Текст книги "Люди из пригорода"

Автор книги: Сергей Никшич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Должен же я был хоть как-то отдыхать от трудов праведных, – мечтательно ответил Васька, – если бы ты кормил меня как следует, я еще был бы жив и сидел бы здесь как настоящий кот. Вот во что меня превратила твоя жадность! Ты думаешь, я когда-нибудь смогу забыть, как всякий раз, когда ты обжирался селедочкой под зеленым лучком, а я жалобно мяукал у тебя под ногами в надежде, что у тебя наконец проснется совесть и ты по-товарищески поделишься со своим верным котом, ты всякий раз заставлял меня становиться на задние лапы и дразнил костлявой селедочной головой перед тем, как мне ее бросить? На задние лапы! А если бы тебя заставляли всякий раз есть на четвереньках, а?

Голова уже мысленно смирился с тем фактом, что разговор этот может продолжаться до утра, но тут Васька как-то почти по-человечески вздрогнул и был таков, а у Головы задожило уши и комната наполнилась отвратительной, удушающей вонью.

«Что же это за напасть на меня, братцы, – подумал Голова, – вместо сна – Васька, а тут еще и вонь такая, что окно придется открывать, но ведь там такой холод, что хату вмиг выхолодишь, а потом спи, словно в морге».

Его мысли оказались намного ближе к истине, чем он предполагал, потому что он уловил какое-то движение и увидел, что сквозь стену в комнату входит Тоскливец, причем весь какой-то гнойно-зеленый, как навозная муха, и с жутким оскалом как всегда тщательно вычищенных и прополосканных дезинфицирующим раствором зубов.

– Ты чего это?! – прикрикнул на него Голова. – Для тебя что ли дверей уже не существует? Таскаешься здесь, мерзавец, за просто так, да нет тут твоей зазнобы – у свояченицы она, так что и ты туда убирайся и оставь меня в покое…

Впрочем, последние слова Голова выговорил уже менее уверенно, потому что в сердце его закралось сомнение – действительно ли это Тоскливец, а если Тоскливец – то как это он входит сквозь стену, и не нечистая ли это сила норовит насесть на него пуще прежнего, воспользовавшись тем, что он спит?

Но Тоскливец ничего не ответил и мелкими шажками стал приближаться к ложу и как-то странно при этом крутил головой, словно что-то рассматривая.

– Так ты чего, а? – перепуганный Голова уже не знал, что и думать, и все надеялся, что ему удастся сейчас проснутся и этот ужас останется в неправильном, приснившемся ему по ошибке сне.

Но Тоскливец все надвигался, и Голова в лунном свете, заливавшем комнату мертвенным, безжизненным сиянием, заметил, что щеки Тоскливца покрыты зеленым мхом, словно он не один десяток лет пролежал в сырой земле, а ногти у него размером с огурец и что тот аж трясется от жадности, и тут до Головы наконец дошло – Тоскливец-то оказался упырем и если он присосется сейчас к его кровушке, то не только его, Голову, отправит на тот свет, но и превратит точно в такого же упыря, и тогда Васькины страдания покажутся ему детской сказкой по сравнению с тем, что доведется испытать ему. И Голова вскочил с постели как ужаленный и бросился к пролому в Гапкину комнату, проклиная себя за то, что выломал дверь и он не сможет от Тоскливца запереться, но наткнулся на невидимое препятствие, которое не позволило ему переступить порог, бросился к окну – не открывается, оглянулся на Тоскливца, а тот уже не стоит, а летит, да прямо на него, и Голове пришлось удирать и причем так приналечь на ноги, как ему наверное не доводилось уже лет тридцать, но и подлый Тоскливец поднажал и, как беззвучная ракета, понесся за ним, и Голова только слышал за своей покрытой холодным потом спиной пощелкивание его длинных и острых зубов. Голова попробовал было еще раз с ним заговорить, но понял, что это бесполезно – тот лишь скорости прибавил и опять же за Головой, а у Головы уже ноги отваливаются, задыхается, и тут вдруг, уже почти теряя сознание, припомнил Голова одну молитву, которую в детстве выучил от маменьки, и тут же прокричал ее на весь дом, Тоскливец отшатнулся, как-то посерел и печально так вдруг сказал:

– Дай-ка мне, Василий Петрович, испить твоей кровушки, я тогда оживу да и тебя в покое оставлю – сто лет будешь жить-поживать и добро наживать.

Но Голове точно было известно, что если только упырь укусит человека, то и жертва его становится упырем, и поэтому он вместо ответа огрел Тоскливца сковородкой, которая оказалась у него под рукой – и голова Тоскливца приобрела форму блина, из середины которого злобно поблескивали мутные глазки, а тут еще и первый соседский петух, который вечно будил Голову раньше времени, начал откашливаться, чтобы разразиться громким утренним криком, возвещая восход вечно юного светила, разгоняющего на радость людям ночные мраки, и Тоскливец посерел еще больше, а затем побледнел да и превратился в утренний туман, который вытек под дверь и исчез. И если бы Голова не был сплошь покрыт толстым, как пальто, слоем пота и ноги его не подкашивались бы от длительного бега, то могло показаться, что ничего особенного в этом доме не произошло. В довершение всех бед в замочной скважине заскрежетал ключ, дверь распахнулась и в дом вошла молодая и жизнерадостная Гапка, хорошее настроение которой сразу улетучилось при виде выломанной двери, разгромленной квартиры и валяющейся на полу сковородки, из которой на тщательно выскобленный недавно пол выливались остатки масла.

– Я тебя на лечение отдам! Алкоголик! – завизжала она. – Ну неужели тебя, идиота, кроме выпивки, уже ничего не развлекает? Допился! Милицию вызову…

Голова нашел в себе силы ничего не ответить, кое-как собрал в кучу остатки растерзанной постели и залез под нее, впервые в жизни не проклиная соседского петуха…

«Вот и отпраздновал», – думал Голова, засыпая, а точнее, проваливаясь в глубокий обморок.

Весь следующий день он отлеживался на тахте под аккомпанемент Гапкиной ругани, которая, как казалось Голове, на этот раз превзошла самое себя. Голова даже не подозревал, что через тридцать лет супружеской жизни он может услышать про себя что-то новое. Но как оказалось, он глубоко ошибался. Гапка сообщила ему, что он, вероятно, не просто внепапочный, а самый что ни на есть идиот из плохо вымытой пробирки, а в жилах у него вместо крови – то же, что и в канализации, и поэтому запах любого козла – амброзия по сравнению с удушливой вонью, которую источает спивающийся маразматик, который обманом уговорил ее выйти за него замуж.

Голова попробовал было объяснить ей, что это Тоскливей, провонял дом, но Гапка не желала слушать злопыхательские наветы и продолжала свой, казавшийся Голове бесконечным монолог. Нет, отдохнуть Голове, мягко говоря, не удавалось. Но и встать никаких сил не было, и он попробовал было попросить, чтобы Гапка сварила ему куриного бульончика, но та от такой наглости то ли взвизгнула, то ли хрюкнула и, как только на дворе стало смеркаться, приоделась и громко захлопнула за собой дверь. И Голова остался один в опустевшем доме, который никогда не согревали голоса играющих детей – Гапка боялась испортить талию и при слове «дети» кричала, что от родов она погибнет. И вот Голова остался совсем один, все отчетливее догадываясь, что скоро наступит ночь, и если ему ничего не удастся съесть, а Тоскливец опять заявится сквозь стену, то сил убегать у него уже не будет. Отчаянным усилием воли Голова заставил себя встать, доплелся к кладовке и при виде висящих на стене кругов колбасы несколько приободрился – нарезал колбаски, съел головку чеснока и для бодрости и дезинфекции позволил себе выпить небольшой штофик горилочки с перцем. «А может, он еще и не явится, – думал Голова, – может быть, у него есть хоть остатки совести. Кроме того, не исключается, что из-за Галкиной придури я переволновался и Тоскливец мне действительно приснился, а слабость у меня просто от гриппа. Нужно выпить еще немножко, и проклятая бацилла оставит меня в покое».

Голова направился к серванту, чтобы налить себе еще горилочки, но, к своему ужасу, увидел, что сквозь стеклянную дверцу, за которой находился пузатый графинчик, на него со злобной ухмылкой смотрит зеленый и страшный, как сама смерть, Тоскливец и только и ожидает того, чтобы Голова открыл дверцу, чтобы его куснуть.

«Батюшки, – всплеснул руками Голова, – опять он здесь!». А упырь, заметив, что обнаружен, покинул свой схов – и в погоню за Головой. Сначала Голове удалось перевернуть на того стол, упырь от такого поворота событий несколько притих и не спешил из-под него вылазить, и у Головы уже затеплилась надежда, что ему удалось одолеть злобное чудовище. Но тут вдруг стол с грохотом был отброшен, и Тоскливец, зеленый, безмолвный и мрачный, стал приближаться к Голове, норовя загнать его в угол.

– Гапку, Гапку лучше сожри, – задыхаясь советовал ему Голова, показывая на Гапкину комнату. Но упырь не поверил и все быстрей, все быстрей за Головой, а тот вспомнил, как в молодости играл в баскетбол и носился вокруг перевернутого стола, как юноша. В какой-то момент ему удалось взглянуть на настенные часы, чтобы понять, сколько осталось до восхода солнца, и к своему удивлению, он заметил, что минутная стрелка так бежит по циферблату, словно и за ней кто-то гонится, словно стараясь ему, Голове, помочь и приблизить рассвет. «Нет, не дожить мне до утра», – грустно подумал Голова, но тут яркий луч притаившегося за тучами светила наконец прорезал густой туман, окутавший Горенку, и Тоскливец приоткрыл дверь и был таков. Голова побоялся выглянуть во двор, чтобы подсмотреть, куда направилась проклятая нечисть, опасаясь, что тот может наброситься на него из-за двери, и только покрепче ее запер, перекрестился и только уже собрался прилечь, чтобы хоть немного отдохнуть, как по двери забарабанила возвратившаяся Гапка.

Когда перед ее округлившимися от удивления и бешенства глазами предстали остатки посуды, изорванное в клочья белье и окончательно разгромленный дом, она перевела дух, а затем уверенно сообщила:

– Я тебя в сумасшедший дом сдам. Вытрезвитель ты уже перерос.

Голова и на этот раз ей ничего не ответил и, как зомби, рухнул в постель, проклиная тот день и час, когда принял Тоскливца на работу. День и ночь проспал он беспробудно и даже Ваське, который опять притащился, чтобы побеседовать с Василием Петровичем по душам, не удалось его добудиться.

А проснувшись, Голова сразу вспомнил, что праздники закончились, если то, что с ним произошло, можно назвать праздниками, и следует собираться в присутственное место, чтобы поставить наконец Маринку на ее место, да и Тоскливца… Как только Голова вспомнил про Тоскливца, он сразу покрылся испариной – тот ведь может и на работе за ним гоняться, и не будет ему теперь, где и передохнуть.

«Ничего, ничего, – успокаивал себя Голова, – он при других не посмеет показать, кто он на самом деле такой, главное – не оставаться с ним в конторе один на один».

И Голова, как на Голгофу, поплелся в сельсовет и обнаружил, что он финишировал последним – все уже собрались и, как всегда, горячо обсуждали, чья очередь покупать сахар. Голова молча, чем всех удивил, вытащил гривну, вручил ее Маринке и прошествовал в свой кабинет, чтобы рухнуть на кожаный диванчик и предаться размышлениям. Поневоле ему вспомнилось слово «сранчик», которым его пыталась раздраконить молодежь, но после последних событий похабные колядки казались ему просто добрыми детскими шалостями – Голова понимал, что в эту ночь он спал как убитый, и если бы упырь опять заявился, то утреннее солнышко уже взошло бы над Горенкой без него.

Маринка проявила чуткость и принесла без напоминаний горячий, обжигающий чай и таблетку от головной боли – у Головы ничего не болело, но он принял таблетку на всякий случай, впрок и не ошибся, потому что, как только секретарша ушла, в кабинет осторожно вошел Тоскливец и стал делать вид, что хочет узнать, нет ли каких-либо указаний. Голова пристально посмотрел на того, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки того, что Тоскливец и в самом деле упырь, но Тоскливец был свежевыбрит, надушен и даже штаны, которые обычно пузырились на коленках, были аккуратно поглажены, а ботинки были настолько отполированы гуталином, что в них, как в зеркале, отражалась унылая и ничем не примечательная обличность сельского писаря, и только вот лоб… На лбу у Тоскливца за праздники проросла здоровенная шишка, словно третий рог норовил прорезаться сквозь его бледный, чуть продолговатый череп. «Но к шишке ведь не придерешься, – подумал Голова, – да и к рогам тоже, тем более, что ему прекрасно известно, что он, я и Хорек товарищи по несчастью, и если он захочет, так вмиг настучит районному начальству. Нет, ссориться мне с ним никак нельзя, надо как-то иначе его… убрать. Похоже, однако, что шишка-то от моей сковородки… Знала бы Гапка, кто ей заморочил голову, так ушла бы в монастырь… хвой-да!».

– Шишка откуда у тебя, а? – мрачно поинтересовался Голова.

Тоскливец застенчиво, словно стесняясь, заулыбался и кротко ответил:

– Супружница моя бывшая намедни на меня осерчала оттого, что соболиную шубку ей к празднику не купил и вот…

От такой наглости у Головы перехватило дыхание.

– Ты мне это, шубками голову не забивай. Откуда у тебя могут быть соболя?

– Вот и я ей тоже самое, а она хвать кастрюлю и…

– Не лги! – осадил его Голова. – Мы оба прекрасно знаем, откуда у тебя эта гадость на голове. Заявление пиши и смывайся из села, пока я не рассказал всем, кто ты есть на самом деле.

– Как кто? – горько вскричал Тоскливец, словно он мог испытывать какие-то чувства и Голова его оскорбил. – Я, Уткин Григорий Альфонсович, секретарь сего богоугодного заведения, в прошлом – примерный семьянин, а теперь временно холостяк – меня тут все знают. И уважают.

Злобная и в то же время торжествующая и осклизлая улыбочка расползалась по тонким, почти фиолетовым губам Тоскливца, и при виде ее Голова чуть не возвратил в окружающую среду только что выпитый им чай.

– Я тебе скажу, кто ты, – сурово ответствовал из-под сползшей на лоб тюбетейки полулежащий на диване Голова (тюбетейку он надевал во избежание мигрени), – ты гнусный, распоясавшийся вампир, упырь стало быть, и если через полчаса я тебя еще тут увижу, то подниму на ноги все село и мы осиновым колом пригвоздим тебя, как жука, к сырой земле…

– Самосуд, самосуд затеяли. Василий Петрович, а ведь доказательств-то никаких…

Но тут вдруг Тоскливец изменился в лице, словно у него кольнуло сердце или ногу свела судорога, и предательская зелень на какое-то мгновение сменила благородную бледность (или Голове это все же показалось?), но Тоскливец каким-то образом овладел собой и опешивший было Голова снова видел перед собой тоскливую и нудную физиономию своего подчиненного, а не жаждущего человечьей крови упыря. Тоскливей, продолжая изображать обиду, стремительно покинул кабинет начальника, и Голова остался наедине с горькими мыслями о том, что если сегодня ночью Тоскливец, опять к нему заявится, то когда же спать? И рука Головы потянулась к телефону. К счастью, Грицько оказался на месте, и его профессионально жизнерадостный голос сразу же придал и Голове какую-то толику оптимизма.

– Грицько, ты меня теперь охраняй, – вместо приветствия выпалил Голова.

– От кого это я тебя охранять должен? – уже без всякого энтузиазма в голосе ответил Грицько. – Не от Гапки ли?

– Причем тут Гапка? Тоскливец по ночам превращается в упыря и гоняется за мной, чтобы крови моей напиться…

Грицько помолчал, чтобы переварить столь неожиданную для себя новость, а затем вкрадчиво ответил:

– Слушай, Василий Петрович, друг у меня есть – начальник диспансера для начинающих, если хочешь я с ним договорюсь и он тебя недельки две поохраняет, а потом ты будешь как огурец и не будут тебе мерещиться ни вампиры, ни упыри, а спать будешь как младенец. Мне Наталка говорила, что ты уже всю квартиру перелопатил, – Гапка ей жаловалась, но я молчу, мое дело сторона, но если ты меня уже сам просишь от тебя же самого поохранять…

– А ты приди ко мне сегодня на ночь, по-родственному, я тебя на раскладушке положу, только пушку свою возьми с собой.

К удивлению Головы, Грицько согласился.

На этом и договорились.

Остаток дня прошел как-то сам по себе, незаметно, и когда стало смеркаться, Голова вдруг понял, что проспал почти весь день у себя в кабинете и что подчиненные его ушли… И тут страх холодной иглой кольнул его усталое сердце – а если Тоскливец поджидает его где-нибудь за шкафом и только и ждет, чтобы он, заспанный и расслабленный, вышел из кабинета, чтобы наброситься на него? Голова вооружился тяжелым пресс-папье и внимательно осмотрел все помещение – похоже было, что он остался в сельсовете один. Кукушка мрачно прокуковала семь раз, Голова оделся, выключил свет и собрался уже было эвакуироваться из присутственного места, как дверь кладовки с грохотом распахнулась и зеленый, фосфорирующий Тоскливец катапультировался из нее в сторону Головы, норовя вцепиться наконец в него длинными, изогнутыми зубами. Голова ойкнул и сообразил, что оружия у него нет, стол ему от пола не оторвать, и он бросил пресс-папье в сатанинское отродье, но промахнулся и оно вдребезги разнесло оконное стекло и вылетело на улицу. Тогда Голова метнулся к «красному уголку», схватил бюст и товарищем Лениным изо всех сил запустил в Тоскливца, который молча, но со скрежетом зубовным носился по помещению, как плохо управляемая ракета. Видать, в Голове пропал дискобол мирового масштаба, потому что бюст пришелся упырю прямо в темя, да с такой силой, что вмял голову в полуразложившееся туловище, а затем уже с неприятным сухим треском распался на множество мелких осколков, которые, как снежинки, плавно опустились на дощатый пол. Свет выключился, и Голова подумал, что из темноты на него может напасть контуженый бюстом упырь. «Не бывает совершенно бесполезных вещей», – мелькнула у Головы мысль, пока он совершал из последних сил спурт в сторону входной двери, но та и сама распахнулась и благодушный и благоухающий отнюдь не лимонадом Грицько с криком: «И здесь все крушишь, алкоголик начальственный!» ворвался в полутемное, освещаемое только лунным светом, скупо проникающим сквозь казенные сатиновые занавески, помещение. Глаза его несколько секунд привыкали к темноте, а потом перед ним открылся развороченный, невиданный доселе пейзаж. «Ой ты Боженька мой!» – прохрипел Грицько, и рука его потянулась к кобуре и тут же брезгливо возвратилась в исходное положение – кобура хранила в себе всего лишь флягу с «живой водой» местного изготовления, потому как Наталка его «обезоружила», опасаясь, чтобы он по пьяни чего-нибудь не учудил… И тогда Грицько, видать, насмотревшись по телевидению вестернов, пошел на зависшего в воздухе упыря с голыми руками, но Голова схватил его за рукав и потащил за собой к двери, чтобы смыться, пока Тоскливей, не оклемался и опять не принялся за свое. Но тут раздался страшный грохот, словно в сельсовете взорвалась фугасная бомба, и Тоскливец исчез, сразу же сами собой зажглись все лампочки и только осколки на полу напоминали о происходившем здесь побоище.

И тогда Голова бросился к телефону, дрожащими от нервов руками стал накручивать номер батюшки Тараса, а затем умолять его немедленно освятить сельсовет, чтобы всякая погань не позорила его своим сатанинским присутствием. Запыхавшийся Тарас Тимофееич прибежал уже через несколько минут, а за ним увязалась целая толпа любопытствующих – ибо по селу уже распространился слух о том, что Голова голыми руками задушил упыря и тому есть даже надежный свидетель – Грицько. Когда толпа бесцеремонно вступила в сельсовет, Голова и Грицько с ужасом заметили среди собравшихся бледного и вежливого Тоскливца, якобы внимательно внимающего словам батюшки, – Тарас Тимофеевич читал молитву и в такт ей размахивал кадилом, из которого по всему помещению растекался ароматный дымок.

– Ты как это здесь? – как гусь, зашипел на него Голова.

– А что, – умильно, как отцу родному, улыбнулся Тоскливец, – все пошли, и я со всеми…

«Это не он, – зашептал Грицько на ухо Голове, – у этого голова на месте и не зеленый он. Тот, видно, прикидывался Тоскливцем для маскировки».

Голове нечего было на это возразить, но с тех пор, хотя он и склонен был верить Грицьку, он все равно старался не оставаться один на один со своим подчиненным, полагая, что с него вполне достаточно домашних ужасов, а на работе да к тому же за ту зарплату, которую он получает, он имеет полное право не якшаться с вампирами, упырями и всякой прочей нечистью, которая, к сожалению, изобилует в здешних местах.

Вот, пожалуй, и все о событиях этих бурных дней, но мы должны еще сообщить тебе, читатель, что Голове все-таки удалось оформить себе «вольную». Сообщение о разводе поразило Гапку, как молния, но в то же время и придало ей бодрости, и она вместе с Тоскливцем вытолкала взашей ополоумевшую от неправедного гнева Клару, которая попыталась было сунуться к Голове, решив, что вернувшаяся к ней молодость его заморочит, но тот ловко свернул перед ней кукиш и заперся покрепче. И Клара, ругаясь, как приличествует более сапожнику, нежели хорошенькой девушке, поплелась к трамвайной остановке, чтобы отправиться на поиск второго издания своей судьбы. А Голова, вытолкав незваную гостью, бросился к телефону и принялся звонить Галочке, причем, оказалось даже, что номер ее он так и не забыл, чтобы сообщить ей радостное известие, которое она восприняла безо всякого энтузиазма.

– Но я же свободен! – кричал ей Голова, – приезжай, а хочешь, я приеду…

– Я тебя тридцать лет ждала, теперь ты меня подожди, – безо всякого пиетета ответила его бывшая подруга и опустила трубку.

– Сволочь! Буржуазия! – завопил Голова, тщетно пытаясь перекричать короткие, равнодушные к его горю гудки.

Он попробовал еще было позвонить Галочке, но трубку никто не снимал, и в опустевшем и в общем-то ненужном ему и чужом доме становилось все более темно и тоскливо, и холодная рука беспросветного одиночества принялась фривольно поглаживать его еще трепыхающееся, глупое сердце, напоминая о том, что праздники закончились.