Текст книги "Санька-умник (СИ)"

Автор книги: Сергей Куковякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Глава 16

Глава 16 Колхозник

На второй год в школе меня не оставили, а толку-то…

В тридцать седьмом я закончил седьмой класс, а дальше, в восьмом классе надо было учиться уже в Слободском.

В городе!

От Пугача до Слободского двенадцать километров… Двенадцать – туда, двенадцать – обратно. Итого, получается уже целых двадцать четыре!

Транспорта от нашей деревни до Слободского – нет.

Денег для найма жилья в городе – нет.

Никаких средств для покупки одежды для меня – нет.

Босиком ходить тоже не будешь…

А кормить меня кто должен? Без меня полна изба голодных ртов.

Наша семья ещё к тому же одной из последних в деревне вступила в колхоз. Что, думаете, после этого мы стали как сыр в масле кататься? Три раза ха-ха… Как бы ещё не голодней времена потянулись.

Через месяц моя учеба в восьмом классе завершилась едва только начавшись.

Новый тридцать восьмой год я встретил работая в колхозе. За мной закрепили лошадку, которая была моей ровесницей и раньше принадлежала нашей семье, но после вступления в колхоз, отец сдал ее в общественный колхозный лошадиный гурт.

Безответная, работящая, не капризная, выносливая, лошадь много раз выручала меня в сложной обстановке.

Зимой, в основном, я работал на отходе, то есть за деньги возил дрова на фабрику в Первомайский поселок, пенек с болота, иногда – отходы из бытовых ям для удобрения полей. Деньги шли не ко мне в карман, а в колхоз. Мне только в замусоленный талмуд бригадир ставил палочки. За эти палочки я и работал.

Саньке ещё и четырнадцати лет не исполнилось, и был он не самого богатырского роста и телосложения, худенький из-за постоянного недостаточного питания и силенок в подростковых руках имелось ещё маловатенько.

Думаете, это кого-то интересовало?

В колхозе никаких скидок на мой возраст не делалось.

Абсолютно все работы, что делали взрослые мужики должен был делать на том же самом уровне и я.

Бригадир и председатель считали, что сложение двух сил – человек и лошадь, это единое целое и отдача должна быть равная отдаче лошадь – взрослый мужчина. В моем же случае, получалось в пересчете – полторы лошадиных силы, так как моя сила, по моим нынешним физическим возможностям тянула едва только на половину от возможностей взрослого работника. Это – в самом оптимальном варианте.

Так, при вспашке зяби, плуг в моих руках вихлялся как живой, я не мог удержать его ровно – мне просто не хватало физических сил и, поэтому борозда получалась неровной. За такой брак в работе, идущий за мной взрослый пахарь награждал меня словесными «пощечинами», а в конце рабочего дня, на десерт, я получал такой «словесный компот» брани от бригадира, что ни в одном литературном произведении не прочитаешь.

А, зимой как я лес возил? Тоже одно горе горькое…

Управляя лошадью, по глубокому снегу я сначала добирался до места. Затем, с большим трудом грузил в сани тяжелые длинные хлысты деревьев. Как их только и ворочал!

Частенько случалось и так, что снег глубокий, а груз тяжелый. Нагрузишь, а лошадь сдвинуть сани с места не может. Не хватает у моего Огонька сил. Приходилось часть хлыстов обратно сбрасывать, а потом ещё раз за ними ехать. Норму-то выполнять всё равно было надо! Не будет нормы, не будет и трудодня…

Один раз я даже бросил вожжи и заплакал. Лошадка моя постояла немного, а потом на меня посмотрела и сама стала раскачивать сани, сдвинула их каким-то чудесным образом с места и вытащила на дорогу. Там уже дело веселее пошло – Огонек сани тащит, а я рядом иду.

Работая в колхозе, я постоянно думал, что каким-то образом мне надо из него выбираться. Перспектив здесь у меня никаких не было.

Я уже немного подрос, закончил семь классов, а по здешним временам это было очень даже хорошо. Да, что хорошо – просто отлично! Даже в городе семью классами далеко не каждый мог похвастаться.

Семь классов – это ого-го! Круче крутого!

Что делать?

Только если дальше учиться…

Дома ни отец, ни мать идею с моей учебой категорически не поддерживали. В хозяйстве рабочие руки нужны, а не «ученые». Слово «ученый» было хоть и не ругательством, но совсем к нему близко.

Бабушка Лукерья умерла и сейчас у меня поддержки на предмет обучения совсем никакой не было.

– Робить надо, а не обебенькиваться! – единственное, что я слышал в ответ, когда заводил разговор о продолжении своего образования.

Так! Да ну их!

Сыграло свою роль тут ещё и то, что я сюда «попал», а не здесь на белый свет появился. Нет, Санька-то тут, а я… Где? Кто бы сказал.

Сложила вместе свои крылышки бабочка мироздания и мелкой пылинкой перелетело моё сознание с одного на другое. Затем бабочка крылышки расправила, а я как был, так на другом крыле и остался…

Сейчас сам по нему и ползу.

И! Дальше ползти буду!

Не до конца же своих дней мне тут в колхозе на Огоньке дрова и навоз возить!

Глава 17

Глава 17 Я думаю о фельдшерской школе

То, что в сорок первом начнется война, это я знал.

Двадцать второго июня, ровно в четыре часа.

Кто же про это не знает?

Даже в песне так поется.

Сейчас – тридцать восьмой, но…

Что делать?

Что делать⁈

Что делать?!!!

С этим вопросом я просыпался, с ним и засыпал.

Кстати, насчёт войны. Уже, знаете ли, сейчас витало…

Если в Пугаче ещё как-то не так, то в большом мире – уже вовсю.

В город мне выбираться не получалось – четырнадцатилетнему колхознику там делать нечего. Но, если кто из молодежи в Пугаче из города на праздниках появлялся, то у половины парней и девчат на груди посверкивали значки военно-спортивных обществ.

В Вятке, опять же со слов городских гостей, школы строили. Монументальные, каменные, не школы – просто дворцы по нынешним временам. И это – при дикой жилищной нищете!

Знаю, знаю я про эти школы… Сам в такой дома учился…

Дома! Где этот дом сейчас…

Так вот, в сорок первом все эти школы в один момент в госпитали превратятся. Так нам в школьном музее рассказывали. В нашей школе тоже госпиталь был и одна из музейных экспозиций была этому посвящена.

Строили, согласно услышанному мною в музее, их сразу как школы-госпитали. В мирное время – школа, а начнется война, тут же школьные классы превратятся в госпитальные палаты, в учительской будет ординаторская, а кабинет директора займет начальник госпиталя. Уже предусмотрены заранее в школьном здании места для развертывания операционной и перевязочных, лестницы и коридоры широкие – нет никаких затруднений с носилками или каталками развернуться…

Здание двойного назначения… Так, это, вроде, называется?

Как на самом деле, я не знаю. Так нам, ещё носящим красные галстуки, в музее рассказывали.

Война выигрывается ранеными, возвращенными в строй. Для этого не только госпитальные стены требуются, но и соответствующий персонал.

Эта мысль, про медицинский персонал, в моей, вернее – в Санькиной, голове и засела. Причем – прочно.

Фельдшерская школа! А, что? Это вполне себе реально!

Семилетка у меня имеется.

Набор в фельдшерскую школу – ежегодный. В этом году он ещё и увеличен, так в газете было написано. Почему? Без объяснений, но я думаю, что это опять же с надвигающейся войной связано.

Стипендия! Вот что являлось важнейшим аргументом для моего поступления в данное учебное заведение.

В фельдшерской школе, это я опять же узнал из статьи в газете, обучающийся ежемесячно получал тридцать пять рублей.

Тридцать пять!

Скажете, мало?

Да я в колхозе столько на трудодни не зарабатываю… Я же не кузнец. Это у него за день полтора трудодня может набежать, а у меня на вспомогательных и неквалифицированных работах чаще всего половина трудодня получается. Целый трудодень бывает, если я от зари до зари спину ломаю, но и то не всегда… Редко, очень редко.

Колхоз у нас бедный, доходов не много, поэтому трудодень недорогой. Как-то председатель наш с газетой пришел. Злющий… Вот де, смотрите. В колхозе имени Карла Маркса на трудодень получают кроме риса, пшеницы и других продуктов ещё и по двадцати одному рублю! А у нас?!!! Рубль с горькими копеечками или два килограмма зерна. Или! Причем, не пшенички. Ну, а рис у нас отродясь не водится…

Так, а где тот колхоз? Ну, понятно… Не в Кировской области. У нас тут не черноземы…

За год я, подросток, чуть более ста трудодней заработал. Вот и посчитайте. Причем, получу я деньгами только небольшую долю. Нет в нашем колхозе денег.

Тридцать пять рублей. Это – почти половина от того, что получает уборщица производственных помещений или прислуга-домработница. Ну, у последней, кроме того, ещё стол и место для проживания имеется. Опять же из газет, а другого источника информации у меня сейчас нет, я знаю, что врач зарабатывает в месяц от ста пятидесяти до четырехсот рублей, разнорабочий – от тех же ста пятидесяти до двухсот. Квалифицированный рабочий на хорошем месте – до шестисот рубликов. Инженер – на двести рублей больше. Это – опытный, а начинающий – четыреста, как хороший учитель.

Есть ещё рабочие-стахановцы. Про их зарплаты писать опять же газеты не стесняются. Такой в месяц может и две с половиной тысячи заработать. Завидно? Становись сам стахановцем! Кто тебе мешает?

Да, только из всего этого надо ещё пятнадцать процентов вычесть. Так сейчас положено.

Вот я и решил в фельдшерскую школу лыжи вострить.

Семья мне ничем помочь не сможет. Буду учиться и на стипендию жить.

Вот так как-то…

Глава 18

Глава 18 Фельдшерская школа

Думаете, четырнадцатилетний парнишка Санька из маленькой деревеньки Пугач в Киров с одной котомкой за плечами сам бы ушел?

В какую-то там фельдшерскую школу?

В полностью самостоятельную жизнь без поддержки семьи?

Ой ли…

Конечно, это было решение Александра Аркадьевича.

На высшее учебное заведение он пока не замахивался – скоро война, ему бы надо худо-бедно на ноги встать, определенную опору получить в виде специальности… Причем – надежной, которая всегда прокормит.

Ну, и уцелеть у фельдшера на войне шансов больше, чем у простого красноармейца…

Шкурно? Непатриотично? За чужими спинами решил Александр Аркадьевич отсидеться?

Тут уж как хотите думайте…

В тридцать девятом в фельдшерско-акушерскую школу, так она правильно называлась, Санька поступил. Он же – умник.

Стипендию в размере тридцати пяти рублей ему назначили.

Однако… недолго Санька этим денежкам радовался.

Страна готовилась к большой войне, на всем, где можно и нельзя стали экономить, и перед новым сороковым годом нам объявили, что стипендию в фельдшерской школе будут платить только круглым отличникам.

Мама дорогая! Я к круглым отличникам не относился!

Нет, глупее я в городе не стал, но на учебу время требуется… Его-то у меня и не было.

Общежития фельдшерская школа не имела, поэтому жить мне приходилось на квартире. За съем жилья надо платить, а у меня каждая копеечка считана… Комнатушку мы снимали на двоих, ещё с одним учеником фельдшерской школы. На одного – такой роскоши я себе не мог позволить. Ну, как говорится – в тесноте да не в обиде.

Есть мне хотелось постоянно…

Да, надо сказать, что хлебушек-то, нужно ещё было умудриться купить! В магазинах его часто и не было.

Голым и босым тоже ходить не будешь. Я расти начал, видно городская жизнь так на меня повлияла.

Поэтому, я хватался за любую работу, постоянно на триста шестьдесят градусов головой вертел в поисках даже самого малого заработка.

Из ребят подобных мне, учеников фельдшерской школы, как-то сама собой создалась у нас бригада. Мы разгружали вагоны, пилили дрова в частных домах, сбрасывали снег с крыш…

В свою комнатку на Дерендяева я часто возвращался уже затемно со слипающимися глазами, а нужно было ещё и на завтрашний день к занятиям подготовится. Отстающим в фельдшерской школе я не был, но в круглые отличники выбиться у меня не было никакой возможности.

Всё, кончилась у кота масленица, не будет у меня в сороковом году стипендии…

Надо сказать, учили нас в фельдшерской школе на совесть.

Дубровин преподавал у нас терапию. Он был всегда спокойным, выдержанным, последовательно и четко рассказывал определенную тему, был увлечен своим рассказом, приводил много примеров из своей практики. На его занятиях создавалось впечатление, что он мало внимания обращает на аудиторию, но присутствующие всегда слушали его очень внимательно. На практических занятиях Дубровин требовал четкости в ответах, особенно – после обследования больного. Он не признавал выслушивания пациента фонендоскопом, сам, при этом, пользовался только деревянным стетоскопом. В случае, если в чем-то сомневался, прикладывал свое ухо к телу и долго выслушивал больного. Как-то, через много лет, я встретил своего однокурсника, и он рассказал мне, что во время войны Дубровин продолжал работать на своем месте, преподавал. Но, так же, как и раньше большую часть времени проводил в больнице. У него был уже солидный возраст и значительные перегрузки, переживания военного времени, недостаточное питание, отражались на его здоровье. Якобы, были случаи, когда во время обхода, прослушивая больных, доктор засыпал на груди больного. Тогда сестры, чтобы не будить его и дать хотя бы недолго отдохнуть уважаемому доктору, перекладывали его голову на подушку рядом с больным, он, немного отдохнув, продолжал свой обход. Правда это или нет, сказать трудно. Пусть это будет даже частичной правдой, но я хочу сказать, что этот человек был бесконечно предан своему делу, своим пациентам.

Военно-санитарное дело в фельдшерской школе вел Хлыбов. Нам было очень интересно слушать бывалого участника гражданской войны, военврача второго ранга о том, какие трудности могут встретиться при оказании медицинской помощи на фронте. Я ловил каждое слово этого преподавателя, так как знал, что вскоре эти знания мне могут пригодятся.

Лутошкин был преподавателем биологии. Он требовал от нас, чтобы мы больше работали самостоятельно. На занятиях всегда проводил опрос по пройденному материалу. Внимательно выслушивал отвечавшего, в чем-то поддакивал, а в заключении говорил: «Садись, два». Это означало, что тема не раскрыта. Нам казалось, что, произнося своим громовым голосом слова «садись, два», он как бы получал от этого удовольствие, но это только казалось. На самом деле, он всем своим видом показывал, что сожалеет о том, что мы не увидели главное, изюминку в изучаемой теме. А его улыбка, как бы подбадривала нас, что не все потеряно, что мы еще молоды и всему научимся, если будем прилагать усилия и старания в учебе. Обладатель уникального баса, Лутошкин участвовал в студенческой самодеятельности, пел в хоре. Он стеснялся стоять среди своих учеников во время выступления, потому, что его могучая фигура нависала над всеми нами, поэтому брал стул и садился за спинами поющих, во время выступления был слышен лишь его могучий голос.

Скаленкова ученики нашей школы между собой называли «земский доктор». На занятия он всегда приходил с огрызком красного карандаша. Для чего ему нужен был этот карандаш, мы не знали, им он никогда не пользовался. Может это был его талисман? Урок всегда вел стоя. Тему раскрывал красочно. Создавалось впечатление, что ты не на уроке по скучному предмету инфекционные болезни, а в театре слушаешь увлекательный монолог артиста.

Про этих, и других, преподавателей я могу рассказывать бесконечно. Каждый из них давал нам не только знания, но и частичку своей души.

Глава 19

Глава 19 Война!

Во время учёбы в Кирове в Пугач я выбирался редко.

Ну, во первых – далеко. Почему, далеко? В километрах-то не так много и выходит. А потому, что каждый этот километр нужно было ножками протопать. Транспорт же никакой из Кирова в Пугач не ходил. Если повезет, дорогой подсядешь на телегу к кому-то и часть этих самых километров проедешь.

Во вторых… Очень уж короткой эта побывка в деревне получалась. Дойдёшь, в бане-землянке помоешься, немного отдохнёшь и надо уже обратно двигаться. Мать Саньки узелок соберёт… Дать ей мне много и нечего. Несколько вареных картофелин, краюха хлеба – вот и всё. Один раз она мне тайком от отца чуть-чуть денежек сунула, где только и взяла их?

В третьих. В Пугаче – дом Саньки, его семья. Мой же дом и семья не здесь. Сюда я «попал». Пусть давно, но… «попал». Этим всё сказано.

В июне сорок первого я был в Пугаче. Занятия в фельдшерско-акушерской школе на этот учебный год закончились, впереди были только экзамены, вот я к ним и готовился.

Утром двадцать второго июня первой мыслью у меня было – сегодня война начнется. Вернее, уже началась, а здесь об этом ещё не знают.

День был воскресный, но это – имело значение в городе. У колхозником летом выходных дней не бывает. Пугач жил заботами о сенокосе, выпасе скота, огороды тоже скучать не давали.

Взяв учебники, я ушел подальше в луга, где мне никто не мог помешать готовиться к экзаменам. Да, какой там… Учеба на ум не шла. В голове только одни мысли про войну и вертелись.

Зачем я из Кирова сюда пришел? А, в самом Пугаче, подальше от деревни словно бы спрятался? Вполне мог бы я и в Кирове к экзаменам готовиться…

Мог. Но, вот в Санькину деревню пришел.

Сейчас меня даже немного потрясывало. Утром я почти не поел. Так, только кваса выпил и всё.

Судя по солнцу, время уже далеко перевалило за полдень. Ну, всё ещё в деревне про войну не знают? Нет, похоже, пришла уже весть!

По лугу ко мне бежала младшая сестра Фаина и махала руками. Перед тем, как сюда уйти, я ей сказал где буду.

– Война! Война! Санька, война! Германия напала! Война!

Знаю уже…

Давно.

Давным-давно.

В Пугаче и всей Кировской области – самый первый. Ну, если здесь кроме меня больше никаких других попаданцев нет…

– Война, Санька! Пошли домой! Война!

Фаина всё это выкрикнула и стоит, на меня испуганно смотрит. С ноги на ногу перетаптывается.

– Пошли. – я взял сестру за руку.

Пусть тут уже и сорок первый год, но в Пугаче нет ни радио, ни телефона. О всем, происходящем в мире и в стране, деревенские жители узнают из районной газеты, которую доставляет почтальон. Сегодня – воскресенье, в этот день почтальона нет.

– Федор из Слободского вернулся и про войну рассказал, – пояснила мне Фаина, откуда ей про войну стало известно.

– Бабы ревут, мужики матерятца, а тятька не верит. Говорит, что договор у нас с Германией, не должны они напасть… – рот у Фаины всю дорогу не закрывался, она говорила и говорила…

Известие о войне полностью сорвало в Пугаче все сельхозработы, мужики и бабы всё бросили и сейчас толпились на улице.

Тревога буквально звенела в воздухе…

Только уже ближе к вечеру официальное подтверждение о войне пришло из сельсовета.

Что будет?

Что будет⁈

Что будет?!!!

Сумеет ли Красная Армия покарать Германию?

Кто из односельчан пойдет на войну?

Кто будет справляться с сенокосом?

Кто станет хлеб убирать, если мужики уйдут на войну?

Вопросов было много, ответов не имелось.

Уже на небе звездочки высыпали, когда старшему брату Саньки Петру принесли повестку о явке на сборный пункт. Завтра, двадцать третьего июня, он там быть уже должен.

Я даже удивился – быстро заработала машина мобилизации!

После получения повестки тут же в избе собралась вся семья Саньки, было много разговоров, о том, что делать, как дальше жить, как распределить обязанности в семье, как убрать урожай, как заготовить дрова на зиму…

Раньше всех из-за стола встал сам Петр. Он вышел за ограду и долго, молча стоял на пригорке возле избы, потом спустился к речке, набрал в ладони воды, с какой-то жадностью стал пить эту серебристую прохладную влагу. Пил и словно не мог напиться.

Петр задумчиво смотрел на спокойно текущую речушку, разделявшую Пугач на две части. О чем думал он, призванный сейчас на войну? Скорее всего, как расстаться с тем, что было его смыслом жизни – с семьей, с детьми, с родителями, с женой, с домом, с пашнями, лугами, речкой, лесом, а самое главное – вернется ли он живым домой?

Затем брат Саньки подошел к старой березе, которая каждую весну, уже не один десяток лет, поила всю семью своим сладковатым соком, обнял ее, прильнул щекой к шершавой коре, точно прощаясь…

После этого Петр выкатил из ограды телегу, по-хозяйски смазал оси колесной мазью.

Ранним утром вся семья Саньки была уже на ногах. Коротко позавтракали, брат попрощался с детьми и матерью, запряг лошадь в телегу и мы двинулись в путь.

Провожали брата на войну отец и я. Утренняя прохлада отгоняла сон. Еще не созревшие поля колыхались под июньским теплым ветерком. Луга разноцветьем ласкали взор, дышали дурманящими запахами трав, привлекали трудяг пчел для сбора нектара. Все дышало тишиной, покоем, миром…

А тут – война.