Текст книги "Телохранитель ее величества: Точка невозврата (СИ)"

Автор книги: Сергей Кусков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

Суть заключалась в следующем. Некоторые очень богатые и влиятельные имперские семьи, заинтересованные в торговле с Востоком и недовольные, что их не пускают в торговлю с космическими колониями, где всем заправляют только те, кто поддержал в свое время Филиппа Веласкеса и его жену, решили сменить ориентацию государства. В перспективе, правда, слишком отдаленной, чтоб воспринимать ее всерьез, это закончилось бы войной с Венерой за ресурсы, гонкой космических вооружений, но грядущее на то и грядущее, что о нем можно лишь гадать. Однако в качестве текущей задачи у них значилось гораздо более выполнимое – свержение провенерианского императора и замена его на контролируемого ими "патриота".

Ключевым моментом в этом вопросе стала необходимость удалить с имперской шахматной доски инопланетян, на поддержку которых дядя мог в любой момент рассчитывать. Как моральную, так и финансовую, и даже, в самом крайнем случае, военную. Что бы ни было между императором и королевой, как бы император Себастьян не пытался играть в независимость, проинопланетная партия здесь слишком сильна, чтобы позволить убрать его доски. Как это сделать? Разорвать союз! Поссорить монархов-родственников так, чтобы между ними кипела ненависть, чтобы само государство Венера клокотало от ненависти к Империи! Тогда и Империя ответит тем же. Ссорить – не мирить, ссорить легко, благо, отношения как между монархами, так и между народами, далеки от идеала и без этого.

Например, если убить венерианскую королеву на территории Владычицы Южных Морей, последует жесткая реакция Венеры, и ни о каком союзе речи больше идти не будет. Ждать долго ответную реакцию Империи так же не придется, и инопланетян быстро, даже радикально, отправят к себе домой. После чего Себастьяна Второго можно будет брать тепленьким.

Но убить главу большого и сильного государства, как оказалось, не так просто – несколько планируемых этой кликой покушений провалились. Тогда было принято решение уничтожить ее дочь, неожиданно прилетевшую на Землю отдохнуть. Учитывая неспокойный характер девочки, подставить ее казалось делом простым, нужно было лишь поймать момент, когда она беззащитна. Мать не простит смерти девочки, станет мстить, и натравить страну на Венеру в этом случае будет несложно, хотя и гораздо труднее, чем если убить ее саму. Но сложно – не невозможно, а в своих силах семьи были уверены.

Кузен говорил и говорил. И про убитого ими Солано-младшего, которого дядя-хефе банально подставил – чем-то тот провинился перед ним, опозорил в глазах других хефе. И про Солано-старшего, который держал зуб на королеву Лею, которого также сумели ввести в игру. И про поддержку заговора среди офицеров-безопасников. И про генералитет, мечтающий о "славной войнушке" с "мятежниками-инопланетянами", и много еще про что.

– Как же вы проморгали такое? – услышала Изабелла свой удивленный голос. Фернандо смутился. – Я всегда считала, что дядя крут, что контролирует здесь все на свете… А его вон, еще чуть-чуть, и отправили бы крокодилов кормить!..

– Отец знал о заговоре, бельчонок, – ответил кузен. – И даже передал кое-какие материалы донье Лее по поводу готовящегося на нее покушения. – Он кивнул матери, та кивнула в ответ. Значит, правда. – Просто… Он не ожидал, что все обернется так неожиданно. Что они изберут мишенью тебя… – Фернандо сжал кулаки. И негодовал он искренне.

Но Изабелле все еще было не по себе:

– А разве вы с отцом не пытались разрушить наш союз сами? Может, это дело ваших рук, а семьи – лишь умелая подстава?

Лицо Фернандо на сей раз не дрогнуло, видимо, он ждал этот аргумент, причем именно от нее. Но внутри его клокотало пламя.

– Нет, бельчонок. Может, нам не особо нужен этот союз ТЕПЕРЬ… Но не такой ценой. Поверь, есть иные способы его разрушить. И отец разрушил бы, если б захотел это сделать. Мы никогда не причиним тебе боль, обещаю.

Она вновь перевела глаза на мать. Вновь кивок, слабый и скупой, но достаточный, чтоб подтвердить его слова.

Чувство облегчения охватило ее – она до последнего сомневалась. Не хотела, пыталась верить, но все же сомневалась. И в дяде, и в Фердинанде. Ведь он совсем уже не тот, кем был лет десять назад. Теперь он – инфант, наследник имперского престола, и в случае нужды способен забыть о привязанности к шебутной младшей сестренке. Ну, должен смочь сделать это, если заставят интересы государства, иначе какой из него выйдет император?

– Моя страна просит прощения за произошедший инцидент, ваше величество. – Кузен поднялся, переходя к новому витку официальной части, и поклонился матери. – Виновных уже ищут. К следствию привлечены все имеющиеся силы. И я обещаю, все причастные понесут наказание.

Сейчас же, в знак наших честных намерений, я доставил вам голову Солано, криминального хефе Форталезы, одного из главных виновных в происшествии. Мои люди должны были выгрузить контейнер с нею из шлюпки, и наверняка уже сделали это. Также отец обещает не вмешиваться в дело… Идущего полным ходом искоренения под корень причастных к покушению имперских семей… – Глаза принца прикрылись, а губы растянулись в еле уловимой усмешке. – Мы считаем, что вы в своем праве, ваше величество. Они заслужили. Реакции других семей можете не опасаться – отец с удовольствием повесит всех, кто попытается вякнуть под шумок или вставить палки в колеса. Соответственно, шумихи в прессе не будет, мы следим за этим, все материалы о бое над заводом изымаются, работа со СМИ ведется. – Он вновь поклонился.

– Что он сказал, насчет кланов, которые под корень?.. – спросила Изабелла, когда шлюпка кузена вместе с сопровождением оторвалась от дворцовой стартовой площадки. Ее тошнило. Нет, она видела трупы не раз, в том числе и до покушения, когда девчонки устроили кровавую баню в ее присутствии. Но так… Голова этого Солано, небритого мужика, по словам следователей матери, организовавшего на нее непосредственное нападение, лежала поверх контейнера, смотря в небо остекленевшими глазами. На самом лице застыла гримасса ужаса, а из аккуратно перерезанной шеи вниз свисали кровавые ошметки, и приведшие ее в такое "бодрое" состояние.

– Унести, – бегло бросила ее величество, не глядя на дочь, и трое хранителей помчались исполнять приказание. На нее саму вид отрезанной головы впечатления не произвел.

– Что я и без него приговорила эти семьи, – ответила она ей, когда они отошли и Изабеллу немного отпустило. – Всех их членов старше четырнадцати лет, без скидок на пол и возраст. – Глаза матери нахмурились, довольной этим решением она не выглядела. Челюсть же Изабеллы отвисла, и даже тошнота немного прошла. – Они не поняли, на кого замахнулись – теперь поймут. Остальные, кто не участвовал. И будут иметь в виду на будущее, с кем можно играть в свои игры, а с кем не стоит. Так надо, дочь.

С этим Изабелла не спорила. Как и с методами матери – мир жесток, и ей виднее.

– Все, иди, отдохни. Я видела, тебе тяжело было смотреть на это.

Она согласно кивнула.

– Мы скоро улетаем, я приказала готовиться. Так что и ты будь готова.

– Я всегда готова.

Мама развернулась и бодро зашагала по галерее в сторону кабинета. Изабелла же пошла в другую сторону, пытаясь уложить в голове все, что услышала, и понять то, что сказано не было. Ведь недосказанного здесь гораздо больше, чем озвученного. Оттого и злится мать, оттого дядя прислал сына, к которому и мать, и особенно она, относятся очень хорошо.

Солано, хефе, участвовавшего в акции, передали им в виде головы, которую не допросишь. Офицеров их безопасности, естественно, повесят, тут Фернандо не соврал, всех до единого, до кого докопаются, но Венера для допроса никого не получит также. Кланы, финансировавшие покушение, мать уничтожила бы и без "разрешения" императора, и никто не сказал бы ей слова – не посмел, учитывая ее моральное право и влияние на континенте. Дядя же соберет сливки – убрал самых– самых опасных противников чужими руками, да еще "разрешил" это сделать. А еще, уже спустившись на ярус, где находилась палата борящейся за жизнь Ланы, она вспомнила о грядущей войне, разговоры про нее. И ей показалось логичным, что кроме озвученных фактов, какие-то ниточки должны уходить в Китай, к Восточной разведке. Но это – отдельная большая тема, и судя по всему, Венера не особо в ней преуспела. И все это не считая того, что в бою погибли два хранителя, два ее личного вассала.

М-да, только сейчас Изабелла поняла, как все тяжело в политике, и что должна чувствовать мать. В этот момент она возблагодарила бога за то, что тот позволил ей родиться второй. Не наследницей, не инфантой, а всего лишь взбалмашной девочкой, которая может позволить себе не забивать голову подобными вещами.

– Бедная Фрейя! – глубокомысленно изрекла она, вздохнула, и с нескрываемым облегчением вошла в медблок.

– Ты здесь? Тебе же еще не разрешали вставать! – ее величество удивленно остановилась, нахмурив брови, глядя на картину подъехавшей к ограждению стартовой площадки коляски, в которой сидела бледная, как сама смерть, но живая Лана. Свита остановилась вместе с нею.

– А я и не встаю. – Лана улыбнулась. – Я езжу. – Коляска под действием движения ее пальца сделала несколько движений вправо-влево.

Мама улыбнулась:

– Хорошо, пусть это будет на совести медиков. Света… – Она замолчала, посмотрела в пол, потом все же подняла глаза. – …Я не заходила, была занята. Извини.

– Ничего, ваше величество. – Лана была огорошена последним заявлением. – Вы и не обязаны…

– Вы рисковали, умирали, защищая мою дочь. Обязана. – Ее голос дрогнул. – Хочу, чтоб ты знала. Я оставляю вас. Оставляю охранять ее. Пока отдыхайте, заслужили, но как все поправитесь – добро пожаловать домой, и за работу. Тогда и поговорим…

– Так точно, ваше величество! – На сей раз Лана удивлена не была, и попыталась обозначить, что вытягивается в струнку.

Мама улыбнулась, развернулась и пошла к шлюпке, окруженная своим верным взводом. Изабелла собралась идти следом, но вдруг вспомнила кое-что и обернулась:

– Лан, я вот что спросить хотела. Все как-то не получалось. Ты сказала, что вы "кракенов" на Марсе пачками валили. Но как, если они воевали на нашей стороне?

Лана посмотрела убийственно равнодушными глазами. После чего бегло пожала плечами.

– Не знаю.

ЧАСТЬ II. CAESAR AD RUBICONEM
Глава 8. Катарина 2.0

– Страннно. Очень странно, молодой человек…

Доктор в десятый раз сверил показания терминала с визором портативной планшетки, на которой была записана моя история болезни. Я молчал, лежа на кушетке, весь обвешанный датчиками. Происходящее священнодействие меня касалось мало, я ничего в этом не понимал, но молчал – не значит не смотрел; я все подмечал и пытался делать выводы.

– После такой травмы, да после такой операции, период восстановления должен длиться минимум два раза дольше! – сокрушался старенький убеленный сединами профессор, к которому меня оправили наблюдаться. Наблюдаться, поскольку операцию проводил не он, он лишь обеспечивал нормальный процесс выздоровления. – С учетом модификации организма, конечно, – поправился он, и это была важная оговорка, – для обычных людей этот срок составит до месяца. Прошла же неделя. Неделя, молодой человек! А я уже разрешаю вам ходить. Правда, не напрягая ногу, но ходить же!

Последнее заявление меня обрадовало – я задолбался передвигаться на костылях. Слова про модификацию тоже обрадовали, я и не догадывался, до какой степени модифицированы мои гены. Оказывается, очень, очень круто!

– Естественно, никаких нагрузок – так, пройтись от комнаты до туалета и назад. Никаких занятий, тренировок, походов и гуляния. Сиди дома, играй в игры по сети. Через неделю посмотрим, что там у нас будет, а пока рекомендации выполнять жестко. Она тебе объяснила, что это такое, выполнять рекомендации? – он усмехнулся и бросил косой взгляд на дверь, за которой, в коридоре, сидела Катарина.

Я сделал картинно испуганное выражение лица:

– Разумеется, сеньор! В первый же день!

Он хохотнул, видно, общался с этими сеньорами ранее, довольно кивнул и начал снимать датчики.

– Сеньор, можно вопрос? – обратился я, когда понял, что сейчас он схлопнет планшетку и отпустит меня домой.

– Ну-ну?

– Эта операция… Действительно такая сложная?

Профессор усмехнулся и как бы нехотя выдавил:

– Второй раз вам ногу не спасут, молодой человек. Подобное могут сделать всего несколько человек на планете, и я знаком с ними всеми. Это чудо что рядом с вами оказалась одна из них.

– А как вы определяете, кто именно это сделал? Мышцы, связки, сухожилия… Они же все такие одинаковые на экране!

– Нюансы, нюансы, молодой человек. Как у каждого индивида свой неповторимый почерк, так и в тонкой ответственной работе у каждого свой неповторимый почерк. Будь нас сотня, я бы сомневался, но повторюсь, нас всего десяток. Может, дюжина. И я сам учил эту девочку всему, что знаю. Для меня, старика, она девочка, сколько бы ей ни было, – пояснил он, глядя на мою ухмыляющуюся от слова "девочка" физиономию. – Ты ведь об этом?

Я кивнул.

– Мне просто интересно, как после… Того, что она прошла, можно стать таким высококлассным хирургом.

– Да, это интересный вопрос, меня он когда-то тоже волновал. – Доктор слегка замялся, видимо, что-то вспоминая. – Но ответу на него не века, а тысячелетия. Столько, сколько существуют войны, и сколько существует медицина. – Он почесал переносицу, на которой покоились большие продолговатые старомодные очки, которые научная братия таскает на глазах в качестве фетиша, знака принадлежности к гильдии – окромя деятелей науки и преподавателей высших учебных заведений я их ни на ком больше не видел. – Понимаете, юноша, лучше всего спасает жизнь тот, кто хорошо умеет ее отнимать. Всю историю лучшими докторами считались военные врачи, и наше время не исключение. Сам смотри, эти девочки с их возможностями, могли отвезти тебя в любой госпиталь столицы, у нас их хватает. Но привезли именно сюда, в военный. Почему? Они могли отвезти тебя даже в правительственную больницу, учитывая, кто тебя оперировал. Но ты здесь…

– Потому, что здесь – лучшие, – закончил я его мысль. Он зарделся и довольно кивнул. Ага, любит похвалу дедушка. Но похвала эта заслуженная, тут не поспоришь.

– А вообще, между нами, тебе повезло, юноша, что тебя сбила подруга одной из моих лучших учениц. Забери тебя после той аварии обычная скорая, да доставь в обычную больницу, хромать бы тебе до конца жизни, – разоткровенничался вдруг он. – Все, Хуан, увидимся через неделю. Ну-ка, пройдись еще разок?

Я встал и исполнил требуемое. На ногу наступать было боязно, но раз профессор сказал, "можно", значит можно. Доктор остался доволен.

– Мне тоже кажется, что это великолепно, что ты попал именно ко мне, – заявил вдруг он, когда я принялся одеваться. – У тебя очень… Мощная, поразительная модификация! Такой скорости регенерации просто не существует! По крайней мере, я про такую ничего не слышал. Я удивлен, а меня в этой жизни оч-чень сложно удивить, юноша… – он покачал головой.

– Потому, что вы работаете в военном госпитале? – усмехнулся я. – Военного хирурга трудно удивить модификациями бойцов, созданных как раз для войны?

– Отчасти, – согласился он. – Но больше потому, что я консультирую тех, кто разрабатывает эти модификации для бойцов для войны. Я косвенно участвую в их создании, и такая регенерация для меня нонсенс. Даже для меня. Я думаю, не стоит прерывать наше знакомство, я продолжу твое обследование, юноша, в таком же приватном неофициальном режиме. Думаю, вы не против?

Против? Да я только за! Особенно после вскрытия последних фактов.

– Эти девочки также будут не против. – Он красноречиво посмотрел на дверь. – А если и будут…

Видимо, у дедушки имелись свои рычаги влияния, действующие и на корпус, при желании. Я же со своей стороны не видел для сеньоры Тьерри ни одного аргумента против подобного осмотра в будущем.

Похоже, он принял за истину легенду, по которой меня к нему доставили и попросили тайно, неофициально, обследовать. Что меня сбила машина одной из ангелов, закончивших контракт, которая доставила меня в больницу к своей коллеге, тоже бывшему ангелу, которая и провела эту сложнейшую операцию. Таковое могло произойти, не надо везде искать подвох и происки спецслужб. Но даже если бы "легенда" была иной, или не было вообще, по его последним словам я понял, что доставили меня все равно по адресу – дедушка "в теме". То бишь имеет допуск к информации, к которой никто более причастен быть не может.

Подумать только, регенерация, которая удивила даже его, бывалого военного хирурга и консультанта спецпроектов! Я нездорово покосился на дверь, вспоминая Мишель и ее настойчивое желание принять меня в подконтрольную ей обитель, во что бы то ни стало. Может, меня оценили правильно, это я недооценил сеньору Тьерри? Кто знает, кто знает!..

Сказать, что Катарина была удивлена – ничего не сказать. Она была ОЧЕНЬ удивлена.

– Профессор, но не через неделю же?!

Мой лечащий врач лишь усмехнулся и довольно покачал головой:

– Я и сам удивлен, сеньорита. Забирайте. Передвигаться ему можно, но только на незначительные расстояния. Нагружать же колено…

И он прочел теперь уже Катарине скучную лекцию о том, как нужно ухаживать за моей ногой. Та старательно покивала в ответ, и уточнив время очередного приема, подтолкнула меня в плечо – пошли. Именно пошли, своим ходом, без костылей. Кайф!

– Шимановский, я в шоке! – выдавила, наконец, она. Я мог сказать о себе то же самое. – Такого просто не может быть! – И здесь я был солидарен. – Ты знаешь, что это означает? – усмехнулась она. Грустно так усмехнулась.

– Что мои тренировки начнутся раньше, чем планировалось? – предположил я.

Она покачала головой.

– Не только. Думаю, через несколько дней, как окрепнешь, можно организовать твою встречу с ее величеством. Не ждать месяц. Попадешь к ней, как белый человек, на своих двоих – никаких опор, палок и костылей. Согласись, предстать перед королевой на своих двоих многого стоит! И чего улыбаешься?

Действительно, на моем лице отчетливо проступила довольная улыбка.

– Представил картину, где я на костылях.

– Точно! – Она скупо рассмеялась. – И, по-моему, ты рад, что встретишься с нею. Отчего же?

– Наконец, все определится, – выдавил я. Моя неловкость от нее не укрылась, она напряглась. Все, теперь прицепится. Точно:

– А чего раньше не рвался? Думал, время выиграть? Еще подумать?

Я меланхолично пожал плечами и выдал очередную идиому:

– Сколько веревочке не виться… К тому же обстоятельства изменились.

– Думаешь, что она может не взять тебя? Я бы не рассчитывала на подобное. После испытания на это мало шансов.

– Да нет, не в этом дело. Просто… Я сам для себя решу, стоит ли подписываться под проект. Это ведь будет не та встреча, что была в школе, это вообще будет не верноподданническая встреча. Я смогу в лоб спросить ее о многих вещах, и она не сможет солгать. А если солжет…

– Ты почувствуешь. М-да… – Катарина тяжело вздохнула. – Интуиция страшное оружие, Шимановский, но я не стала бы доверять ей на твоем месте. Не в общении с такими, как она. Не с твоим опытом.

С этим я согласился. Но иного, чем так, как могу, мне не оставалось. С выбором у меня последнее время напряженка.

– А ты что это, передумать решил? – поддела она и легонько двинула локтем в бок. А у нее болючее это "легонько"! Мы как раз стояли в лифте и уклониться у меня не было возможности. – Ай, да Шимановский!

– Почему сразу "передумать"?

– Тот, кто все для себя решил, не сомневается!

С этим я был согласен тоже. Но объяснить ей то, что чувствую, я не мог.

По подземному гаражу шли в полном молчании. И лишь когда машина выехала за распахнутый настежь больничный шлюз, оставив позади шлагбаум и двух вооруженных десантников в полном снаряжении, она властно бросила:

– Рассказывай. Что еще случилось?

Я улыбнулся. Сообразила, зараза! Что что-то не так. Ну, а что я ждал от НЕЕ?

– Одиночество, – только и произнес я. Штурвал, а она целенаправленно игнорировала автопилот, никогда на моей памяти его не включая, дрогнул, вместе с нею вильнула и машина. Хорошо, что ехали мы медленно.

– Повтори?

Я повторил, одновременно с этим сформулировав проблему для себя самого

– Теоретически, когда я пришел, я мог интуитивно ощутить вокруг корпуса некий ореол, как подсознательное выражение вашего самого яркого качества. Кроваво-красный, смерти, например. Или жестокости. Гордыни и надменности, презрения к окружающим. Некий такой подсознательный символ, который не видишь, но чувствуешь. А вместо этого я ощутил лишь одиночество. И это сбивает с толку.

– И ты сразу решил все бросить и не ходить.

Меня взяло зло:

– Я похож на того, кто хочет все бросить и не ходить?

– Но королева…

– Я обязан с нею поговорить! Прежде, чем принимать окончательное решение! Только и всего!

Она задумалась.

– Глубоко копнул.

– Как получилось. И что ответишь? Как куратор? Браковать будешь? За то, что глубоко копаю? Я ведь не смогу, как они! Я другой!

Она отрицательно покачала головой.

– Тут не браковать надо, тут разъяснять. Понять. Как куратору. Знаешь, я не готова сейчас к таким материям, давай позже поговорим. Я подумаю и заеду к тебе в гости.

Разве я против?

***

Через день после моего возвращения домой со мной связалась Катарина. Вопросы ее касались моего колена, как я соблюдаю предписания. Я соблюдал, о чем честно поведал. На тот момент я вообще почти не вставал – отлеживался, отсыпался, приходил в норму. Успокаивал маму. Но куратор сообщила, что через час я должен быть готов, как штык, и в оговоренное время, когда я вышел, меня тут же подобрала машина. Нет, не с нею, с Сестренками.

Сама Катюша встретила меня на территории Центрального Военного госпиталя, что недалеко от основного купольного массива Альфы, по дороге на космодром. Место режимное, куда просто так не проникнуть. У Мии и Розы же все бумаги и разрешения имелись. Затем меня отвели на прием к лучшему хирургу профильной области, который, как я позже выяснил, сразу определил того, кто делал мне операцию. Признаюсь, до этого способности ангелочков-ветеранов на гражданке оценивал ниже среднего: упорные девочки, да, дисциплинированные… Но то, что подобную операцию могло сделать лишь десять-пятнадцать человек на планете, резко подняло их общую планку.

Сестренки оказались мировыми девчонками – всю дорогу щебетали о чем-то своем, вроде незначительном, но поднимающем настроение. Жаловались, что рано ушел, не дождался их, рассказывали последние сплетни насчет поединка в покер и драки после оного. По их словам я сделал вывод, что Камилла обещание выполнила – как врага народа меня никто не воспринимает. Выпендрежника – да, но опасного выпендрежника, с которым по пустякам лучше не связываться. И их, моих девчонок, это ставило в тупик.

– Мы думали, там война начнется с твоим появлением, тебя ото всех защищать придется!.. – разоткровенничалась Мия.

Придется. Просто не ото всех, а только от самых сильных и тяжеловесных, все-таки попробующих окоротить меня. Но иначе ведь в жизни не бывает, правда?

На самом деле все, что со мной произошло, не реверс – я не передумал идти к ним. Просто Катарине знать об этом не следует. Пусть поизговляется, "поработает" со мной. Произошло всего лишь крушение моих собственных представлений о предстоящем "учебном заведении", окончательное и бесповоротное. И произошло оно в момент, когда я еще здесь, на гражданке, когда еще могу сказать свое "нет". Случись это, скажем, когда меня заперли бы внутри, все могло сложиться иначе.

Да, это реальность, такая, какая есть, без розовых очков. Вопрос свелся к тому, смогу ли я ее принять. Потому мне интересно, что ответит мне завтра-послезавтра Катюша, когда заедет "в гости", и еще больше интересно, что скажет королева. От разговора с нею, от того, как увижу я ее саму, будет зависеть, захочу ли я идти к ней в вассалы. Смогу ли подавить в себе многое, ради Великой Цели, и какова будет эта Цель. И главное, смогу ли умереть за нее, или решу, что овчинка выделки не стоит. Такое нельзя определить на расстоянии – только при личном общении.

И еще. Я патриот своей страны, готов умереть за нее. Так меня воспитали. Но умереть за страну не равно умереть за королеву, и какой математический символ будет стоять между этими двумя понятиями, будет зависеть только от нее.

***

– Это к тебе!

Я вышел в коридор. Мама с ошарашенными глазами прошмыгнула мимо меня в свою комнату.

На пороге стояла Катарина в роскошном, но одновременно строгом синем вечернем платье, подчеркивающем ее грудь и фигуру. Я невольно залюбовался. Волосы ее были уложены и обсыпаны блестками – сейчас так модно – и было видно, что укладкой она занималась не один час. Ноги, с которых мой взгляд и начал путешествие по ее фигуре, были обуты в бледно– розовые, под цвет сумочки, роскошные туфли на тонюсенькой шпильке – так тоже сейчас модно. Но роскошь не кричащая, и это мне нравилось. Макияж также был наведен с иголочки, но одновременно не бросающийся в глаза, что говорило об утонченном вкусе.

– Привет! – весело воскликнула она, словно не замечая моего ступора, одновременно наслаждаясь им.

– Привет… – выдавил я.

Да, я обалдел. И не знаю ни одного мужчину, который бы не обалдел на моем месте. И разница в более чем десяток лет между нами тут не играет никакой роли.

– По какому случаю праздник? – кивнул я на нее, обретя дар речи.

– Можно? – она глазами указала вглубь квартиры. Я посторонился, пропуская ее в свою комнату.

– Только у нас разуваются. Моя мама – русская. (11)

Она понимающе улыбнулась, небрежным жестом сбросила туфли и прошла в указанном направлении. Я вошел следом. М-да, а комнатенка у меня… Та еще. Когда здесь была Эмма, я понял, что она не рассчитана на двоих, слишком маленькая и убогая, но тогда мне было плевать. Теперь же, лицезрея в ней женщину при параде, пусть это всего лишь Катарина, я осознал насколько она убогая. И что подобным женщинам, буде они появятся в моей жизни, здесь не место.

Катарину же не смущало ничего. Она внимательно осмотрела комнатушку взглядом опытного разведчика, от которого не укроется ни одна деталь, прошлась вдоль шкафа, в котором были выставлены мои дипломы и медали, провела по нему рукой и взяла с полки диск, подаренный мне сеньором… пардон, мистером Смитом. Несколько минут вертела его, и так, и эдак. Вытащила, посмотрела на качество самой пластины, затем всунула ее назад, прицокнула и поставила на место.

– М-да!… Ты хоть знаешь, сколько это стоит?

– Это подарок, – резко оборвал я со сталью в голосе. Есть вещи в которые я не пущу никого. И особенно Катарину с ее способностью переворачивать в душе все вверх дном.

Она бросила беглый извиняющийся взгляд, как бы говорящий, что не хотела меня унизить, и взяла в руки лежащий рядом с диском виртуальный навигатор Бэль.

– А вот это я уже видела!..

Я стоял, сложив руки на груди. Во мне клокотала непонятная злость. Так и хотелось крикнуть: "Ну и чего ты приперлась? Вещи смотреть? Иди в магазин и смотри, сколько хочешь!" Она мое состояние понимала, а возможно, именно его и добивалась – кто ее разберет, потому, как достаточно быстро вернула вещь на место и обезоруживающе улыбнулась:

– Чаем не угостишь?

Желание задушить ее медленно угасло.

– Разумеется. Только он у нас… Простой. Дешевый. Ты вряд ли пьешь такой.

Ответом мне стал многозначительный вздох, который можно перевести на испанский как: "Шимановский, ну какой же ты идиот!"

Иногда я с этим тезисом бываю полностью согласен.

– Ну и как тебе? – усмехнулся я, нарушая затянувшееся молчание.

– Что именно? Чай?

Она сидела, привалившись спиной к кухонному шкафу, закинув ногу за ногу, и самозабвенно смаковала горячий чай, прикусывая свежими, купленными мамой только утром, пряниками. Латинос, конечно, называют их по-другому, своим исторически сложившимся словом, но мама упорно зовет их "пряниками", а дети перенимают у родителей такие мелочи.

– Не совсем. Ты же приехала посмотреть, как я живу? Так? Ну и как тебе?

Она пожала плечами.

– Неплохо.

Пауза.

– Чтоб ты знал, Хуан, – начала она, поднимая тональность, – в первый раз я сбежала из дома в десять лет, Бегала и раньше, по несколько дней не ночуя дома, но чтобы так, на три-четыре месяца – впервые. Позже тоже бегала, меня три раза возвращали домой, пока не отрядили в приют, но на то он и первый. Именно тогда к человеку приходит то, что закаляет его и остается на всю жизнь. Понимаешь меня?

Смутно. Я не сбегал из дома. Да и к чему такая прелюдия?

– Мы бродяжничали, попрошайничали около площади Святого Фернандо, – откровенничала она. – Подворовывали, естественно, наводили более опытных воров на нужных клиентов, которых искали в толпе – делали все, что положено порядочной шпане. Перебивались, как могли, спали в подвалах и коммуникационных тоннелях.

– Я знаю, что такое вкус дешевого чая, Хуан! – резко оборвала она, переходя к сути. – Знаю вкус многих других вещей, о которых ты не имеешь понятия, и от которых, случись их лицезреть, будешь воротить нос! Мы же это ели, и пили, и считали приемлемым. А еще я знаю, что такое игра в "крокодила". Слышал про подобную забавную штуковину?

Что-то смутное я слышал, краем уха. Что-то очень-очень жестокое, из развлечений криминального мира.

– Еще я знаю главный закон улиц: если ты не отдашь часть своего "честно заработанного" лидеру банды, как правило, пареньку лет шестнадцати-семнадцати, окруженного группой отморозков из сверстников, то у тебя все заберут и изобьют. Иначе никак.

Еще мне знаком запах растворителя, который прыскают в пакет и одевают на голову малолетки, вроде нас тогдашних. Ты даже не представляешь, какие приходы от этого! И что случается с теми, кто на такую забаву подсаживается.

Если ты не знаешь человека, Хуан, не знаешь, что у него внутри и что за плечами в прошлом, никогда не пытайся атаковать его, – подвела итог она. – Даже невинными уколами. Внешность обманчива. Это тебе урок, на будущее.

Она пригвоздила меня взглядом, я съежился и не смел пошевелиться. Да, это был жестокий контраст: женщина в эротичном вечернем платье, разъезжающая на шикарной "Эсперансе", от которой за километр несет деньгами, достатком и благополучием, говорит тебе такие вещи на убогой кухоньке за чашкой дешевого чая. Под конец она смилостивилась и улыбнулась, разряжая атмосферу:

– Ладно, не бери в голову. Просто задело твое про чай. Не могла не ответить. Но теперь ты понимаешь, как ты живешь?

В ее глазах плясали бесенята. Она не издевалась, это было всего лишь удовлетворение от того, что я осознал мысль, которую она хотела мне вложить. Я ведь неплохо живу. Совсем неплохо. Оказывается. Весь вопрос, с чем сравнивать.