Текст книги "Санька-умник (СИ)"

Автор книги: Сергей Куковякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 29

Глава 29 Сработало!

Иван Михайлович Рычков был дружелюбен, прост в общении, при необходимости – умел постоять за себя.

С «политическими» он дружбы не водил, а они его недолюбливали.

За что? Вроде, и причин для этого не имелось. Может, завидовали? У него как «бытовика» и хорошего врача в тяжелых лагерных условиях имелись определенные привилегии.

Я бы про последнее, сказал – заслуженно.

Болеют здесь все, а не только заключенные. Те, кто их охраняет, тоже не из стали сделаны. Заболеет кто по хирургическому профилю из администрации – сразу к Ивану Михайловичу обращаются. Его, не знаю, стоит ли об этом говорить, на сложные операции даже за пределы лагеря вывозят. Конечно, это – нарушение режима. Но, жизнь, она свои правила диктует…

С заключенными доктор Рычков общался просто, как со своими. Никого не выделял и выгоды своей не искал. Он быстро находил общий язык с «придурками», так называли здесь всех тех, кто не был задействован на общих работах, то есть на трассе.

Таких тоже хватало. Были в лагере и художники, и скульпторы, и прочие умельцы. Первые, для администрации картины писали. Как для их личного пользования, так и на подарки вышестоящему начальству. У Ивана Михайловича в его закутке тоже картина висела. Большого мастера, если подписи на ней верить. Эту авторскую подпись Иван Михайлович называл «сигнатура». Может, шутил, а может так она правильно и называется. В медицине тоже такое понятие имеется.

«Доходяг», работающих на трассе, Рычков, по моему мнению, жалел. Некоторых уже пора выписывать было, а он их ещё несколько дней в своем отделении держал.

Так вот, о художниках.

Как-то Иван Михайлович мне обмолвился, что его знакомого художника-«придурка» из нашего лагеря куда-то переводят. Да и не его одного, а всех, кто худо-бедно кистью владеет.

Откуда это он узнал? Ну, не мне его об этом спрашивать. Узнал и всё.

Так, так, так…

Получилось у меня?

Сработали мои письма Шванвичу?

Но, что-то рановато…

Сам он инициативу проявил, не стал вызова к Сталину дожидаться?

Да и не знал Шванвич, что его к Иосифу Виссарионовичу вызовут, что очень востребованным он вдруг окажется…

Спросите, при чем здесь Шванвич и художники? Ну, переводят из Севдвинлага куда-то художников, а мои послания Шванвичу тут каким боком?

Тем самым!

Дураку понятно!

Маскировочное окрашивание и камуфляж – вещи разные. Тут сейчас, если мне кинохроника не врет, танк – белый. Зима же, понимать надо.

Окраска танка только в белый цвет – маскировочное окрашивание, а не камуфляж. Камуфлирование танка – это его окраска более чем в один цвет. Понимаете, разницу?

Зимой – белый, летом – зеленый…

Вроде, всё нормально. Положите на большой белый лист такой же белый, но маленький. Белый на белом. Даже вблизи его не видно.

Так, а вот из армейской жизни пример. Возьмем обычную советскую плащ-палатку. Разложим её ровненько-ровненько на пляже. Пусть тут мы не будем иметь точного попадания в цвет, но уже метров с семидесяти-восьмидесяти полотно сто восемьдесят на сто восемьдесят сантиметров почти неразличимо.

Чудеса, скажете! Что тут ещё голову ломать. Бери кисть и крась. С таким делом любой справится. Тут художника не надо.

Ну, а сомни мы маленький белый листочек или в шарик его скатай, а теперь на большой белый лист положи… Что, сразу заметен маленький белый листочек стал?

Мало, оказывается, покрасить танк зимой в белый цвет. Он же не двумерный…

Или скомкай на пляже ту же плащ-палатку, на бойца её нацепи.

Танк и боец не листики бумаги, они трёхмерны.

А, если не один цвет взять, а несколько? Тех, которые здесь и сейчас чаще встречаются?

Силуэт разобьется и лишнего внимания привлекать не будет.

Во! Уже польза от камуфлирования!

Но, тень! Тень! Все элементы трёхмерных объектов освещены по-разному. Закон Тайера работает – белую курицу на белом фоне хорошо видно.

Для хорошего камуфляжа солдата с кистью уже мало, тут зачастую художник требуется. Это, если мои и Шванвича рекомендации выполнять.

Вот и понадобились художники в товарных количествах. Тех, кто на воле, оказалось мало.

Дошли, дошли мои письма до Бориса Николаевича! Доставили их нужному адресату!

Видно, что-то такое на моем лице и отразилось…

– Чему, Саша, радуешься? – Иван Михайлович мне даже вопрос задал, хотя излишним любопытством никогда не страдал, да и в лагере это не особо принято.

Но, я-то – не заключенный. Ещё и подчиненный. Меня спросить можно.

– Нет, нет, ничего, – попытался я отговориться. – Так просто.

– Ну, ну… Просто так только кошки рождаются, – пошутил Иван Михайлович. – Ты не больно радуйся. Переводят тебя от меня.

– Куда? – моё хорошее настроение как корова языком слизнула.

– В штрафную колонну, – прозвучало в ответ.

В штрафную колонну⁈ За что?!!! Где я проштрафился?

Впрочем, было дело…

Опять, прокурор? Его дела?

Работа фельдшером в штрафной колонне и в хирургическом отделении – две большие разницы.

Где лучше?

Сразу не ясно?

– Я, Саша, тебя как мог отстаивал, но кто я…

Иван Михайлович отвел глаза в сторону.

Правильно, терять меня – ему не резон. Никогда я его не подводил, исполнять обязанности фельдшера он меня научил, на практике поднатаскал…

– Когда? – уже почти безразлично спросил я.

– Через неделю.

Ну, хоть так, а не уже сегодня вечером.

Глава 30

Глава 30 Работа в штрафной колонне

Дошли по назначению мои письма Шванвичу.

Сработали…

Вот и хорошо, вот и здорово.

Хоть какой-то от меня толк здесь уже есть… Хоть какой-то? Не просто хоть какой-то, а очень даже немаленький!

Народу, стране и армии. Меньше потерь будет в живой силе и технике, а на войне это – много-много значит.

Ищут уже меня, тут гадать не надо. Письма я из Кирова отправлял, там в первую очередь меня и будут пытаться выявить. Были они от руки написаны. Не имелось у меня доступа к печатной машинке. Да, они и все на учете. Быстро определят, на какой машинке буквы были набиты, а это сразу круг поиска уменьшит.

А я – от руки. Так меня труднее найти…

Хотя, образцы написания печатных и букв прописью каждого грамотного гражданина СССР имеются. Все хоть раз, но какую-то казенную бумагу заполняли, заявление писали, в ведомости свой автограф оставляли…

Но, тут ещё попробуй все бумаги просмотри! Замучаешься это делать.

Да и нет меня уже в Кирове.

Впрочем, на выпускника фельдшерско-акушерской школы вряд ли в этих поисках подумают. Не того полета он птица…

Между тем, всё меньше и меньше времени оставалось до моей отправки в штрафную колонну.

Что это такое?

Ничего хорошего.

В штрафную колонну собирают всех в чем-то провинившихся заключенных и ужесточают им режим пребывания в лагере. Как мне объяснил Иван Михайлович, моя работа в штрафной колонне будет заключаться в осуществлении допуска заключенных к работе.

Нет, лечить-то я тоже буду, но это уже в функциональных обязанностях фельдшера штрафной колонны не главное.

Труд в штрафной колонне делится на тяжелый, средней тяжести и легкий. Мне и надо будет определять, кто какой труд выполнять может. Осматривать штрафников и выдавать экспертное заключение.

А как это делать? С подобным я ранее не сталкивался.

Вот и наставлял сейчас меня Иван Михайлович. Знакомил с критериями этой экспертизы. Причем, что он говорил, велел мне слово в слово записывать.

– Собачья работа, это, Саша. Как бы между двух огней оказываешься. Штрафнику, ему бы работу полегче, или – освобождение от труда на сегодня. Вот что ему хочется. Администрации – наоборот…

Я это хорошо понимал, поэтому каждое слово доктора ловил и запоминал крепко-накрепко.

Мил тут всё равно никому не будешь, так хоть себя надо прикрыть при случае…

Неделя пролетела, как её и не было, и поехал я в штрафную колонну.

Да уж…

Попал, так попал…

Спасибо тебе и поклон до земли, товарищ прокурор. Явно, из-за тебя я здесь.

Подъем, что заключенному, что фельдшеру штрафной колонны – в четыре часа утра. В четыре!!!

Ничуть я не вру, так оно и было.

Затем – общее построение и развод к местам работы.

После построения и начинался цирк с конями. Часть заключенных, причем – немалая, ни в какую не хотели или не могли выходить на работу, всячески от неё уклонялись.

Одни, просто не мудрствуя лукаво оставались в бараке на нарах. Другие – баррикадировались где могли. Третьи – укрывались в туалете, втискивались в любую имеющуюся щелочку…

Надо сказать, особо и прятаться тут некуда. Всё у охраны было на виду, но штрафники надеялись – вдруг не заметят… В какое-то чудо верили горемычные.

Охрана с нежелающими работать не цацкалась, на раз-два применяла силу, кого и волоком тащила из ухороночек.

Я при разводе обязан был присутствовать. Должен определять, кто на самом деле болен. Таких, неохотно, но освобождали от работы и я приступал к их лечению.

Симулянты выводились на работу, а злостные отказники отправлялись в карцер, где их сажали на хлеб и воду.

Чего я только за это время в отношении себя не наслушался, как только на меня не смотрели! Сначала – умоляюще, с надеждой, а когда я её не оправдывал – зло, с ненавистью. Грозили мне даже всеми карами земными, обещали лишить здоровья и жизни…

Многие на меня зло затаивали, словно я во всех их бедах был кругом виноват. Короче – ничего хорошего в работе фельдшера штрафной колонны не было.

Возвращались с работ штрафники в лучшем случае в семнадцать часов, а то и позже. С этого времени и до двадцати трёх я вел прием. Народу на нем всегда было очень много. Работа в штрафной колонне здоровья лагерникам не прибавляла.

Я очень сильно уставал и иногда пытался даже оставаться ночевать в зоне, в здании здравпункта. Охрана лагеря, обнаружив мое отсутствие в отведенном для меня месте вне зоны, а это была койка в казарме для военизированной охраны, разыскивала меня и под конвоем водворяла на место. Порядок был очень строгий. Делалось это для того, чтобы не допустить покушения на меня со стороны заключенных, так как такие случаи уже неоднократно были. Мстили штрафники ненавистным им медицинским работникам.

День работы в штрафной колонне надо за два, а то и за три считать… Кроме того, никаких выходных здесь для меня не было.

Сколько раз уже я клял себя за тот разговор с прокурором. Надо было мне язычок-то свой прикусить, а я…

Эх, все крепки мы задним умом…

Сколько здесь я ещё буду?

Об этом меня никто в известность ставить не собирался. Работаешь, и работай. В отказ пойдёшь, сам можешь за проволокой оказаться. Время военное, железная дорога государству очень нужна.

Я похудел, осунулся. Постоянно хотелось спать.

Нет, так надолго меня не хватит.

Силы Саньки-умника были на исходе. Хоть иди и признавайся, что это я Шванвичу письма писал.

Глава 31

Глава 31 Мой перевод в терапевтическое отделение

Весной сорок второго из штрафной колонны меня перевели обратно в лазарет № 2 Севдвинлага.

С чем это было связано? Кто знает…

Вроде и прокурор в лагере остался тот же… А, может быть, не из-за козней прокурора меня в штрафную колонну из хирургического отделения отправили? Была для этого какая-то иная причина? Звезды так сошлись?

Тут, гадай, не гадай, всё равно тьма незнания не развеется.

Нечего голову ломать, радоваться надо!

Я и радовался, надо в этом, откровенно, признаться.

По возвращении в лазарет меня ждало… повышение. Оказывается, я теперь – ординатор терапевтического отделения. Воистину, из грязи в князи! Место ординатора должен врач занимать, а я всего-навсего фельдшер. Причем, года в практической медицине не проработавший.

Спрашивать о причине моего карьерного взлета было бесполезно. Здесь всё наверху решают, с нашим братом не советуются. Говорят – «надо», а ты должен ответить – «есть».

Заведующим терапевтическим отделением в лазарете № 2 Севдвинлага был Иннокентий Николаевич, осужденный по пятьдесят восьмой. Как по мне – исключительно добрый человек, очень внимательный к пациентам.

Он являлся ещё и хорошим наставником, терпеливо, даже по-дружески учил меня познавать азы практической работы в «лагерной терапии».

Иннокентий Николаевич никогда не повышал голос, ни – в отношении больных, ни – персонала отделения.

О личных переживаниях и своей беде, приведшей его в лагерь, наш заведующий информацией не делился, а отбывал наказание, так мне тихонечко шепнули в отделении, по «Горьковскому делу». Работал Иннокентий Николаевич до лагеря в Кремлевской больнице. Представляете, где⁈ Уровень его профессиональной квалификации был просто заоблачный.

Кстати, не один мой теперешний заведующий по здешним меркам являлся ранее небожителем. Так, палатным санитаром в отделении работал бывший дипломат в советском посольстве в Персии – Аршади, осужденный по пятьдесят восьмой на двадцать пять лет, образованнейший человек, очень воспитанный, много и часто цитировавший труды Маркса и Ленина. Зачем он это делал? Кто знает…

Я – вольнонаемный. Заведующий отделением – осужденный. Личные отношения между вольнонаемным и осужденным – запрещены. Говорить мы можем только на профессиональные темы. Имеется даже специальная статья УК о запрете вольнонаемным вступать в контакты с осужденными по не служебным вопросам.

Иннокентий Николаевич этот запрет строго соблюдал, чтобы уберечь меня от неприятностей, потому, что соглядатаев, слухачей, доносчиков вокруг было достаточно. Стучали так, что уши в трубочку сворачивались…

Среди осужденных, пациентов нашего отделения, были разные люди. Были – хорошие, были – плохие. Некоторые в лагерь попали за небольшие провинности. Лечился у нас в терапии молодой грузин, называвший себя лейтенантом и осужденный, по его словам, за небольшое опоздание из отпуска. Он страдал фурункулезом и пеллагрой, я всячески старался ему помочь – приносил, когда это удавалось, хлеб, печенье, иногда масло, а ему нужны были овощи, фрукты, но их не было. Спасти его не удалось…

Не все среди заключенных, что лечились у нас, были порядочными людьми. В подавляющем большинстве это, всё же были уголовные элементы. По их собственным рассказам, а они совершенно не стеснялись и делились фактами из своих биографий с персоналом отделения, кто-то занимался кражами из квартир, другие – грабили, третьи – убивали активистов советской власти вместе со всей семьей, в том числе и детей, поджигали дома, помещения сельских советов, колхозные конторы, убивали скот, взрывали мосты, фабрики, строящиеся заводы…

Были среди пациентов и дезертиры, и предатели, и растратчики… Об этом мы узнавали из обрывков разговоров, которые они вели между собой. Часто, во весь голос, они громко высказывались, что ждут прихода Гитлера, свержения советской власти, жаждали расправы над коммунистами.

«Политические», даже на лечении, держались обособленно. А в лагере, чтобы сохранить себя, по возможности поддерживали друг друга, старались втиснуть своих в число «придурков», чтобы облегчить их участь.

О текущем периоде истории страны я дома читал, а сейчас познавал его вживую. Всё как-то было… неоднозначно.

Не все «политические» были невиновны. Были среди них явные враги советской власти и народа, им импонировало состояние превосходства над простыми людьми, над рабочими и крестьянами, которых они презрительно считали чернью, людьми второго сорта, быдлом, а себя видели, как людей «белой кости» с «голубой кровью». К такой категории «политических» относились бывшие белые офицеры, представители дворянских семей, кулаков. Нет, я никого не хочу мазать черной краской, но среди пациентов терапевтического отделения они были.

Как говорили дома, белыми и пушистыми они не являлись. Поэтому, каждое разоблачение террористов и их пособников, основная масса людей, живших сейчас в СССР, воспринимала положительно.

Что в штрафной колонне, что в терапевтическом отделении, я всё время был на виду. Всегда на чьих-то глазах. Поэтому, подготовить ещё один блок информации о камуфляже Шванвичу у меня не получалось. Да и как бы я его профессору переправил? Вся корреспонденция, что выходила из лагеря и населенных пунктов рядом с ним, подвергалась цензуре, а в том же Котласе, или где-то ещё, за всё время пребывания в Севдвинлаге я ни разу не был. Словно «срок тянул» за проволокой, а не вольнонаемным здесь работал.

Я пытался восстановить пробелы в памяти, которые возникли у меня при переносе сюда, но это сопровождалось сильной головной болью и на много меня не хватало. Однако, со временем мои потуги начали приносить результат – то тут кусочек знаний всплывал откуда-то, то здесь частичка памяти приходила в исходное состояние.

Ничего, Шванвичу я отправил много, пусть пока с этим разбирается…

Глава 32

Глава 32 Как меня подставили

Это Санька-умник ещё призывного возраста не достиг, а я-то…

Вроде, и здравый смысл и жизненная опытность имеется!

Оценочное мышление мне не присуще, умею логически мыслить. Причем, лучше, чем многие.

На основе одного факта обобщений не делаю. Если, скажем, обматерила тебя уборщица в гипермаркете за то, что ходишь тут, а она только что пол помыла, это совсем не значит, что так к тебе все уборщицы на планете относятся.

Однако, как супруга моя говорила, в иных вопросах я хуже маленького…

Ведь, учит меня жизнь, учит, а всё без толку…

Почему?

Хорошим людям свойственно думать, что все вокруг такие же хорошие, а плохие считают, что окружают их темные души. Это, опять же цитата из высказываний моей Клары Александровны.

Ну, взъелся на меня прокурор лагеря, и что? Всех прокуроров гадами считать? Это будет неправильно. Надо только в отношении конкретного человека ушки на макушке держать.

Почти сразу после возвращения из штрафной колонны он меня чуть под монастырь и не подвел.

Кто? Да, Тесля. Кто же ещё…

Один из пациентов нашего отделения замостырил себе флегмону. Делается это просто – ниткой между зубов поводят, а потом её в небольшой надрез на коже и заталкивают. Через несколько дней – получай готовенькое гнойное воспаление.

Тесля меня и обвинил, что это я мостырку заключенному помог сделать.

Зачем мне это? Какая такая мне радость от зековской мостырки?

Суд ведь даже был, который меня полностью оправдал, а членовредитель себе ещё десяточку к имеющемуся сроку намотал.

Мне бы после этого ходить и оглядываться, ан нет…

Сейчас я – ординатор терапевтического отделения. Фельдшер на врачебной должности со всеми вытекающими. С недавнего времени даже в Котлас в свой законный выходной я могу выбраться. Раньше почему-то такого права я не имел, а теперь – пожалуйста.

Логического объяснения этому нет, до сего момента я тоже вольнонаемным был, таким же, как и сейчас. Может быть, это только одного меня никуда не пускали? Всех пускали, а меня – нет. Ну, да ладно…

Знал же я, что нас, вольнонаемных, постоянно проверяют, провоцируют, подозревают в чем только можно…

Однажды, в отделении я случайно проговорился, что скоро еду в Котлас на выходной. Один из пациентов тут же слезно попросил меня зайти по определенному адресу в городе, где, якобы, проживает его жена и передать от него ей весточку. Я согласился.

Когда я пришел по указанному адресу, оказалось, что тут живет прокурор Тесля, а «женой» подставившего меня пациента была прислуга прокурора из числа заключенных.

Тесля был дома, день-то выходной… Он сразу заинтересовался, почему я здесь, какого лешего мне тут надо? Однако, отпустил меня. Только со значением поулыбался – попался де, голубчик, прижучу я тебя.

Через полторы недели на имя начальника лазарета пришла телефонограмма о том, что мне следует явиться к прокурору лагеря. Получив это сообщение, я сильно загрустил, потому что вызов к прокурору ничем хорошим закончиться не мог.

Состояние мое было на грани полного отчаяния, но как раз в этот момент поблизости оказался комендант лазарета. Он был из заключенных, но жил в лагере так, как не каждый на воле.

Он спросил о сути дела, по поводу которого меня взывают к прокурору. Я кратко рассказал, о чем идет речь, а комендант взял газету и написал следующее: «Гражданин Тесля, к тебе идет Котов Саша, он очень дрефит, ты с ним полегче». Под написанным ещё и расписался, а затем оторвал кусок от газеты и отдал мне.

Я положил эту бумажку в карман, совсем не надеясь, что она сыграет в моей жизни какую-то роль, тем более, что она написана заключенным.

На следующий день я прибыл к прокурору. Во время разговора он кричал на меня, грозил сразу же арестовать за связь с заключенными, обвинял меня в заговоре против него, но не бил. Потом куда-то звонил, мне показалось, что он вызывает охрану для конвоирования меня под арест.

Мне стало совсем не по себе, так как дело принимало очень скверный оборот. Тут его кто-то вызвал и я остался в прокурорском кабинете один.

Вдруг я вспомнил, что у меня в кармане лежит записка от коменданта. Мелькнула ещё мысль, что она же от заключенного, может это очередная провокация и тогда мне уже точно несдобровать. Но, я решил – будь что будет, и положил записку на стол, где сидел прокурор.

Скоро Тесля вернулся, увидел мою записку, прочитал, немного помолчал, вопросов больше мне не задавал и сказал, чтобы я отправлялся обратно к себе в лазарет.

На этом всё и закончилось. Больше меня к прокурору не вызывали.

Не одну неделю меня мучил вопрос – в каких отношениях прокурор был с заключенным, который написал ему записку? Спросить об этом у него самого я боялся. Скорее всего, он мне и не ответил бы.

К прокурору меня больше не вызывали, но заключенный, который устроил провокацию в отношении меня, после моего возвращения страшно злорадствовал тому, что я так легко попался в его сети. Он начал требовать, чтобы я приносил ему продукты, водку, курево, но я далеко послал его и на шантаж и провокации больше не поддавался.

После этого случая я полностью перестал доверять заключенным, все их просьбы отвергал, оказывал только медицинскую помощь и всё. Нет, ребятушки, вам пальчик протяни, а вы и всю руку отгрызете…

Заведующий моего отделения был в курсе случившегося. Переживал, но ничем помочь не мог. Когда всё закончилось, был очень рад.

– Саша, надеюсь, больше такое не повториться? – этот вопрос он мне задал, наверное, раз пять.

– Ученый уже… – только и отвечал я ему.

Что ещё мог я сказать?