Текст книги "Санька-умник (СИ)"

Автор книги: Сергей Куковякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава 25

Глава 25 Воробей спасает Саньку

Кадры решают всё…

Самим Иосифом Виссарионовичем это сказано. Словно в бронзе на века отлито.

Главный врач лагеря бросил недовольный взгляд на прокурора.

– Погоди. Не пугай парня.

Медицинского персонала катастрофически не хватает, а тут он может фельдшера лишиться.

Конечно, сейчас это ещё не фельдшер, а только заготовка. Фельдшером он станет после года-двух практики. Здесь, в лагере – даже быстрее.

Выпускник фельдшерско-акушерской школы, это как недостроенный дом. Фундамент – имеется. Стены – возведены. Оконные блоки и двери – установлены. Крыша… В данном вопросе – по-разному может быть. Но! Недоделок ещё вагон и маленькая тележка. Жить в таком доме формально уже можно, но…

Практика, практика и ещё раз практика. Только тогда, по мнению главного врача лагеря, из этих пятерых ребятишек с дипломами фельдшеры получатся.

Сейчас ему несказанно повезло. Выпускников фельдшерско-акушерских школ почти всех на фронт отправляют или в тыловые эвакогоспитали, а тут Кировский облздравотдел в его хозяйство сразу пятерых фельдшеров распределил! Пятерых! Это надо же!

А из-за прокурора он может сейчас одного из фельдшеров лишиться!

Спасать надо парня, срочно спасать…

– А ты, будь внимательней в выражении своих мыслей и эмоций. Смотри, с кем и как разговариваешь.

Парнишка-то побледнел даже… Понял, что дров наломал и сейчас дело для него может совсем плохо кончиться…

Ну, он далеко не один такой…

Сколько подобных сейчас за свой длинный язык в их лагере находится! Десятки и десятки! Может, даже и сотни. Не так и не в том месте, не при тех людях что-то сказал и пошла писать контора…

Этот, ладно, малолетка, а ведь и взрослых мужиков теперь сколько за проволокой оказалось за свои неосторожные слова.

– Ладно. Живи. Но! На заметочку я тебя взял… – прокурор покачал пальцем в воздухе.

Так, похоже – обошлось… На этот раз. Прокурор – мужик злопамятный. Парнишке теперь надо ходить и оглядываться, за языком своим следить.

– Смотри, у нас незаменимых нет!

Опять прокурор парнишке грозит! Надо скорее его отсюда уводить…

Умный какой… Жозефа Лебона цитирует…

Ну, тут главный врач излишне хорошо про прокурора Теслю подумал. Не читал Тесля Жозефа Лебона. Даже не подозревал о его существовании.

Александр же Аркадьевич, а для всех остальных – фельдшер Александр Котов, он же – Санька-умник, сам себя в мыслях матом крыл… Язык свой длинный готов был откусить.

– Куда его поставишь? – уже на улице прокурор у главного врача опять про фельдшера Котова поинтересовался.

– В хирургическое отделение к Нарвусу…

– Во-во, туда ему и дорога. – ухмыльнулся прокурор.

Доктора Нарвуса, мягко сказать, не любили ни в администрации лагеря, ни заключенные. Не потому, что он был из «политических». «Политические», они были разные. К тому же «политическому» из отделения Нарвуса санитару Карапетяну никаких претензий и нелюбви не было. А Нарвуса главный врач Воробей, так бы своими руками и задушил…

Нарвус был человеком исключительной жестокости, с пациентами он обращался грубо, даже бил их. Пинал своим грязным ботинком по обмороженным культям стоп, первичную хирургическую обработку часто делал на живую, без местной анестезии.

Главный врач уже предупреждал его о недопустимости такой работы, но тому – что о стенку горох… Воробей бы заменил его, но сделать это было просто некем.

Гости ушли, а мы тихо, как мыши под веником, сидели в избе бабки Варвары.

– Ну, ты, Санька, дурак… – тяжело вздохнула Раиса. – Разве так можно…

Что – можно, она не уточнила.

Тут и остальные ребята набросились на меня.

– Сам в лагерь попадешь и нас за собой утянешь…

Я чувствовал себя виноватым. Да, совсем нехорошо получилось… Могли из-за меня и мои бывшие сокурсники пострадать.

– Всё, всё, больше такое не повториться, – заверил я ребят.

– Смотри. – погрозил мне кулаком Алеша Лопаткин.

Что тут смотреть… Конечно, осторожней быть мне надо.

– Спать ложитесь. Завтра вам работать. Нечего керосин жечь.

Бабка Варвара показала, кому где на ночь укладываться. Раису забрала к себе за перегородку, а нам были предоставлены полати. Хорошо, не просто место на полу. Холодно на полу-то, если честно сказать.

Я долго ворочался, не мог заснуть. Вот, вроде всё у меня налаживаться стало, а тут… Сам бы Санька сейчас в колхозе хвосты коровам крутил, а я сумел в его теле семилетку закончить, на фельдшера выучиться. Думаете, просто всё это? Ой ли… Не в сына московского профессора я попал, там бы у меня был совсем другой стартовый уровень. Но, ничего, ещё побарахтаемся… Определенные планы у меня имелись, но вот местная жизнь была для их реализации не очень благоприятна.

Глава 26

Глава 26 Танк под крылом бабочки

Там, дома, у Александра Аркадьевича осталось две шкатулочки. Про одну, и сын, и супруга знали. В ней у Александра Аркадьевича награды хранились, которые он за свои научные достижения получил. Ему их в торжественной обстановке вручали, а он их домой приносил и в шкатулочку складывал. В ней они и год за годом копились. На люди Александр Аркадьевич знаки своих научных свершений не являл.

Была ещё одна шкатулочка…

Про неё даже Клара Александровна не знала. Не верите? А – зря. Так на самом деле и было. Она же не в квартире Александра Аркадьевича имела своё место нахождения, а в его институтском рабочем кабинете. К тому же – в сейфе, а в него кроме профессора никто доступа не имел.

Там – тоже награды ученого лежали, но уже за совершенно другую сторону его профессиональной деятельности.

Их он получал не прилюдно, за закрытыми дверьми неприметных кабинетов. Цеплять их на парадный пиджак было строго запрещено. Как бы были они, но не всем об этом знать положено.

Думаете, один такой Александр Аркадьевич? Три раза ха-ха. Много их. Впрочем, замнем данный вопрос. Не стоит его обсуждать.

Как-то клюнул жареный петух в одно место и вдруг очень нужен стал Александр Аркадьевич. Он же лепидоптеролог. Причем, светило и авторитет, уже при жизни – классик и так далее.

Проснулись… Вспомнили…

Ну, а как?

В природе всё живое стремится пожрать друг друга. Очень уж кушать хочется…

Как же бабочки выживать умудряются? Ни клыков, ни когтей у них нет, габаритами и весом они тоже не могут похвастаться.

Они – гении маскировки. Такой камуфляж имеют, что позавидуешь.

По этому поводу лепидоптеролог Александр Аркадьевич и потребовался. Камуфляж нужен российской армии, да такой, что… Позвольте и здесь в подробности не вдаваться.

Перед Александром Аркадьевичем была поставлена четко сформулированная задача и он её успешно решил. Ещё одна – то же самое. Так и пошло… Лепидоптерология оказалась очень полезной для укрепления обороноспособности Российской Федерации.

На профессора никто и подумать не мог, что он подобными делами занимается. Бабочник, что с него взять… Более мирной профессии и придумать трудно.

Чтобы стать выше, нужно взгромоздиться на плечи предшественников. После того, как Александр Аркадьевич дал своё согласие чуть изменить направление своих исследований, сделать их более прикладными и актуальными для текущего момента, перед ним на стол легли уже несколько пожелтевшие папочки. Ни в каких архивах они не числились, для научного оборота не существовали, а хранились в нужном месте.

– Так, это всё правда про Бориса Николаевича Шванвича? – Александр Аркадьевич поднял глаза от бумаг на товарища, который их ему и предоставил для ознакомления.

Ответа не последовало.

Ну, понятно…

У лепидоптерологов, как и в любой другой профессии, если можно так выразиться, тоже имеются свои мифы, легенды и сказания.

На Большеохтинском кладбище Санкт-Петербурга вы можете увидеть необычный надгробный памятник – с изображением крыла бабочки. Согласитесь, что это – не самая привычная для мест захоронений картинка. Но! С этим изображением связана еще одна деталь. Говорят, что под этим крылом замаскировано изображение… советского танка.

Крыло бабочки на обелиске объясняется просто – здесь похоронен выдающийся русский и советский зоолог, энтомолог Борис Николаевич Шванвич. Он – автор ряда классических трудов по энтомологии, которые и сейчас ни в коей мере не утратили своего научного значения. Причем, одна из важнейших сфер научных интересов Бориса Николаевича – мимикрия бабочек.

Шванвич занимался изучением рисунков крыльев чешуекрылых, исследовал принцип стереоморфизма, позволяющий бабочкам сливаться с окружающей средой, становясь невидимыми для хищников.

Слышанная в своё время Александром Аркадьевичем легенда гласила, что в 1942 году Шванвич умирал от истощения в блокадном Ленинграде. В это самое время в Ставке Верховного главнокомандующего проходило совещание, посвященное вопросам маскировки в условиях фронта. Иосифа Виссарионовича Сталина интересовало, почему аэродромы немцев с воздуха не слишком заметны, почему нашим летчикам с трудом удается опознать их танки и другую военную технику. Кто-то из присутствующих и скажи о том, что есть, дескать, такой профессор, который занимается защитной окраской бабочек. Сталин тут же спрашивает, где найти этого ученого? Ему отвечают – в Ленинграде. За Шванвичем без промедления отряжают спецрейс. Профессора находят едва живым. Питательным бульоном его начинают отпаивать уже в самолете, следующем в Москву. По прилету, Шванвича той же ночью доставляют к Сталину. Тот обозначает ему проблему – необходимо заняться маскировкой военной техники, зданий и сооружений, чтобы немецкая авиация не имела возможности распознавать их с высоты.

– Сможете помочь фронту, товарищ профессор?

– Смогу, товарищ Сталин.

– Что для этого нужно?

– Три дня и два художника.

Спустя три дня профессор Шванвич на объемных моделях уже показывал Сталину и генералам Ставки результаты своей работы.

Если в двух словах, то концепция маскировки, основанная на исследованиях по мимикрии насекомых, предложенная Шванвичем, заключается в следующем: выступающие светлые части нужно красить темным, темные и вогнутые – в светлые тона. Есть ещё тонкости и детали, но главное – это. Замаскированные таким образом здания и боевые машины при взгляде сверху как бы «разваливаются», теряют форму, становясь практически невидимыми.

Рекомендации профессора тут же были применены на практике и показали свою эффективность. После этого Иосиф Виссарионович вновь вызвал к себе Шванвича и спросил, чего он хочет в награду за свой труд. По легенде, профессор попросил восстановить кафедру энтомологии в Ленинградском университете, слитую еще до войны с кафедрой беспозвоночных. Это было сделано. Да, помимо этой награды Борис Николаевич получил еще и орден Ленина…

Так рассказывали Александру Аркадьевичу. Документальных подтверждений ни в официальной биографии Шванвича, ни в мемуарной литературе не имелось.

Однако, в 1944 году в Ленинградском университете была вновь создана ранее закрытая кафедра энтомологии! Страшная война еще идет, блокада с Ленинграда снята только-только, а тут вдруг – кафедра энтомологии. Самое «незаменимое» дело в тогдашних условиях! И второе – орден Ленина профессора Шванвичу. Неужели он получил эту высокую награду за исследования методов борьбы с комнатными мухами или за попытки внедрения в рацион советских людей речных моллюсков?

Вот так-то…

Оказывается, совсем не легенда, это, про Шванвича!

Как только в сорок первом война началась, Александр Аркадьевич тут же вспомнил про когда-то им услышанное…

Глава 27

Глава 27 Письма Шванвичу

Планирование – процесс итерационный. Изменилось что-то в окружающем тебя мире или в твоем его понимании, соответственно и планы поменялись.

Александр Аркадьевич живя в Пугаче, а затем учась в фельдшерско-акушерской школе далеко не загадывал. Пока от него мало что зависело, тащила парня жизнь по долинам и по взгорьям совсем не учитывая его чаяния.

Однако, даже при всем при этом, он уже кое-чего достиг. Среднее специальное образование, хоть и не гранит, но уже и не болотная кочка под ногами.

Александр Аркадьевич знал, что будет война, даже временами думал о возможности передачи руководству страны своих наработок в области камуфлирования военной техники. Но, как это сделать? Кто ему поверит?

Представьте себе картину, заявляется в Москву подсобный рабочий из колхоза «Рыбак» или учащийся Кировской фельдшерско-акушерской школы и говорит, что вы тут танки, самолеты и пушки неправильно красите. Совсем не так это надо, Иосиф Виссарионович, делать.

Куда его отправят? В лучшем случае в дурдом для лечения электрическим током. Или – английско-германско-японским шпионом признают со всеми вытекающими.

Может, до Москвы-то он как-то и доберется, но к Сталину или руководству Рабоче-крестьянской Красной Армии попасть не сможет. Нос не дорос.

А вот когда началась война, тут Александра Аркадьевича и торкнуло!

Шванвич!

Точно! Шванвич!

Вот кому можно материалы по камуфляжу выслать!

Лепидоптерология в области изучения мимикрии бабочек во второй половине двадцатого и в двадцать первом веке далеко шагнула от нынешних рубежей, и не в последнюю очередь – благодаря работам самого Александра Аркадьевича. Вот Шванвичу свои наработки Александр Аркадьевич и отправит. Борис Николаевич – тот поймет и разберется, а больше – едва ли кто на это способен. Ну, и на практике сможет их реализовать.

Да! Это – главное. Перевод теории в практику.

Александр Аркадьевич сейчас – не сможет, а Шванвич – сможет.

Почему? Всё очень просто – он значимая фигура, да и его самого скоро попросят это сделать.

Ну, была ещё одна проблема, без решения которой Александр Аркадьевич, а тут – Санька Котов, не смог бы доказать, что его предложения что-то стоят.

Он не знал пространственной геометрии местной военной техники. Результат камуфлирования не только от используемых цветов зависит, но и что ты раскрашивать будешь.

А как эту самую геометрию узнать? Представьте себе, подходит ученик фельдшерско-акушерской школы с линеечкой к теперешнему советскому танку и начинает его обмерять… Далее попросит танк с разной скоростью погонять в разное время суток по разным направлениям – ему выяснить надо, куда там и как тени от выступающих частей танка падают. Причем, это не всё, много ему чего ещё знать надо перед тем как данную боевую машину начать раскрашивать.

Да его тут же, вместе с линеечкой, под микитки быстренько возьмут, он и пикнуть не успеет.

Адрес Шванвича Александр Аркадьевич, как надобность появилась, тут же вспомнил. Человеческая память – она такая. В ней много чего лежит без дела до поры до времени. Появится нужда, тут же всплывет в голове потребное. Ну, если это что-то в ней есть, слышал или видел ты то, что в сей момент надобно. То, что не знал – забыть невозможно. Не зря же шутят, что «не знал да забыл»…

Кто-кто, а Александр Аркадьевич много чего в своей памяти в начало двадцатого века из своего времени принес и всё это было аккуратно по полочкам разложено. Всего и нужно-то – руку протяни и возьми.

Идиотина безмозглая! Придурок!

Так в июне сорок первого клял и ругал себя Александр Аркадьевич. Как он раньше не додумался свои наработки в области камуфлирования Шванвичу отправить!

А вот не додумался…

Подобное с любым может случиться.

С вами – нет? Ну, понятненько…

Вот и выкраивал Санька Котов время между учебой и дежурствами в госпитале для подготовки письма Шванвичу. Излагал, как можно окраску военной техники поменять. За камуфляж бойца он у себя дома только-только взялся, в этом направлении ему ещё надо было много работать. А если вспомнить про военно-морской флот… Есть где в будущем разгуляться.

Осенью сорок первого в Ленинград Санька отправил несколько пакетов. Содержание в них было одинаковое. Отсылал он их с разных мест и с промежутками в неделю. Даже если какие-то и затеряются по причине военного времени, то хоть один да дойдет.

Кем Шванвичу были послания отправлены, он указывать не стал. Зачем? Не пришло ему ещё время явить себя. Да и мог он попасть за свои непонятно откуда появившиеся знания в такой оборот, что мама не горюй. Не хотел он в лягушку на препаровочном столике превратиться, совсем не хотел.

Да и у Шванвича отнимать приоритет по камуфлированию военной техники он считал некорректным. Воровство это получается. Александр Аркадьевич же от работ Шванвича отталкивался, Борис Николаевич основы заложил, а он только его научные изыскания продолжил. Так оно честнее будет.

Александр Аркадьевич ещё поработает в этом направлении и снова Шванвичу информацию отошлет. Правда, совсем скоро это труднее будет сделать. Ленинград-то в блокаду попадет, но почта СССР продолжит свою работу. Да, в Ленинград в следующем году писать и не надо – Шванвич из блокадного города будет вывезен. Где он будет продолжать свои исследования, лепидоптеролог тоже знал. В тех папках, что он в середине десятых годов двадцать первого века в свои руки получил, это опять же было указано.

Впрочем, загадывать наперед сейчас было трудно. Война в один момент многое поменять может.

Глава 28

Глава 28 Начало работы в лагерном лазарете

На следующий день после прибытия в Медведково нас распределили по рабочим местам. Меня – в лазарет № 2 Севдвинлага. Он предназначался для заключенных, занятых на строительстве железной дороги от Котласа до Вельска.

Дорогу прокладывали по тайге. Как мне сказали, протяженность её должна составить почти триста километров.

Да уж, немаленькое строительство…

Что представлял из себя мой лазарет? Это были деревянные бараки. Два – для пациентов хирургического профиля, четыре – для терапевтического. В бараках стояли грубо сколоченные нары и всё, больше ничего не было.

Врачи в лазарете состояли из числа заключенных, прочий персонал – тоже. Одни мы, пятеро фельдшеров, если я правильно понял, были «вольнонаемные» – сами по своей воле в лагерь приехали.

Общались между собой, что пациенты, что медицинские работники лазарета, весьма своеобразно – «закосил пайку», «мостырка», «урка», «пахан»… Раньше я про такое только в книгах читал, а тут своими ушами услышал. Некоторые из слов мне были непонятны и это создавало определенные трудности.

Я был определен в хирургическое отделение к врачу Нарвусу.

Говорил он с явным восточным акцентом, но это – Бог с ним. Доктор Нарвус мне сразу не понравился. Был он… нехороший. Вот, нехороший и всё. Очень грубо относился к пациентам, таким же, как и он сам «лагерникам».

Его профессиональная компетенция внушала сомнения. Раны Нарвус обрабатывал как попало, где только его учили? Местной анестезией не пользовался, резал по живому. К нему на перевязки пациенты шли как в пыточную.

В Кирове врачи совсем другие были, а тут… Что-то с самого первого дня не внушила мне уважения лагерная медицина.

У Нарвуса в отделении я не проработал и недели. Пришел уже знакомый мне главный врач лазарета и сказал, что я перевожусь в другое место.

Что? Почему? Может, это последствия моего разговора с прокурором?

И ведь не спросишь…

Кто я тут… Работаю без году неделя, да ещё и на заметке у прокурора.

Как оказалось, мне повезло.

Нет, новое моё отделение – абсолютно такой же барак, ничем не отличающийся от предыдущего, но доктор здесь – другой, хороший.

Это тоже была хирургия и заведовал ею Рычков Иван Михайлович. Опять же заключенный, но уже не «политический» как Нарвус, а осужденный по «бытовой» статье.

Нет, к «политическим» у меня никакого предвзятого отношения не было, просто, как и везде, среди них были совершенно разные люди. Хорошие и плохие, добрые и злые, в этом я позже убедился. Тут всё от человека, а не от статьи зависело.

Иван Михайлович имел разрешение на «бесконвойное» передвижение по колониям лагеря, поэтому он часто выезжал в командировки.

На это время старшим в хирургическом отделении он оставлял… меня! Меня! Представляете! Я ещё и месяца не работал, а тут мне на голову такое свалилось.

Мама родная, как я переживал! Это же такая ответственность! Пусть и заполнен мой хирургический барак заключенными, но это тоже живые люди.

– Александр. Остаешься за старшего. Толку от тебя больше чем от Нарвуса. Вон так ты перевязки хорошо делаешь.

Так мне Иван Михайлович сказал, когда первый раз за себя оставил.

У меня чуть сердце в пятки не ушло. Люди же тут, а не бабочки!

Доктор Рычков был хирург-полостник. Так тут сейчас говорили. До того, как был он осужден, выполнял сложные операции. Тут же, в нашем хирургическом отделении лагерного лазарета никакого медицинского оборудования не имелось, операции проводить не было никакой возможности. Худо-бедно лечили мы ушибы, переломы, обморожения, раны, фурункулез. Иван Михайлович всё это называл «мелочью» и часто перепоручал лечение пациентов мне.

Практического опыта у меня почти не имелось, да и в фельдшерскую школу я пошел, чтобы только из Пугача выбраться. На институт у меня не было возможности замахнуться, а обучение медицине я планировал как промежуточный этап, необходимый для моей дальнейшей жизни. С него я и продолжу потом возвращение к своим любимым чешуекрылым.

Однако, медицинская деятельность мне начала нравиться. Я делал всё, что мне было под силу, а Иван Михайлович меня поддерживал и подхваливал. Иногда, и не совсем заслуженно.

Санька, может, это бы и не понял, но по прожитым годам я всё же был постарше доктора Рычкова.

– Молодец, Саша, молодец. Всё правильно делаешь, а вот в следующий раз, попробуй так…

Тут я и понимал, что чуток «накосячил». Лагерный лексикон помимо своей воли я уже начал усваивать и на нем мыслить.

Как говоришь – так и мыслишь. Что на языке – то и в голове… Тут связь прямая. Но, конечно, разной силы, а не полная.

Вечерами, когда вся текущая работа была уже сделана, я в мыслях, а иногда и на листе бумаги, она тут являлась большим дефицитом, продолжал работать над концепцией камуфляжа.

Перенос моего сознания в Саньку, как оказалось, всё же даром не прошел. Кое-что где-то дорогой и выпало. Вроде и мелочи, но от них многое зависит. Вот я и восстанавливал пробелы.

Нет, фундаментальные положения сохранились, а вот то, что в последние годы мною было наработано, подверглось как будто коррозии. Тут – кусочка не стало хватать, здесь – капелька знаний испарилась…

Я помнил, что знать это должен, а вот восстановить в памяти пробел не мог. Видно, то, что глубже лежало – осталось нетронутым, а сверху перенос кое-что и выветрил.

Это было совсем нехорошо и тревожило меня.

А всё ли правильно я Шванвичу написал?

Не ввел ли Бориса Николаевича в заблуждение?

Не свернет ли он с правильного пути за пень после моих писем?