Текст книги "Люди из ниоткуда. Книга 1. Возлюбить себя"

Автор книги: Сергей Демченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

XVIII

За прошедшую неделю с лишним меня просто задолбали всяким щедрым кормом и визитами. От первогои кормом и визитами. От первой я раздобрел, а от вторых устал.

В конце концов я стал взашей гнать всех. Исключения составляли визиты по делу.

Из них я узнал, что теперь в нашем строю находится пятнадцать мужиков. Правда, трое из нас пока были воинами на костылях, но остальные вполне справлялись и без нашей валерьяновой хромоты. Я уж даже подумывал, – а не стать ли мне просто главой клана и дорогостоящим теоретиком практицизма выживания?

Что-то мне говорило, что скоро так и будет. Во-первых, по здоровью, а во-вторых… – ну, где мне ещё там толкаться с молодыми? Практически все из них ведь не просто крестьяне.

Поэтому, выползая парализованной каракатицей на поверхность, я обнаружил наверху практически полноценный военный лагерь, отремонтированный дом и курящийся над ним дымок из сварганенной кем-то в доме простейшей печи. Там уже расположились новоприбывшие, а также «караулка» для стоящих на часах. Размах начатой Вячеславом деятельности впечатлял.

«Лишние» руки никогда не бывают бесполезными. Значительно прибавилось и топлива. Собираемый топляк и прочее дерево исправно тащилось и пилилось, сушилось, рубилось и укладывалось в поленницы. Снег не успевал покрывать вылизываемый до блеска двор. Посреди двора на специально подготовленной площадке горел аккуратный костерок, над которым постоянно подогревался в котелке талый снег.

Ставка в Филях, что сказать?!

На улице вращались здоровые, а в недрах убежища вовсю бушевал выкатанный из бинтов и ваты псевдо-фараон Гришин, наводящий просто жуткий кавардак на складе. Как оказалось, у Тутанхамона, – я так его теперь и зову, – обнаружился недюжинный талант к наведению «порядка».

Судя по всему, наведение этого порядка в вещах помогают человеку привести в это состояние попутно душу и мысли.

Гришин в этом сейчас явно отчаянно нуждался. И именно поэтому я счёл нужным не тащить его на приготовления к уничтожению себе подобных, а занять самыми мирными делами, – хлопотами по хозяйству…

…Курю, дышу, развалившись на вытащенном мне стареньком кресле. Наблюдаю за обстановкой и молча дожидаюсь, пока из патруля вернутся остальные.

Вскоре отпирают ворота. Выслушиваю подошедшего тут же ко мне Сабира.

После Хатыни, устроенной нами своре, та своими жалкими остатками рассосалась по окрестностям. Некоторое время спустя со сторону Радийки слышались нечастая стрельба, крики и визг раненых животных. Спустя час с лишним какофония прекратилась. И лишь изредка будоражащие тишину выстрелы и сковчанье подстреленной бестии нарушали покой горных склонов. Как мне рассказали, зажаренных и дымящихся тварей всех пород числом около двух с половиной сотен пока попросту отволокли подальше в лес и побросали в самый глубокий овраг. Чтобы закопать такую прорву останков, потребовался бы бульдозер.

Займёмся ими тогда, когда подтает как следует земелька. Сын гор просветил меня, что жертв среди собак могло быть куда меньше. Но разогнавшаяся голодная стая словно обезумела, и задние, напирая, не давали вырваться из-под губительного пламени и стрельбы передним.

Нос же со своими людьми тоже некоторое время провёл в осаде, не открывая дверей и время от времени стреляя для развлечения в наглеющие голодные пасти, кружащие с рычанием вокруг насосной и клацающие клыками под надёжной дверью. Позавчерашний неожиданный рейд из наших семи бойцов на джипе, вооружённых двумя огнемётами, картечными гранатами и поддержанный тут же вылетевшими из насосной стреляющими часто и точно «лесниками», разметал обложившее строение кольцо. Собаки, зализывающие раны ещё от первого поражения, не выдержали.

Кинувшись на прорыв, уходящие от пуль псы порвали напоследок ногу «леснику» Степанову, трусливо поджали хвосты и откатились, – уже за самые дальние сопки.

И теперь оттуда, нет-нет, но слышался одиночный или парный вой жалующейся на худую жизнь глотки…

– Нужно их совсем выметать, ака. Их не так много осталось, Шариков этих. Устроить полную облаву…

– Сабир, я не намерен тратить патроны и терять людей, воюя с глупыми комками шерсти. У нас и так хватит других забот, чем гоняться всю зиму за сворой по бурелому, тратя силы и ресурсы. Да мы и не лоси, поэтому нам их в лесу, по снегу, практически не догнать. Будем уничтожать их по мере необходимости, выходя по делам. Меньше троих, кстати, никуда чтоб пока не выходить. Они теперь учёные. Как увидели – пристрелили для острастки пару – и всё. Им этого вполне для усиру хватит. Думаю, что более, чем на двоих, они уже не нападут. Скоро они и сами сожрут друг друга. А до этого по ночам сами и почистят нам ту «жаренную яму». Бросьте туда крысиного яду. Больше толку будет. – Я не стал вдаваться в более пространные объяснения. – Соберите всех. Хочу познакомиться с новыми людьми.

Во время нашего разговора наши новые «жители», стоявшие поодаль и пока ещё не слишком принимаемые нами в записные свои, старались особо не разбегаться по двору. Видимо, и они ждали, что я захочу с ними «погуторить».

По неписанному правилу, заведённому Славиком, они после возвращения на Базу сдавали пока оружие под замок. Вроде как так и надо. На всякий, так сказать, пожарный… И, словно невзначай, – при их появлении в любой точке двора, или при возвращении из совместных с моими патрулей, – всё внимание моих людей «дарилось» им всюду и в полной мере.

Они всегда были под постоянным присмотром и прицелом, чего уж там…

Интересно, что никто из них не выражал при этом никакого возмущения. Видимо, в части ко всему привыкли. Их никто не звал, но их приняли. А раз у хозяев для гостей такие порядки, – отчего ж возражать?

Должен сказать, что они так и не побывали внизу и ничего не знали о состоянии наших возможностей. Исключение составил лишь Лёва, да и то, – допущенный не далее помещения, в котором был спешно оборудован своего рода «госпиталь». Никто из наших не сболтнул бы чужаку, как утроен наш быт и чем мы располагаем. Даже среди всех нас право прямого доступа в сами наши закрома имеем лишь я, Упырь и Шур. Ну, иногда туда может заглянуть Сабир. Да Юрий с Хохлом, но только в сопровождении кого-то из нас, идущих вроде бы по делам сзади…

И на это, слава Богу, никто пока не обижался. Понимают, – время неспокойное. Сейчас все новички, кроме Лёвы, до сих пор прыгающего на одной куриной лапке среди женщин внизу, – все скромно толкались в уголочке. И явно выражали желание поговорить, расставить акценты и уяснить позиции.

Да, пока они здесь. Они сыты и в безопасности. Их обстирали и обогрели. Как добросовестно и от души, вежливо и тактично принятых гостей. Однако, несмотря на проявленное усердие на новом месте, они пока были чужими. Гостями. Трудолюбивыми, не слишком назойливыми, полезными, но гостями. Сегодняшний разговор должен определить их дальнейший статус. И степень возможной доверительности и теплоты взаимоотношений.

Между нами и ими, как новыми членами Семьи. Или же соседями? Что меня не совсем устраивало. На своём собственном дворе я не был намерен терпеть чьего-то стороннего авторитета. Пусть даже в их собственной кучке.

Если что – вручим обратно оружие, по паре сухарей на дорогу – …и мы снова по разные стороны. С правом прибить их, когда нам вздумается.

Отчего-то я уверен, что ребята это ох, как понимают…

Я, кряхтя от не отпускающей пока слабости, колорадским жуком забираюсь на помост вдоль забора.

– Круглов, будьте любезны, подойдите с людьми. – Я намеренно не говорю ему «со своими людьми». Всё, что здесь живёт, вошкается, сопит, жрёт, крутится и бегает по нужде, принадлежит мне. Даже гости. Даже их вонючие носки и драные тельники. К этому им придётся привыкать.

Все четверо разом поворачиваются и бодренько трусят ко мне. По ходу, понимание этого нюанса хлопцы обрели давно. И, как по команде, в спины бегущих синхронно развернулись стволы Вурдалака и Хохла. Вроде как из любопытства.

– Здравия желаем, товарищ Босс! – Круглов, высокий плотный парень лет двадцати восьми, полон серьёзности момента. Мне стоит некоторого труда не прыснуть.

– Здравствуйте, бойцы. Сразу доведу до сведения ваших нервных военных импульсов, что армейская субординация в её строе-парадном варианте здесь абсолютно неуместна. У меня нет ни привычных вам плаца, ни тумбочки дневального с флажком наперевес. Нет и придурковатого генералитета. Нету фуражек и соответствующих погон, как видите. Нет тупых смотров войск и изнуряющих парадов «по случаю». Здесь нет каждодневной идиотской муштры и общения на «так точно» и «никак нет». Здесь не обивают стены дурными плакатами и не красят травы. Вместо этого здесь много обычной работы. Тяжёлой и нужной. Зато здесь приветствуется искренняя дружба, взаимовыручка, преданность и дисциплина. И ещё один важный момент попрошу обязательно учесть. Босс – это не фамилия и не звание. Я не директор Мунглимской мыльной компании и не начальник деревенского ЖЭКа. Это скорее Положение. В связи с этим, прежде чем предложить вам стать равными среди нас я, как «босс», сперва предложу вам нечто другое. Я не стану рассыпаться перед вами в длинных речах и прочей ерунде, но по существу предложу вам абсолютно небольшой и деловой выбор. Или вы, – все и всё из вас, здесь присутствующих, включая ваших накормленных вшей и мешками висящие на вас латанные тряпки, – даёте клятву подчиняться только мне, признав меня своей высшей и единственной нынешней властью. И при этом признаёте моё исключительное право распоряжаться вашими судьбами. А если потребуется, то и жизнями, на общее благо Семьи. Как дали изначально мне это право те, кто уже окружает меня. Если вы становитесь членами семьи, о чём я сейчас и подумаю, эти же блага, как и право на защиту, станут распространяться и на всех вас. Либо в течение трёх минут вы, по одному, и празднично подняв, как на рок-фестивале, руки, выходите за ворота и тихо ложитесь лицом в снег. На расстоянии не менее пятидесяти шагов от ворот. Вслед за вами мы спускаем вам в мешке со стен ваше разряженное оружие и по половине магазина патронов на лицо. Один из вас подходит и забирает всё это. И после этого вы вольны идти, скакать, плыть или лететь синицей в любую нужную вам сторону. Предупреждаю: ваше решение не должно быть продиктовано отсутствием у вас альтернативы, а быть предельно искренним. Ибо я чувствую фальшь даже в скрипе открываемой двери…

Ни словом, ни жестом мой монолог не был прерван. На лицах не дрогнул ни единый мускул. И это тоже сказало мне о многом. Когда человек выслушивает собственный приговор с каменным выражением сопатки, это может значить только одно, – он не трус и достоин уважения…

– И ещё, – любая попытка выражения недовольства хоть здесь, хоть за воротами, или угроза вашего нападения, будут служить нам сигналом к вашему немедленному и полному физическому уничтожению. Других предложений или каких-то «взаимоприемлемых», как модно говорить, компромиссов и торгов, здесь не будет. Ни сейчас, ни в дальнейшем. Я сказал всё. У вас осталась минута. Выбирайте.

Ещё секунды две-три этот маленький строй, застывший, как школьники перед директором школы, старательно не выдавал ничем своих эмоций. Затем вперёд решительно выступил всё тот же Круглов:

– Босс, мы принимаем эти условия. От начала и до конца. Даём слово чести. Это не громкие слова, а скорее, понимание ситуации. Все здесь присутствующие из нас – кадровые офицеры и служащие. За исключением младшего сержанта Луцкого. Я знаю, что могу говорить от имени их всех. Мы служили той стране. И, смею вас заверить, служили честно. Пусть теперь наши тела и наши руки принадлежат вам. Это будет как-то…правильно, наверное…

Что ж, ответ прямой, грамотный. Как я вижу по речи, ребята здесь собраны с башкой, в которой приятно булькает высшее образование. Это тоже может здорово нам помочь в наших дальнейших делах и планах.

– Я принимаю ваши слова на веру, старлей. Будем считать, что вы всегда были членами этой Семьи, и лишь недавно вновь вернулись в неё из дальнего похода. Пусть так и будет. Верно?

– Так точно, товарищ Босс! – рявкает строй.

Я вздыхаю, – вколоченная армией привычка орать и шуметь по утрам по-военному долго ещё будет сказываться. Не купить ли мне им пару барабанов и горн для устройства ежедневной «Пионерской зорьки»?

…Мороз стоял трескучий и злой, однако настроение в наших рядах сегодня было бодрое.

Как странно устроен человек…

С готовностью вонзая зубы в горло отдельно взятого противника, ненавидя человечество в общем и целом, в минуты отчаяния он рад и счастлив, когда рядом с ним возникает и приживается некая новая общность, делающая его не одиноким перед лицом ужаса. Делающая его сильнее. Когда рядом лишь несколько стиснувших зубы соратников, на сердце его неспокойно.

Но стоит только расширить круг прикрывающих его спину единомышленников, он ликует, чувствуя себя в куда большей безопасности. И уже безмерно рад тому, что в этом мире нашёлся ещё кто-то, кто разделит с ним добровольно его нелёгкую ношу. Подставит крепкое и надёжное плечо.

Как я вас всех понимаю, ребята…

Теперь в наших рядах, не считая «лесовиков», пятнадцать достойных бойцов. К ним приложены шестеро рукастых женщин. Если бы со временем присовокупить к нам тех же «лесовиков», имеющих в своих рядах несколько больше женщин и по сути своей сейчас являющихся нашей дальней заставой, мы наберём без одного сорок человек. Сегодняшнее «рождение пополнения» словно сняло некий камень с души моих прежних и новых «семейных». Словно сломало стену отчуждённости.

Ловлю себя на мысли, что сам почти рад этому обстоятельству. Да, это дополнительная трата некоторых наших ресурсов, но это и дополнительные стволы, сердца, сильные руки. Кажется, что нет теперь работы, которой не смогла бы выполнить наша очень разросшаяся община. Но это дело будущего, пусть и не столь отдалённого. А пока не будем строить далеко идущих планов. Кто знает, кто из нас завтра не вернётся из какого боя…

– Круглов, Анатолий!

– Да, Босс! – тот возникает рядом.

– Твои все с высшим?

– Да, Босс. Все. Я и Бузина учились в Камышинском военном строительном командном училище. Чекун – биолог. До призыва четыре года аспирантуры. Загремел под призыв уже «на излёте» призывного возраста. Да так и остался на контракт. Карпенко – вроде как электромеханик. И разбирается в разной аппаратуре. Ну, а Луцкой… вы уже знаете, наверное? И волочет в компьютерах и радио.

– Оба – на! – выдыхаю я. – Эт что, – если мы поднатужим ягодицы и двинем решительно плечами, у нас и команда энергетиков заимеется? Сможем мы электроснабжение и связь наладить, а, Круглов?

– Сей же час узнаем, Босс. – Круглов обернулся к стайке своих, растворившейся среди остального народа. – Карпенко!

Невысокий крепыш отделился от группы курящих и бегом направился в нашу сторону. Кстати, – очень неплохая привычка, – на твой вызов не волокут ноги, а передвигаются бегом, старательно придерживая пилоточку… Нужно будет не отучать их совсем уж от этого…

– Украинец, Карпенко?

Русое лицо с поблекшими на зиму веснушками расплылось в улыбке:

– Точно, товарищ Босс. Батька мой родом оттуда. Да и мама…

– А скажи-ка ты теперь нам, батька Карпэнко, шо мы по электричеству можем накуролесить в ближайшие месяцы? Ежли надыбаем необходимое оборудование? Сбацаете нам с Луцким Лёвой нечто вроде электростанции? Ну, навроде гидро?

Карпенко наморщил лоб, сдвинул на бритый затылок парящую на морозе вязанку и слегка почесал темя:

– А что ж нет-то? Ежли найдём, так чего ж нет? Сбацаем, стало быть, товарищ Босс… Я, правда, больше по простому железу. Эт вон Луцкой, – тот вон в тонких проводках. Но вдвоём – сбацаем обязательно.

– А мыло сварить или корову вылечить? Или пристрелить её, худющую? А может, мыло из неё именно и сварить? Тебе было б слабо?

Карпенко было воссиял и радостно залопотал, потрясённо прикрывая глаза, покрывающиеся мечтательной поволокой:

– А есть и корова у вас, товарищ Босс?! Ой, Божечки ж ты мий!!! Вот так дела! Я б сейчас заделал творожку Вам, маслица детишкам…

Затем, узрев прыскающего товарища, слегка испуганно посмотрел на меня, потом тоскливо перекинулся глазами на смеющегося Круглова, и выдавил:

– Ну…я это…попасти её, корову-то, смогу… Родит она коли там, на зиму корма – то если надо… Это я могу. С детства могу, товарищ босс! А вот лечить её, подлюку, та ещё и мыло щоб… Ну, увольте… ну, не можу я… – Карпенко, разволновавшись, перешёл на привычное ему «балаканье», разом позабыв «армейскую культуру речи». – Это Вы лучше вона к Чекуну. От вин вам и мыло, и брагу зварэ… И пристрелит ей, коли шо… – Карпенко перешёл почти на шёпот. Душа истинно крестьянского ребёнка тихо, но категорично протестовала против убийства столь ценного, столь полезного животного.

Я хохочу уже открыто. Недоумение на лице Карпенко сменяется несмелым выражением понимания шутки. Через минуту мы все, держась за животы, детально вспоминаем Карпенко его отчаяние при моей просьбе сварить мыло из несчастной коровы… Которой у нас ещё, к тому же, и нету.

…Этим вечером мы внепланово ели борщ. Со свежим мясом. Раздобрившись, я даже достал из заначки бутылку красного вина, при виде которого у новопринятых глаза полезли из орбит.

Балагур Чекун и немногословный Бузина клятвенно обещали привести к лету за рога пару коров из-за перевала, если с ними пойдут ещё пара человек поддержки.

Надо сказать, что у Карпенко сильный, певучий и берущий за душу тенор…

XIX

Первая осторожная и недолгая оттепель пришлась на мартовскую ночь. В воздухе словно что-то разлилось, и мы обнаружили, что снег под прорезиненными валенками вдруг стал будто ноздреватым и перестал скрипеть. На пару часов радостно напряглись и затрепетали сугробы и сосульки, готовясь пустить первые жалобные сопли. Природа притихла в ожидании чуда. Но, разочарованно вздохнув, вновь улеглась ждать укрепления позиций.

Налетевший, – сперва несмело, а затем всё решительнее, – норд-ост разметал несбыточные надежды на наступление весны по ранее утверждённому графику. В эту ночь несли караул я, Луцкий, Чекун и Пумба.

Честно говоря, меня усердно отговаривали. Предлагали отдохнуть. Стрескать лишнюю миску плова. Но мне просто захотелось провести эту ночь на свежем воздухе. Что-то ностальгическое скребло с вечера душу, и я испытывал какую-то потребность побыть одному, наедине с мыслями и воспоминаниями, смотря на мокрый, тихо падающий снег в дрожащем свете горящих костров.

Кружась и красуясь, крупные снежинки молча и героически погибали в огне, но не сдавались. Как будто задались целью победить, одолеть костёр, завалив его собственными слабыми телами…

С недавних пор мы не стеснялись жечь костры по ночам. Не то, чтобы мы открыто рекламировали своё безбедное существование, но какое-то невысказанное желание бросить вызов миру и усиленное новыми бойцами спокойствие заставило нас проявить себя чуть смелее обычного. Что само по себе было нам необходимо, потому как жить дрищущими от страха в собственных норках пугливыми сусликами что-то стало тяжеловато…

… Нельзя, наверное, сказать, что мир вокруг нас абсолютно вымер. Что лишь за нашим забором внутри продолжалась кипучая жизнь, что периметр моего двора станет новым центром мироздания, «откуда возрождённая цивилизация начнёт своё победное шествие», – разодетая в кукличное тряпьё и обутая в подвязанные проволокою сланцы.

Меня не оставляло ощущение, что не столь далеко всё же притаилась ещё чужая кровь, чужие сердца. Сердца, бьющиеся вразнобой с нашими, живущие другими ценностями. Живущие так потому, что у них всё сложилось иначе, чем у нас. Не так удачно. Или, наоборот, – у которых всё изначально было не так уж и плохо. Где-то в ночи ещё дышали и чутко вздрагивали человеческие существа.

…Несколько дней назад наши «командиры» (как прозвали мы Круглова с компанией) вместе с моими орлами, выдвинувшись на моём выкопанном ранее из герметичной бетонной «могилы», – схрона во дворе, – «УРАЛе», привели с превеликим трудом брошенный ими на границе разлива БМП.

Вывозившись отчаянно в грязи и вдоволь накопавшись лопатами, они сумели выволочь на свет божий и просевший агрегат, и нашу увязающую новёхонькую технику, на которой и прибыли выручать монстра. Не могу сказать, что «обновке» я жутко обрадовался, ибо жрёт оно покруче слона, но в его чреве обнаружился небольшой запас «стратегических» медикаментов, не задохнувшийся в пыли веков двигатель и вполне сносная броня. По крайней мере, кое-какое укрытие для мобильной группы от огнестрельного оружия мы приобрели. Будет на чём иногда наводить жути на каких-нибудь заезжих «команчей».

На этом достоинства «пожирателя соляры» заканчивались. Однако Чекун, словно нервная квочка, ходил вокруг него с тряпкой кругами, и разве только не порывался затащить его с собой в постель, как детвора плюшевого мишку. У каждого свои представления о жизненных ценностях… Видно было, что парень попросту сходит с ума по технике. А поскольку свои джип и грузовик мы потчевали в основном сами, он отдал себя служению бронированному идолу. А! Пусть его тешится! Зато это чудовище ни разу за время своего пребывания во дворе не покрывалось пылью и не требовало чьего-нибудь ещё ухода. Признав хозяином Чекуна, оно чуть ли не виляло хвостом при его появлении.

Думаю, дай Чекуну волю, он бы просто вдохновенно поил из тазика соляркой и поливал бы эту гадину ею каждые полчаса.

Теперь эта груда холодеющего металла жирно сияла крутыми боками в свете фонарей, глупо пучась глазами-фарами на происходящее.

…Вспоминаю раз за разом всё, что прочёл, о столь масштабно и в разных вариациях расписанных событиях подобного рода. И неужели я чувствую некую ревность, что ли, от того, что у нас всё происходило не так картинно?! Не столь напыщенно и пафосно. У нас не было ни горящих небоскрёбов, ни героических усилий спасти ближнего или культурные ценности страны. Ни миндальных неубранных рощ. Ни подвигов почтальонов и сенаторов, объединивших остатки нации для воссоздания всё той же вечно непобедимой Америки… Ни уцелевших тебе Москвы и Колорадо-Спрингс… Ну, не было у нас ничего такого, о чём можно в веках сложить сагу для ложек с оркестром или спеть под балалайку с органом героическую песню!

Всё было почти обыденно, почти затрапезно. Бахнуло где-то, полыхнуло, затрясло… Кто-то ринулся кому-то на помощь. Где-то пошла настоящая война за будущее человечества. А мы… Мы же здесь все просто тонули и убегали, как крысы.

Хм… А было ли иначе?! Хоть где-то?

Не так ли, – как у нас и не по-книжному, – было всюду, куда докатилась хоть одна худая горошина этого страшного «урожая»? И было ли хоть где-нибудь именно так, о чём стоило бы дёргать струны или портить ещё долго не восстановимую в производстве бумагу?!

Если реально разобраться, человек везде одинаков. В любой точке земного шара.

Вроде бы всё у нас пока хорошо. Куда лучше, чем могло бы реально оказаться. Но что-то кувыркается в душе, не даёт мне никак покоя. Кто тут скажет, – что ждёт нас, например, завтра? На сколько, на какое ведомое лишь ей самой время, старуха Смерть дала нам отсрочку до прибытия своего задержавшегося рейса?…

…Тихо подошедший Вячеслав пристроил локти и ствол на парапете. Я смотрю на него и впервые, кажется, замечаю, как осунулся и постарел мой давний друг. Что его лицо, как и моё собственное, также покрывает сеть морщин, а русые волосы – уже лишь слабый фон для седого покрывала.

Две куриные, сморщенные от возраста и мороза задницы, стоящие на страже в холодной и промозглой ночи…

Чаще всего мы смотримся в зеркало именно на себя. И именно в себе с жалостью замечаем малейшие перемены.

Когда вы привыкаете к человеку, в течение долгих лет он кажется вам единицей постоянной, этакой константой, на которой замерло его собственно Я.

Тот же, кто весел, кто балагур и весельчак, кажется вам чуть ли не вечным.

Именно он воспринимается нами как не имеющая ни души, ни боли, ни переживаний кукла, всегда готовая быть рядом, услужливо повеселить вас и подурачиться. Поднять ваше царственное настроение весёлыми ужимками и прыжками…

И как же велико бывает наше изумление, когда мы вдруг обнаруживаем, что его внезапно, незаметно и как-то тихо не стало, что мы никогда более не будем подтрунивать над ним или не услышим его заразительного смеха…

В последнее время среди суеты, дел и переживаний мы как-то подутратили ту незримую нить, столь надёжно связывающую меня с этим человеком. Он стал для меня в некоторой степени частью механизма выживания, ещё одним безликим солдатом на поле войны. Этого не должно произойти ни в коем случае. Прости, старый товарищ. Я постараюсь исправить эту досадную оплошность.

О чём же грустишь ты, мой развесёлый друг?

– Привет, дружище… Как давно мы не беседовали с тобою вот так, – наедине и по душам…

– Не говори… Иногда кажется, что мы едва знакомы. – Славик хмыкнул. – Я ж понимаю, столько геморроя свалилось…

– Тем не менее, так не должно быть. Скажу тебе честно, старый придурок, – я рад, что ты жив, и всегда рядом! – Мы немного посмеялись, пихая друг друга в бока.

– Так что, командир, – долго мы ещё будем, как кроты, под землёй обитать?

– А тебе что, там уже неуютно? Заодно привыкаем к земле-то… – пытаюсь отшутиться. – Ежли что, ежли не сдюжим, решим вопрос по-умному и быстро: снова заболтим двери, уляжемся спать в нашем бункере, и тихо-тихо пустим углекислоту и газ. У нас же газ так пока и не использовался?

– Ну да, все двенадцать баллонов ещё стоят на «консерве». Пока обходимся дровами да углём.

– Ну, вот видишь. Так что устроим перед этим гонки на санках со снежной горки на приз, кому занимать при этом самый уютный лежак… И фамильный склеп у нас уже готов. Найдут нас лет эдак через триста. Мумиями. Твоя так и будет самой пышной. Нарядимся, как на карнавал. Тебе тоже что повеселее подберём, с бубенчиками…,– представить это так легко, что мы не удерживаемся и снова хохочем негромко.

Далёкий звук, похожий на морозный треск ветки, на некоторое время отвлекает нас и остальных.

– Шастает кто, что ли? – негромкий баритон Чекуна даёт нам понять, что солдаты тоже не дремлют.

– Либо ветка, либо… – впервые полноценно выползший на улицу и тут же напросившийся в караул Луцкий старательно прислушивался. – Блин, опять…

Звук выходил какой-то рассеянный, словно тягуче растворяемый в патоке снежного марева. И словно сорвавшийся с верхушек снег обламывает сухие ветки.

Часто – часто, словно прищёлкивание далёких кастаньет…

И тут Славиков нагрудный карман разразился треском атмосферных помех и обрывками криков:

– …мать! База…база…их…мать!…ведут по нам огонь!…пробуем….их…нап. дение!

Словно распрямлённая пружина, перемахивает через перила помоста и спрыгивает на землю Чекун:

– Босс, поднимать народ?! – раньше, чем я открыл было рот, завопил он.

– Давай! – выхватываю рацию и кричу в эфир: – Кордон! Кордон! Ответьте Базе!

– …лышу вас, аза! У нас гост…

– Мы выдвигаемся в вашу сторону. С какой стороны вас атакуют?

Сквозь треск и скрежет слышны крики и выстрелы. Что-то вдохновенно бахает дважды кряду.

Рация удивлённо свистит и смолкает. Разъярённый Упырь уже у ворот и тянет на себя засовы. Дом вспыхивает освещённым проёмом двери, и на снег выкатываются гуськом Круглов, Бузина и Карпенко. Из подвала уже высыпаются и прямо у выхода торопливо трут лица снегом Шур, Хохол с Лондоном. Сзади их подпихивают с лестницы Сабир, Юрий и пацаны. Остальные орут на них, требуя поторапливаться, ещё из подвала, не имея возможности толком подняться по лестнице.

Суета сует!

Старательно пропихивая вдоль стены своё тощее тело, прёт носорогом Тутанхамон Иванович Гришин. Очевидно, поднятая Славиком суматоха выгнала на улицу даже наших женщин. Дракула раздражённо знаками показывает им спрятать свои перепуганные носы обратно, – мол, нафиг, не до вас!

– А ты ещё куда собрался, Фредди Крюгер?! – орёт на Гришина Славик. – Морда не зажила ещё! Ещё своим видом распугаешь там всех наших врагов! Ты, Шур, молодняк и хромая сороконожка Луцкий – здесь остаться!

Что-то возмущённо доказывающего Гришина Вячеслав чуть не ногами под зад заталкивает обратно в проём лестницы. Среди «командиров» нет суеты. Деловито поправляя амуницию, хлопцы выстраиваются у ворот и прикрывают приоткрытые уже створки, пока остальные распределяют снаряжение.

Всё верно. Это теперь их часть работы. Организовать заслон и ждать команды, пока остальные в панике налаживают всеобщее снабжение.

А не попробовать ли нам эту лупатую бочку в действии?!

– Славка, давайте-ка все на броню! Не хрен церемониться да красться! Ща подъедем с комфортом… Чекун, а ну заводи свой всебожественный трактор!

Просиявший лейтенант распахнул люк и кузнечиком скакнул внутрь. Бузина и остальные одним махом оказались на корпусе и древесными жабами уцепились за любые выступы. Мои деловито шмыгнули в предусмотрительно приоткрытую Чекуном дверцу. Мотор оглушительно взревел. Сизо-чёрный выхлоп дохнул нам в морды.

Вылетев за ворота, «Бэшка» притормозила юзом, взвихрив снежную тучу. Мы с Вячеславом тяжёлыми гусями догнали машину, убедившись напоследок, что створки ворот тотчас двинулись на закрывание вслед нашим убегающим спинам. Тут же на парапете защёлкали затворы…

…Снежная пыль в предрассветной полумгле летела к нахмуренным небесам столбом, временами даже опережая саму рвущуюся к цели злобную стальную каракатицу. Похоже, даже почти не тающий на лицах снег нимало не смущал словно приклеенных к броне солдат.

Шустро скатившись, почти соскользнув с горки, и вызвав таким лихим финтом целую волну восторга у всех присутствующих, Чекун рванул дальше по редколесью. Машина подпрыгивала на выступающем из лесной почвы камне – «трескуне» и ныряла в пролежни небольших оврагов.

Стиснув оружие, все готовы были вырваться из БМП в любой момент. На полном ходу мы врезались в чью-то позицию, разметав и раздавив не менее трёх разлёгшихся неудачников. Понятное дело, нас слышали, но вот откуда мы изволим заявиться, верно определить не смогли. В такой снег, да когда вокруг тебя идёт вялая, но перестрелка, нелегко бывает определить направление звука. Вот и не повезло парням, когда прямо на них, к их безмерному удивлению, вылетело из-за бурелома и прямо из белого воздуха многотонное чудовище. Думаю, они не успели даже как следует испугаться.

…С сухим кашлем заработали автоматы стрелков на броне. Полыхнула шипящим хвостом фитиля и ушла по кривой дуге в заросли кизила двукомпозиционная граната. Раздавшийся глухой удар и яркая вспышка магния осветила место сражения. Мимолётно замеченные во вспышке и подрастерявшиеся человеческие фигуры замерли на месте, заметались бестолково, и тут же поплатились жизнью. В небо стараниями Вурдалака несколько запоздало взмыла осветительная ракета…