоко, что даже нищие бродяги брезговали пить его. Этих свидетельств было достаточно, чтобы привлечь ее к суду. Я помню плескавшийся в ее глазах ужас, когда палач сорвал с нее одежды. Она делала вид, что не понимает, что я от нее хочу. А мне было нужно лишь признание, которое исторглось бы из самого сердца, из глубины души. Сначала они все не понимают и упорствуют в ереси. Не сознавалась и она.

Тут Яков запнулся и его негромкий голос совсем померк и перешел на горячечный шепот, словно он доверял Кириллу какую-то тайну и боялся, что его услышит посторонний:

– Обвиняемая говорила, что она невиновна и донос на нее ложен и что она хочет увидеть и услышать обвинителей. Она хотела иметь защиту. Но обязан ли я был исполнять это, господин? Для меня не являлось необходимым ни объявлять имен свидетелей, ни давать очной ставки, если свидетели не пожелают этого совершенно добровольно. Ведь такая очная ставка подвергает опасности жизнь свидетелей. Верно, господин Кирилл?

Кирилл молчал. Что он мог ответить бывшему инквизитору? Ничего! Оставалось лишь с непроницаемым лицом слушать. Яков справился с голосом. Заговорил без шепота. Но казалось, что он уже не видит Кирилла, не видит серых стен. Казалось, он уже далеко – в мире своих тяжелых воспоминаний. Казалось, он уже пишет на своих пергаментах эту жутковатую исповедь.

– По некоторому размышлению я решил подвергнуть ее пытке на ведьмином кресле, на изготовленном из железа троне, чье сиденье было утыкано острыми шипами. Так же шипы унизывали подлокотники и прилегающую к ногам часть. Шипы кресла были такой длины, что вызывали сильную боль, но не причиняли серьезной травмы, угрожающей жизни. Измученная болью, она должна была сознаться в том, в чем ее обвиняют.

Она старалась удерживать себя на расстоянии от шипов на сиденье, пока у нее хватало сил. Но искусный палач привязал пытаемую так, что когда она хотела приподняться и удержать себя над сиденьем, в ее тело вонзались шипы подлокотников и ножек кресла. И как бы она не пыталась избежать уколов, ей этого не удавалось. Боль заставляла ее вновь приподниматься над сиденьем, и тогда шипы вонзались в руки и ноги, а затем очередное паденье. Так продолжалось до тех пор, пока допрашиваемая не потеряла сознания.

В то время я еще не в полной мере владел искусством приводить бесспорные аргументы. Я не знал, каким образом лучше применить полученные схоластические знания, в коих я впоследствии преуспел. Поэтому, дабы избежать конфуза, на следующий день было решено подвергнуть ее более тяжелому испытанию. Мне было необходимо получить признание в ведовстве и ереси, ведь она была Первая.

Под сиденье железного трона и под ее ноги палач пододвинул жаровни. Когда ноги начали медленно поджариваться, для того, чтобы продлить страдания, он время от времени поливал ее ноги маслом.

Так продолжалось одиннадцать дней. При пытках ведьм для познания правды приходилось прилагать большое усердие.

Как только она созналась в грехе и ереси, и рассказала даже больше, чем от нее требовали, к ней каждый час посылался сторож, наблюдавший за тем, чтоб она не повесилась на платье, дабы избежать прощения через таинство исповеди. Ведь из опыта известно, что под конец некоторые из них приходят во временное замешательство, которое ведет к ужасной смерти и потере души, если их сознание не было искренним и добровольным.

Ввиду ее упорства и нежелания сознаваться сразу, а также в качестве устрашения и назидания другим, пока еще не покаявшимся еретичкам, мною было принято решение применить к ней казнь через сожжение на медленном огне.

Палач знал свое дело и подкладывал сырые вязанки столь искусно, что казнь растянулась на два часа. Да, все так и было, господин!

Воспоминание о тех пытках и казни и сейчас еще отзывается во мне, и когда я думаю о ней, со мной происходит тоже, что и тогда, когда ее привязали к этому проклятому креслу: скорбь и желание помочь. Более этих чувств я не ведал.

Внутренним взором я вижу ее лицо, уже не искаженное болью и криком, а умиротворенное, с доброй улыбкой взирающее на мир с высот горних. Она смотрит вниз широко раскрытыми блестящими глазами, и нет уже в них той мутной пелены, когда шипы кромсали ее тело. В них уже нет боли и горя, лишь одна доброта…

Тут лицо Якова странно просветлело, Кириллу показалось, что на нем появилась какая-то одухотворенность, смешанная с радостью. Верно, и вправду инквизитор часто видел в нынешних грезах свою первую жертву, и в самом деле жалел ее. Кирилл безучастно кивнул: «Продолжайте, Яков! Но все-таки какая же ты тварь!»

– И вот перо стремительно бежит по листу, и я уже не обращаю внимания на помарки, густые чернильные кляксы, прорванный местами пергамент. Главное – успеть вспомнить все! Часто кончик пера под сильным нажимом ломается – это досадная помеха, отнимающая у меня несколько драгоценных мгновений, господин. Тогда я хватаю другое – благо передо мною их целый пучок. – Монах указал на стаканчик с перьями. – Пучок остро очиненных перьев. Они никогда не кончаются, так же, как никогда не иссякают чернила в громоздкой чернильнице. Успеть! Вспомнить! Ни одна не должна быть забыта!

Он милосерден. Он даровал мне надежду. Я знаю, что как только я вспомню каждую, когда я пойму, где же, в какой миг я совершил ошибку, меня простят. Он лукав, но Ему я верю. Он обещал, что как только я увижу подшитые в фолиант листы и фолиант этот будет исписан до последней страницы, меня освободят. Освободят и помилуют.

«Он тебя не помилует, не в его власти, – подумал Кирилл. – Да и не надо это ему. Только ты сам сможешь себя освободить. Пока ты не поймешь, что надо сделать, никто тебя не помилует. Но однако какая же все-таки дрянь этот блеклый монах. Кто бы мог подумать! И что ж он скажет в свое оправдание, интересно? Покается, жалеть себя будет? Начнет замученных жалеть? Эх! Кто б мог подумать, что мне исповедь инквизитора выслушать придется. Ну Балор!».