Текст книги "Санька-умник (СИ)"

Автор книги: Сергей Куковякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 33

Глава 33 Как я ходил в Медведки

– Доктор Козлов! Доктор Козлов!

Что, опять?

В который уже раз…

Ничего умнее придумать не могут!

Это меня послали искать кого-то из вновь поступивших пациентов в наше отделение.

Вообще-то, я – Котов. Александр Котов. Ординатор терапевтического отделения. На самом деле – фельдшер, но на врачебном месте.

Бедняге же сказали – Козлов. Найди мол доктора Козлова.

Подставили его крупно. «Козёл» – серьезное оскорбление для правильного лагерника.

Идет бедолага сейчас по бараку и выкрикивает – «доктор козлов», получается – козлами пациентов нашего отделения называет. Оскорбляет их, а за это ему прилетит, ой прилетит…

Могут и убить. Бывало уже такое.

Вот какое дело…

Шуточки в лагере порой очень плохие бывают. Жестокие, с нехорошими последствиями.

– Молчи!

Я выскакиваю из-за загородочки, за которой у нас устроена якобы ординаторская. Ну, если ординаторы есть, то – должна быть и ординаторская.

– Быстро пошли отсюда!

Буквально выталкиваю пришедшего из барака, где размещено наше отделение. Он ничего не понимает, глазами только хлопает.

А в самом бараке уже шумят, матерятся…

– Быстрее уходи отсюда! Котов я, не Козлов.

До посланца, похоже, доходит, что он накосячил. Побледнел, руки затряслись.

– Где я понадобился?

– В бухгалтерии… – уже на ходу, через плечо бросает посланный за мной.

Придурки бухгалтерские!!!

Пошутили они! Поразвлекались! Человеку жизнь, можно сказать, испортили.

Я тяжело вздохнул и отправился в бухгалтерию.

Зачем я там понадобился?

Оказалось – моя очередь за деньгами в Медведки идти. Есть тут такая практика. Заключенного же в Медведки не пошлёшь за зарплатой для вольнонаемного персонала лазарета.

– Сколько там будет? – уточняю сумму, которую мне выдадут на руки.

– Двадцать семь тысяч.

Сколько? Двадцать семь тысяч! Это же такие деньжищи!

Столько за один раз я никогда в руках не держал.

Главное – никакой охраны. А, вдруг, нападут на меня? Деньги отнимут? Убьют? Кстати, запросто могут…

В Медведки, в Медведки… В деревню, где родился Кузнецов Николай Герасимович, нынешний Народный комиссар Военно-морского флота СССР.

Такое, да не знать. Местные нам об этом в первый же день поведали с величайшей гордостью. Ну, что у них в деревне сам Кузнецов родился. Кузнецов! Целый Народный комиссар! СССР!

Тогда я эту информацию к вниманию принял и всё, а сегодня меня как обухом по голове ударило. Торкнуло, как в Кирове говорят. Сдвинулся с места камешек, покатился и вызвал лавину…

Кузнецов! Флот! Корабли! Ослепляющий камуфляж!

Очередной кусок, или как там правильно назвать, памяти у меня восстановился!

Были в последнее время звоночки, мелькало что-то, а тут – раз и полная картина в голове.

Между тем, ноги независимо от головы как бы сами несли меня к реке. Что называется – «на автопилоте». Бараки нашего лазарета № 2 – на одном берегу Северной Двины, а Медведково – на другой. Севдвинлаг не просто так Севдвинлагом называется.

Как я дошел до реки – не помню. На мост зашел – тоже.

Шел и шел по шпалам, пока они не кончились.

Шпалы кончились и только две узкие ленточки металлических рельсов были перекинуты дальше.

Как уж так мост строили… Кто бы мне раньше сказал – не поверил. А вот так и было! Это каким идиотом надо быть!!!

Был кто-то. Причем – не один. Одни – разрешили так делать, а другие – рады стараться. Самые настоящие враги народа…

Внизу, под мостом, вокруг опор пенилась и бурлила северная река. Почему, не знаю, но нисколько не задумываясь, я шагнул на узенькую ленточку рельсов, и, не глядя вниз, прошел так над ревущей рекой метров пятнадцать.

Я не цирковой артист, не канатоходец. Как смог пройти этот опаснейший путь, объяснить не могу. Но прошел и тут только понял, что сделал что-то совсем не то…

Я присел на рельсы. Меня затрясло. Так, что зубы застучали.

Во дурак! Мог ведь вполне и погибнуть!

Или – выплыл бы?

Бог мой! О чем я думаю!

Ишь, вспомнил про ослепляющий камуфляж для кораблей… Да, это сейчас очень актуально, но кому бы польза была, если я сегодня погиб?

Надо скорее очередное письмо Шванвичу готовить и умудриться его незаметно отправить. Самому не попасться, а то много вопросов будет семнадцатилетнему фельдшеру, спасающему от бед советский военно-морской флот.

Возвращаться уже не было смысла, да я бы и обратно по рельсам над рекой не перешел. Схлынуло с меня затмение.

Я продолжил путь. Получил в Медведково деньги. Попросил перевезти меня через реку в лазарет на лодке.

– А, сюда-то как, ты, добрался? – недоуменно посмотрел на меня перевозчик.

– По мосту.

– По мосту?

Выражение лица мужика в лодке надо было видеть…

Глава 34

Глава 34 Изменения в жизни Александра Котова

15 августа сорок второго в судьбе Александра Котова произошел резкий поворот.

Всё для фронта… Всё для победы.

Лазарет № 2 Севдвинлага НКВД лишился ординатора терапевтического отделения. Лечение заключенных сегодня – не главный приоритет, люди на фронте нужны.

Зеки, если к житью, сами выздоровеют. Как Санькина бабушка говорила, все болезни делятся на смертные и не смертные. Последние сами пройдут, а смертные – лечи или не лечи, а всё равно толку не будет… Конец всё одинаково один, только мучения человека дольше продлятся.

Александра Котова, хоть ему ещё и восемнадцати лет не исполнилось, зачислили в Велико-Устюжское пехотное училище.

Приказ пришел и всё, кончилась моя работа в лагере.

Кто так решил? Почему?

Более рациональным было бы меня в роли медицинского работника в Красной Армии использовать, а тут всю мою предшествующую подготовку и полученный опыт просто перечеркивали.

Правильно это? Нет, конечно. Но, это – с моей точки зрения, а наверху – виднее.

Четвертый батальон, четырнадцатая рота – вот моё теперешнее место житья и службы.

Училище готовило командиров взводов минометчиков, пулеметчиков и просто для стрелков.

Ранее, в прошлой жизни, я в Великом Устюге не бывал. Не пришлось как-то. Сам городок мне нравился. Украшали его многочисленные церкви, стоящие на берегу Сухоны. Местные жители гордились своими земляками – первопроходцами Сибири – Дежневым, Хабаровым…

Впрочем, на город удавалось полюбоваться редко. Нас учили, учили, учили… Фронту командиры взводов требовались. Была в них огромная потребность. Надолго командира взвода не хватало.

Конечно, время жизни на войне во многом зависит от самого бойца, от его подготовки, от профессионального мастерства его командиров и от наличия у них боевого опыта. И, наконец, просто от везения и удачи, которая всегда должна присутствовать рядом с солдатом в окопе и на поле боя. Кто-то годами воюет и ни царапинки не имеет, а кого-то на один бой всего и хватает.

Но! Шепотки между курсантами ходили, что на передовой командир батальона в среднем живет месяц, командир роты – неделю, командир взвода – три дня, а рядовой – одно наступление…

Так это или нет, кто знает…

Однако, командиры взводов Красной Армии требовались, требовались, требовались…

Сколько их не выпускай, а всё мало.

На фронте в сорок втором было трудно, Красная Армия несла большие потери.

Моя учеба в Великом Устюге длилась недолго, так как наше училище перевели в Каргополь.

Там всё пошло опять же по накатанным рельсам – теория – практика, теория – практика…

Мы много маршировали, изучали уставы и матчасть.

Маршировать, конечно надо, но, с моей точки зрения, мы мало изучали вопросы тактики ведения боя, обороны и обустройства оборонительных сооружений, совсем не овладевали оружием противника, изучением борьбы с его танками, а кроме этого была весьма слабой подготовка работы с топографическими картами.

Это я так думал, в прошлой жизни – человек сугубо мирный и гражданский. Однако, кое-что всё же повидавший. Жизнь проживший. Кстати, в институте я на военной кафедре обучался. Там структура подготовки совсем другой была. Маршировали мало, другим занимались.

Тут из нас же командиров взводов готовят, не рядовых бойцов. У командира взвода другое предназначение.

При переносе сюда мои воспоминания об обучении на военной кафедре не пострадали, остались в целости и сохранности. Все бы так, но что теперь сделаешь…

Все эти недостатки подготовки, по-видимому, были связаны с плохой материально-технической оснащенностью наших учебных классов. Мы много и основательно изучали материальную часть револьвера, винтовки, пулемета «Максим», но этим оружием воевал еще Чапаев! Прежние времена ушли, нужно было овладевать новой техникой, а ее не было, все уходило на фронт. Командовать бойцами учили опять же мало.

Практические занятия, если их можно так назвать, проходили в боевой обстановке. Мы участвовали в боях с немецкими и финскими десантниками, которых забрасывали в наши тылы с целью перерезать железную дорогу, которая шла из центра страны на Архангельск.

Задача нашего четвертого батальона, а соответственно и четырнадцатой учебной роты, состояла в том, чтобы не допустить прорыв немецких десантов, которых высаживали на гидросамолетах на озеро Лача, к железной дороге.

Мы, семнадцати и восемнадцатилетние мальчишки, срывали немецкие планы по блокированию Архангельска.

Пацаны с винтовками, что уж греха таить, выходили против матерых десантников противника.

Происходило все это поздней осенью сорок второго, до ледостава.

Многокилометровые, как правило – ночные переходы, мы совершали в кромешной тьме по тайге. Постоянные осенние дожди и уже начавшиеся ночные заморозки, недостаточное питание плохо влияли на нашу боеспособность.

До пеллагры дело не доходило, тут – не как в Севдвинлаге… Это там было в нашем лазарете № 2 целое пеллагрическое отделение, и попав туда – многие обратно уже не возвращались. Паек у курсанта был всё же лучше, чем у заключенного, но… опять же скудный.

Заняв оборону в положенном месте, мы не окапывались, а маскировались под грудами хвороста и мха, что не спасало от холода и дождя. Ночью моя шинель часто примерзала к земле.

Костры разжигать не разрешалось, даже закурить было нельзя, чтобы не дать врагу обнаружить себя.

Да, я начал курить. Понимал, что ничего хорошего в этом нет. Но, покуришь, и как-то вроде легче становилось.

Глава 35

Глава 35 Ранение

Вот, и сейчас, курить хотелось…

Просто страшно хотелось. Наверное, это у меня – нервное?

Но – нельзя.

Если бы только это…

Ещё и поел бы я чего.

В животе урчало. Так, что даже демаскировало, тут гадать не надо, меня.

Дорогой, на ходу, я свой сухпаек прикончил, не удержался. Вот теперь и перекусить нечем.

Дурак, ой дурак… Ни сухарика не оставил…

Так! А кто-то из наших закурил! Сейчас ему старшина засадит по самые помидоры!

Огонек самокрутки выдать нас запросто может. Да и не только огонек. Запах табачного дыма немцы почуять могут.

А, вот и матерок старшины донесся. Тихий, но в ночной тишине различимый. Костерит он кого-то. Сам же говорил, что звука проронить нам нельзя, а теперь нарушает…

Я поёжился. Холодно. Моя шинель плохо тепло держит.

Будут сегодня немцы? Не будут? Кто его знает.

Если будут, то уж бы скорее. У меня все руки замерзли – как стрелять буду?

Вроде, всего-то конец октября, а уже холодно по ночам.

Я сложил кисти рук ковшиком, подышал на них. Попытался отогреть их таким образом. Получилось это у меня плохо.

Тихо…

Ногам в сапогах тоже холодно. Да и выше сапог им опять же особого комфорта нет.

В этот момент справа от меня, как далеко – понять трудно, кто-то из наших из винтовки выстрелил. Почти сразу же в ответ ему из автомата ответили.

Немцы!

У нас автоматов нет, только одни трёхлинейки, а враги-десантники все с автоматами. Вооружены они хорошо, не как мы – курсанты.

Я тоже начал стрелять.

Куда? Куда-то туда. В темную ночь как в копеечку.

Может в кого-то из врагов и попаду. Что, думаете, на войне только по видимой цели стреляют? Один выстрел – один вражий труп? Ой ли…

Мне сейчас лишь бы в кого-то из своих не влепить. Наши лежат, вот я с учетом этого и стреляю.

Темно. Пули свистят.

Свистит пуля – значит, не твоя.

Значит – подышишь ещё, побьется ещё твоё сердечко.

Ноги мерзнут? Руки зябнут? Радоваться надо – живой…

Лежит где-то в пачке твой патрон. Пусть и лежит подольше! Не надо его из пачки доставать.

Или – он уже в магазине автомата немецкого десантника?

Близко уже совсем твоё свидание с хромой и беззубой?

Не-не, не надо мне такого!

Вроде, стрельба затихать начала?

Да, меньше выстрелов стало и с нашей и с немецкой стороны!

Я перестал стрелять, чуть приподнялся, опираясь на правую руку…

Очнулся я уже в госпитале. Не бросили меня, дотащили ребята…

Тут опять мне слова старшины на ум пришли. Ну, что свою пулю не услышишь. Я тоже не услышал, как она мне в тело вошла.

Во время боя эта мысль у меня в голове была, и тут, в госпитале, сразу всплыла в сознании.

Надо сказать, что повоевал я совсем не героически. Пострелял куда-то на звук. Попал в кого-то? Не попал? Убил немца? Не убил?

В конце боя мне прилетело. Может, даже самой последней пулей.

Кстати, где она? В кинофильмах про войну бойцу часто пулю врач вручает, которую он из него же извлёк. Возьми де, на память.

Мне мою пулю никто не дал. Ну, и ладно.

Лежал я в госпитале долго. Что-то плохо заживала моя рана. У медицинских работников часто так бывает. Болеют и восстанавливаются после ранений и травм они не по-людски. То осложнение возникнет, то что-то не так им сделают коллеги. Нет, не специально, а вот так просто вышло…

После госпиталя лечился я ещё в медпункте училища, но всё равно толку было мало.

Пребывание в Севдвинлаге, хоть и не в роли заключенного – далеко не курорт, плюс недостаточное питание в самом училище, ещё и сам Санька совершенно не тот, про кого говорят – кровь с молоком.

Всё одно к одному, вот и плохо заживала моя рана.

Был ещё один фактор. Кто-то его признает, кто-то – нет. Красная Армия сейчас преимущественно не наступала. Военные доктора знают, что раны у солдат в отступающих армиях, находящихся в обороне – плохо и долго заживают. Вот если армия в наступлении – гораздо лучше и быстрее бойцы после ранений в строй возвращаются. Бодрость духа, она – много для выздоровления значит.

В марте сорок третьего военно-врачебная комиссия признала меня годным к нестроевой службе с предоставлением месячного отпуска по месту жительства родителей для долечивания раны. В начале апреля того же года, на основании предписания начальника училища полковника Чувашова, я был направлен в распоряжение Слободского райвоенкомата для прохождения дальнейшей службы.

Не вышло из меня командира взвода…

Глава 36

Глава 36 Чего я здесь достиг и добился?

Откуда я ушел, туда и возвращаюсь.

Да-да, ушел – в прямом смысле этого слова. Пешком, с тощенькой котомочкой за плечами. В областной центр. В фельдшерскую школу.

Ну, а возвращаюсь – на поезде. Правда, до поезда и другие виды транспорта у меня были. Доберусь до Кирова, а там и видно будет, на чем дальше двигаться. Может и подвезет какая добрая душа солдата, получившего отпуск по ранению…

Вот так лежал я на верхней полке и сам себе мозги конопатил. В унынии находился.

Чего я достиг здесь за столько лет, уважаемый доктор наук и профессор? Землю перевернул? Мир облагодетельствовал?

Так. Стоп.

Гнать такие мысли надо. Причем, поганой метлой.

Какой ещё профессор? Какой доктор наук?

Ты тут, не Александр Аркадьевич и не мировое светило, а Котов Александр восемнадцати лет от роду.

Паренек из маленькой деревни Пугач.

И отец твой – не первый секретарь райкома партии. Даже и не второй.

Мать – не оперная певица из Большого…

Тебе ещё и девятнадцати нет, а у тебя уже семилетка за плечами!

Мало?

У всех тут такое имеется?

Даже не у половины…

Ещё добавить можно! Это, я – о достижениях Саньки-умника…

Фельдшерско-акушерская школа, полный курс. Правда, последний год обучения ускоренный получился по причине военного времени.

Опять мало?

Ну, знаете, Александр Аркадьевич…

Зажрались…

Может, желаете к таким годам полное университетское образование иметь с аспирантурой в придачу? Для выходца из деревни, из семьи колхозников, вчерашних единоличников. На рубеже тридцатых-сороковых? А?

Широко шагать мечтаете, а – штаны не порвутся?

В Севдвинлаге НКВД хорошая школа жизни получена. Это – большой и жирный плюс к предыдущему.

Военное училище сюда же, правда – не так долго в нем и пообразовываться пришлось.

Так, отчислен я из него-то по ранению! Не за какие-то провинности, и сейчас на гимнастерке желтую нашивочку имею. Хотя могли её зажать и красной ограничиться, но на военно-врачебной комиссии всё же не звери сидят. Да и по всем критериям мне желтая была положена.

Это опять же плюсик, пусть по нынешним временам и не очень большой. Раненых сейчас много. Желтой нашивкой никого не удивишь.

Совсем меня не списали, дали пока даже отпуск для лечения, а там – поглядим.

Я выглянул через почти полностью замазанное краской окно наружу. Что там на белом-то свете делается?

А тут как раз встречный состав с танками.

С танками!!! Камуфлированными!!!

Как ничего не достиг⁈ А, это что⁈ Хрен на палке⁈

Кто Шванвичу информацию подбросил? Санька-умник из Пугача⁈

Танки-то камуфлированы на уровне двадцать первого века! Не как в оригинале у Шванвича было.

Нет, Александр Аркадьевич, есть тут от тебя польза. Даже не польза, а пользища целая…

Тут настроение моё как на пригорок выпрыгнуло.

На душе легко-легко стало.

Мир вокруг просветлел.

Правильно всё я делаю. Стране и народу помогаю. Ну, а что отдельные личности здесь не очень положительные, так и дома таких хватало.

Через сутки я уже стоял на перроне вокзала в Кирове. Место знакомое – здесь я раненых из санитарных поездов не раз помогал выгружать. Кстати, тоже не последнее это моё тут дело, а правильное и нужное.

До Пугача железной дороги за время моего отсутствия не проложили, поэтому я перекурил и двинулся в сторону Слободского. Там мне надо в военкомате встать на учет. Пусть я и в отпуске по ранению, но порядок есть порядок. Тем более, что направлен я после окончания отпуска в распоряжение этого самого военкомата для дальнейшего прохождения службы.

Вот так я и решил, сначала – в Слободской, а потом уже и в Пугач.

Продвигался я по намеченному маршруту медленно. Где шел на своих двоих, где немного меня подвозили. Бабушка Саньки бы сказала – «на перекладных». Было у бабушки Александра Котова такое выражение. Это, когда не на одном каком-то транспорте куда-то добираешься, а с одного на другой приходится пересаживаться. Ну, а я ещё и пешком расстояние до Пугача сокращал.

В Слободской я попал только ближе к вечеру, но военкомат работал. Он сейчас функционировал круглосуточно. Там я и встал на учет. Времени это много не заняло.

Глава 37

Глава 37 Письмо Сталину

Жданному гостю и в полночь рады будут…

Нет, Александра именно сегодня не ждали. Ждали – всегда. И родители, и сестры, и брат, что ещё не был мобилизован. Старший брат воевал. Его тоже ждали.

В полночь я в Пугач и пришел. В окно тихонько постучал, разбудил, переполошил всех. Ночных визитов тут пугались. Ничего хорошего от них не ждали, а тут – я…

Все обрадовались, за стол меня усадили.

– Только, угостить-то тебя, Саша, нечем… – вздохнула мама. – Сегодняшний хлеб по карточкам мы уже съели, а завтрашние ещё не отоварили…

Во как! Тут и в деревне – карточки. Что-то про такое дома я как-то не читал, не слышал. Думал, что карточки только в городах были. Потом на казенных харчах был и об этом даже не задумывался.

Карточки…

На меня карточек у них нет.

Так, что получается – я их объедать буду?

Так и выходит…

Нет.

Завтра с утра надо идти в военкомат. Пусть меня на службу определяют. Буду служить и долечиваться. Должны же там войти в положение и не поставят меня сразу мешки таскать.

О мешках, это я так – образно. Может, определят меня куда-то по медицинской части. Я же – фельдшер.

– Как дела тут у вас? – сразу всем задаю вопрос.

Молчат, переглядываются.

– Без мужиков тяжело… Бабы, подростки и старики одни в колхозе остались, – отвечает мама.

– Новости какие? – спросил с опаской.

А как? Сейчас самые частые новости – на кого похоронка пришла.

– Петр воюет. Ранен был.

Знаю я уже про это. Совсем это не новость.

– Мария тут зимой отчебучила…

Зимой? Сколько времени уже прошло. Что-то мне про сестру ничего такого не сообщали…

Мать отвечает мне, а сама на дверь посматривает. Чего-то опасается?

– Сама расскажешь? – мама на сестренку смотрит, а та потупилась. Покраснела.

– Ну?

Молчит сестра.

– Сталину письмо она написала! – огорошила меня мама.

Опа! Ещё один писатель в нашей семье! Я Шванвичу пишу, а Маша – самому Иосифу Виссарионовичу! Ну-ка, ну-ка…

– Зимой с бабами возила она в госпитали мороженную рыбу в Киров, – приступила к рассказу мама Саньки. – Насмотрелась там у города в поле на солдатиков-лыжников. Больно ходко они там на своих лыжах бегают. Ей, дуре, так же захотелось…

Ни сам Александр Аркадьевич, ни мама Саньки Котова, ни сестра его Мария, конечно не знали, почему так «ходко» солдатики на лыжах бегали. Была на то причина.

В Кирове в это время в эвакуации находилась Военно-морская медицинская академия. Из Ленинграда её сюда переместили. Так вот, ученые из академии в этот момент занимались в том числе и вопросами «боевой химии». Фенамин они разрабатывали и методику его применения.

Получился в СССР психостимулятор получше немецкого и английского. В сорок третьем его ещё и усовершенствовали. На всех его на фронте, конечно, не хватало, но летчики, подводники, лыжники и спецура – получали.

Ну, да это к делу и Саньке-умнику не относится.

– Без лыж на лыжах не побегаешь, – продолжала мама Саньки. – А лыж-то и нет. Вот и написала она Сталину. Так и так товарищ Сталин, у тебя день рождения двадцать первого декабря, а у меня совсем рядышком – двадцать второго. Живем мы очень бедно, на день рождения у меня никакого подарка не будет, а ты, Иосиф Виссарионович – хороший и добрый, как отец всем… В общем – попросила Машка у Сталина подарить ей лыжи. Написала письмо, а когда снова в город мороженую рыбу повезла, там его в ящик и опустила…

Голова сестры Александра уже чуть ли не в столешницу уперлась, а мама его дальше вела рассказ о деяниях своей непутевой дочери.

– Дошло письмо. Не до Сталина, а куда надо. Председатель колхоза ей лыжи принес, а на словах мне передал… многое. Не буду говорить, ладно? Молчать нам всем об этом велел, поэтому мы тебе и не сообщали…

Ну, Машка…

Я не знал, смеяться мне или что.

Во, дела…