Текст книги "Люди из ниоткуда. Книга 1. Возлюбить себя"

Автор книги: Сергей Демченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Сто, семьдесят метров!!!

С ужасом вижу, как вперёд выходит сын и на пределе рвущейся из плеча руки бросает что-то вперёд. Там вырастает облако огня и давящая на глаза вспышка. Кричу в страхе, не соображая ничего и не слыша собственного голоса… Тяну руки к сыну…

Его буквально за шиворот врывают назад, в пятящееся поспешно людское месиво, и волоком прут назад.

Вновь короткое замешательство живого ковра, шарахнувшегося инстинктивно от стены огня, дарящего нам драгоценные секунды. Пятящиеся назад солдаты не выпускают из рук изрыгающие смерть автоматы…

Клубком разновременно подпрыгивающих пятнистых мячиков свора на миг сыпанула в сторону, как испуганный косяк ставриды, дабы вновь моментально сомкнуться ещё теснее. При этом, несколько сбавив скорость, будто старается перегруппироваться.

Я больше совсем не слышу звуков…

На мгновение над массой разноцветной грязной шерсти и хвостов взлетает и вновь опадает одетое в камуфляж тело с отчаянно поднятыми руками. Короткий вскрик…

Сорок метров…

Мы трусливым шаром задницами вперёд вкатываемся в ворота. Меня тут же отпихивают в сторону. Падаю неловко на спину. Только бы встать… Трудно как-то мне…

В проём закрывающихся створок гневно рокочут три автомата… На ворота кидаются сразу пятеро. Держать, держать!!!

Хочу крикнуть, но сил на это почему-то совсем нет.

Обрывая кожу на руках, люди почти в момент вбивают брус за изгибы держащих засов скоб…

… Волна врезается в сталь спустя пару секунд. Глухие удары живой плоти о равнодушную промёрзшую сталь… Истерические нотки обманутых надежд в голодных глотках, жуткая грызня и свара сотрясают воздух… С трудом поднимаюсь.

– Наверх, ребята…, – хриплю и жестикулирую.

С превеликим трудом взбираюсь на свой «насест». Содом и Гоморра, открывающиеся перед нами, полны бурления, беготни и диких прыжков на стены. Горящих бешенством глаз, лая и брызжущей в стороны слюны.

Тут и там снег взлетает комьями под беспорядочными движениями сотен бьющих по нему лап… На шипах повисли уже первые корчащиеся в судорогах, визжащие и хрипящие жертвы. Из пробитых тел, из рваных ран на снег и в морды мечущихся под стенами псов фонтанирует парящая на морозе кровь.

Расширенные в приступе ярости глаза начинают наливаться жаждой резни, кровавого и бессмысленного убийства… Воздух наполнен ораторией животного безумия. Передние уже высоко, на пределе сил, подпрыгивают, впиваясь распахнутыми до отказа пастями в повреждённые участки тел висящих на щитах соплеменников, виснут на них, отчаянными рывками стараясь оторвать куски ещё горячей плоти, невзирая на истошные, душераздирающие предсмертные крики несчастных. И в припадке пароксизма они тянут в себя отрываемую вместе с шерстью плоть и глотают, глотают струящиеся и застывающие белковой субстанцией длинные кровяные нити…

Рядом появляется хмурый, чёрный лицом Иен. Достаёт не спеша зажигалку и злорадно ухмыляется. Перевожу взгляд на канистры со смесью и факелы…

– Не оставляйте в живых никого из этих тварей! Приберитесь здесь, как следует, ребята…

Грудь вдруг взрывается изнутри пламенной гранатой.

Кажется, меня, уже падающего кулём с помоста, успел поймать за шкирку Юрий….

XVI

«Ранним солнечным днём я пошёл за конём. Я коня себе взял – будь здоров! Но вернулся домой первым конь сивый мой; я ж за ним, да со жменькой зубов…».

«Тики-таки, тики-таки, две болячки есть на сраке. То не след от сапога, – то коняшкина нога»…

Дурацкая песенка…. Какой идиот её выдумал?! Эй, так это ж я в ранней молодости писал такое убожество! Не сметь гнать на автора!!! Никак не заглохнет теперь в мозгах. Какого чёрта?!

Открываю с трудом один глаз и мучительно соображаю, – спал я это так неудобно, или живым лежу в гробу? Потому как в раю, сказано, нет ни боли, ни тяжести в груди. И репа на плечах не трещит так жутко. Мозги взбрыкивают, и словно кто-то нервно щёлкает там тумблером. Туда – сюда. Туда, сюда… Рядом какое-то движение. С трудом поворачиваю трещащую, как старикан Буратино, шею. Шайтан, танцуй ярдын на горке! Как же тяжко голове…

Это ещё что справа за мумия хренова?! Замечаю, что сам себе глупо хихикаю.

Меня что, – с почётом к Тутанхамону определили? За какие такие заслуги? Я ж вроде не пирамиды раньше строил… Точно, – я же строитель! Так, уже лучше. «Ой, цветёт калина в поле у ручья… По походам к девкам у меня ничья! Ой, цветёт калина, жизнь свою кляня… Не возбуждаю девок я, а они – меня!»

Уже пою в голос, блина-а-а!!! Опять! Да что со мной?! Та-ак, а настоящий-то Тутанхамон, опять же, – он вроде «солдатиком» на спинке в гробике лежал, а этот – опершись на локоть левой руки и размахивая перед моим носом другой. И из него вроде столько ваты не торчало клоками. Хотя…да что я там толком знаю, как их, проклятых, хоронили?

Может, это вата от посмертного пальто? Мумия скалится мне в лицо и шевелит сухими губами. Бред какой-то…

– …, Босс! С пробуждением! Вы меня так напугали!

Скашиваю осторожно глаз вниз, на себя. Чего он там мелет?! Охренел, поц?! Тоже мне, – нашёл «страшного»! Трусы там у меня, да ноги. Правда, ноги я что-то не очень узнаю. Худые какие-то и кривые слишком. Смешные ноги какие-то, доложусь я вам…

Не, это не мои ноги, брешете! Мои были прям богатырские… Страусы безудержно мечтали о таких сильных лапах. Ну, да пока и эти сойдут тапочки носить. Дальше что там? Дальше пальцы. Пальцы стопудово мои. Даже ногти острижены. Красиво так острижены, чуть ли не с рюшечками на краях.

Что ж я тут вообще несу?! О! Тут вот ещё что-то белое на груди. Манишка, видимо… Ну и что, моп твою ять?! Съел? На себя посмотри, пупс в пелёнках…

– Чего тебе надо, урод?! Изыди, а то щас как закатаю в лоб… уткой! – вместо голоса – сиплый шёпот. – Где медсестра? Как стоишь на параде перед офицером, каналья?! Я тебя на передовой сгною в сержантах, олух!

Похоже, этот анатомический экспонат древности ржёт уже до уссыку… Ну, пинцетник, погоди! Оскорблённый в лучших чувствах, сжимаю слабые кулаки и подрываюсь на кровати… Прямой «укол в грудь зонтиком» швыряет меня обратно на подушки.

Выпучив глаза, рыбой глотаю воздух… Ого – огогошеньки! Кто это меня так? И вообще, что тут творится?! Где весь персонал? Я не позволю позорить русское оружие! Где мои янычары?!

– Ты, папье-маше! Где мы находимся? Отвечай, как положено!

Мумия вытирает пробивающиеся слёзы, мне же к тому времени удаётся открыть второй закисший глаз.

Пытаюсь его лягнуть:

– Если ты не прекратишь ржать, свинья германская, я доползу до тебя на карачках и загрызу. Я был уже учителем танцев, когда наши выиграли кубок Стэнли…в этом…в Уругвае. Учти! Я с детства ненавижу болеть в жару!

Судя по всему, голос мой крепнет. От гнева, наверное? Да кто он такой, холоп?! Да я его…стулом!

Этот ходячий хлопчатобумажный комбинат затыкается и начинает говорить со мной, как с душевнобольным:

– Босс, Вы меня не узнаёте? Вспомните… Я – Гришин. Иван… Гри-шин… Не помните меня?

Минуту лежу, обдумываю услышанное:

– А какой конторы я теперь босс? – осторожность, так сказать, в этих вопросах не помешает. А то вдруг я в дурдоме?! И меня за глаза назначили тут Наполеоном?! Или это я сам себя провозгласил?! Господи, помилуй мя… Лучше б я умер…

Хотя нет… Чего это я вдруг выдумал? «Помер»… Прям! Ща, ага! Размечтались, белогвардейцы проклятые! Я хочу быть председателем Третейского Суда! Да, а ещё мне нельзя, никак нельзя с Железняком в Кронштадт, – там моя явка провалена. Нельзя нигде, никому выдавать себя, а то не видать мне грамоты верительной от матушки Екатерины… Я же статский советник, а не шалопай с Привоза!

…А казанцы снова на рать подымаются… Беда, правители мои щедрые!!!

Где это я, дурко?! Что буровлю, Господи?!

Ух ты, как же эта пакля прелая на меня зыркает! Не хватало ещё, чтобы эта ходячая вешалка для полотенец оказалась врачом. Гришин он, видите ли! Гришин – это я! И я не такой дурак, как ты думаешь, провокатор! То есть, тьфу! – я совсем не дурак, это я точно помню! Хотя-аааа… Кто может даже себе что-то гарантировать в наше-то время?

СТОП!!!

Что это я там про «время»?! Где мои часы, подарок графа Орлова?! Спёрли, явно спёрли, падло!!! И какая-то «палата» странная. Ах, ну да! Окон – ни одного… Точно! «Сижу за решёткой в темнице сырой»… Я тут, как княжна Тараканова, как герой, и скоро в камеру дадут до потолка воду!

Для верности зажмуриваюсь, мотаю головой. Открываю глаза. Нет, камера на месте, урод не исчез. И к нему ещё добавился даже ещё один, – с левой стороны! Только тот полностью под простынёй и вроде как спит. Что-то прям попускает меня. Да что ж это такое?! Зажмуриваюсь снова….

Торкает меня, я вам доложу, не по-детски…

– Слышь, а мы это…не в морге? Быстро посмотри, – у меня в чемоданах деньги. Много денег. Это золото партии. Когда я тебя придушу, то набью твою шкуру монетами и назначу визирем. Или колбасником. Ты хочешь быть колбасником, перец? Только купи себе золотые шаровары, понял?

На этот раз уже громовой хохот раздаётся откуда-то спереди.

И не прекращается долго. В дверях стоят смутно знакомые рожи… А-аа, это вы… Убийцы и антихристы! На костёр всех!

– Да здравствует революционное аутодафе! Долой политический произвол сибирских цирюльников!

Где это я видел этих мерзавцев? На ангелов они никак не тянут. На санитаров тоже. Тех я бы узнал, – они всегда в белых этих…как их? Халатах. Страшная догадка пронзает мой воспалённый мозг: да это ж дураки из соседних палат пришли на меня полюбоваться!!! Точно, – Березановка!!! И я, – целостная и бесценная для государства личность, – окружён дураками, как мышь капканами…

…Тихо холодею и испытываю жгучее желание забиться под кровать. Мама… Какие же у них гадкие физиономии, особенно у того, здорового! А губы, – так вылитый негр! Уж не канибалл ли? А может, он просто Нерон?

– Только подойдите, дебилы! – рычу я, приподнимаясь на постели. Етить твою-ууу, – я ещё и привязан!!! Выходит, я ещё и буйный. Одно легче, – не мне их, а им меня бояться стоит. После этого открытия я начинаю командовать:

– Эй, вы! Где сестра, где врач? А ну, зовите! А то встану, на лоскутки порву! Кто тут чистит шляпы? Ты, жирный каплун, принеси мне мою винтовку!

А сам замираю в ожидании, – а ну как не поверят в меня, страшного психа, и набросятся скопом?!

Похоже, они сейчас просто попадают не от страха, а от смеха, на пол. Один из дебилов поворачивается, наконец, к двери, и сквозь похохатывания кричит:

– Малой, иди сюда! Твой папа уже тут шутить изволит.

Через три секунды в «палату» влетает… Господи, своего сына я узнаю всегда!

– Сынок!!!

– Папа, дорогой, ты очнулся! – сын бросается мне на шею, словно мы не виделись лет десять. А может, так оно и есть?

– Сынок, что всё это значит? Что за столпотворение? Кто все эти люди? Подай папе быстренько выходной костюм, мы идём гулять в парк. Где это я?! Ой, найди папины тапочки, мы лучше домой сейчас пойдём, правда? Я заболел или уже умер? Что это за крокозяба справа, вся в бинтах? А я кушать хочу, знаешь? Ты бы папе хоть печенья какого принёс, дармоед! Куда вы меня вообще засунули? Развяжи меня, мой хороший… – вопросы и просьбы летят из меня почище пыли из-под мукомольной машины.

– Папа, не волнуйся. Ты просто после наркоза. Сейчас ты поспишь, и всё пройдёт. У тебя «отходняк», папуль…

– Отходняк?! – я снова покрываюсь холодным потом. – Так я что, – подыхаю? И склеивать ласты ты поместил меня в психушку?! Спасибо, мой родной, побаловал папу! – шиза вновь приударила за мной галопом. Остатки сознания начали нашёптывать, что я несу полную ахинею. Что всё не так уж плохо.

Но я не мог остановиться. Меня несло, и мне дико хотелось буйствовать:

– Развяжите полотенцы, иноверы-изуверцы! Нам бермуторно на сердце и бермудно на душе!!! – моей фантазии не было предела. Вылупив глаза, далёкий – далёкий мой разум на неведомой мне планете тихо шалел, глядя на мои выкрутасы. Мне кажется, он всерьёз обдумывал саму необходимость возвращаться на прежние позиции.

Сын гладил меня по голове, улыбался, утешал и чуть не плакал. Это я видел как бы со стороны. А эта, словно чужая половина, вопила, прыгала на топчане и материлась площадно, силясь вырваться на свободу:

– Ну, гнидозы, твари!!! Я всё равно развяжусь, знайте, и всех тут щас же поубиваю!!!

Рыча, напрягаю внезапно окрепшие мышцы. Вязка начинает страшно трещать. Психи у двери переглядываются опасливо и косятся на выход. Ага, собрались удрать от справедливого возмездия, трусливые твари?!

И тут в палате раздаётся спокойно – повелительное «А ну лёг, дорогой. Тебе нельзя волноваться»… Я подпрыгнул, озираясь: жена! Её голос. Точно, – входит сюда, в дорогих мне руках та-акой огромный шприц…

Боже, да я же в нём целиком помещаюсь! Вместе с лыжами. Чувствуя, что со страху вот-вот вырублюсь, начинаю ныть и канючить, внутренне краснея от стыда и ужасаясь собственных глупостей:

– Милая, они…это. Я не хочу укола. Ты же знаешь, как я боюсь этих уколов… Сделай сперва им, чтобы я видел, что это не больно… А они и часы мои украли…, а когда тот вон помер, он свет в ванной не выключил. Ну, пожалуйста… Купи мне марки, я повезу их к бабушке. «На прививку, первый класс! – Вы слыхали? Это нас!» – Пока я юродствовал, тонкая игла молниеносно вошла мне в руку. Вскрикнув, я услышал ласковое:

– Вот и не больно, правда? Ты поспи, дорогой, и всё будет хорошо.

Я покладисто киваю головой, изображая пряничного паиньку, а внутренне строю кровавые планы самого коварного в мире побега. Им меня не обмануть, я гений, просто почему-то у меня немножко заболел живот, поэтому доктор запретил мне ходить в цирк.

Я вылечусь и убегу отсюда, потому что нельзя мне долго спать без пижамы. Потом вдруг вспоминаю, что на улице дождь, а я без калош… Твёрдо решив эти самые калоши украсть у врача, и прихватить у него пенсне, – я ведь так долго не ходил в кино, а в кино без пенсне не пускают, – я вдруг чувствую, что мне так хочется прилечь на эту подушечку, закрыть глазки…

– Эй, ты, моток ниток! Я тут посплю немного… Разбуди, когда будут жрать носить… ты это…мне…тоже возьми…

Уже засыпая, я твёрдо решил, что проснувшись, обязательно убью Мумию, а по его вонючим бинтам спущусь из Башни Страданий на землю, накопаю червей и убегу с этой красивой медсестричкой– укольшей на рыбалку…

XVII

… Судя по ощущениям разбитого в хлам организма, раннее утро. Минуты три лежу с закрытыми глазами. Свет двенадцативольтовых ламп не слишком ярок, но как-то непривычен. Значит, аккумуляторы заряжают исправно. Интересно, сколько уже сожрал генератор драгоценнейшей солярки?!

Грудь как-то странно давит с лёгким налётом болезненности. Как-то тоже ж странно не хватает воздуха. Ранен?! Да откуда? Что-то не припомню я удара в себя пуль…

Справа какой-то шёпот. Гришин и…кто? Слегка размыкаю веки. Видимо, тот солдат с простреленной стопой.

– Иван…

– Да, Босс!

Я открываю глаза. Тот уже без повязок, лицо в розовой, слегка сморщенной коже.

– Ну и рожа у тебя, Шарапов, – смотреть тошно…

– Да, масса Босс! Как скажете, масса Босс! – Гришин дурачится и смеётся как-то облегчённо.

– А скажи мне по секрету, Гришин, – я вчера чудил? – червячок стыда подозрительно нервно крутится в груди, словно у него жутко свербит в маленькой заднице…

– Да уж, было, Босс…знаете ли…, – Иван улыбается как-то смущённо.

– И что, все видели? Меня ведь вроде даже привязывали, как щенка? Впрочем, и тебя тоже, Терминатор…, так что особо тут мне не зубоскаль!

– Ну…видели почти все, Босс. Вы были неудержимы. Вот Вас и примотали мал-мала… А что до меня, так меня ещё б и приглушить надо было. Сам не свой я был, эт верно…

– Ото ж. И как, порадовал я вас клоунадой?

– Мы зааплодировали Вас, Босс, уж простите великодушно…

– Негодяи…, – беззлобно ворчу я. – Вот оставлю сегодня весь личный состав, кроме жены и сына, без похлёбки, тогда и посмеёмся все вместе.

– Как прикажете, масса Босс! Ради Вас, если партия скажет «контакт!», мы скажем «есть контакт!». А если Вы прикажете «Есть контакт!», – все будут есть контакт! – Мы уже хохочем с ним в голос.

– Шельма ты, Ивашка… Как твоё бренное чучело себя чувствует?

– Босс, завтра Николаевна меня уже под жопу мешалкой отсюда, дай ей Бог здоровья! Не чаял, что и выкарабкаюсь. Так что вручите мне, Ваш Высокоблагородие, праздничный сухарь, треух и берданку. Я по периметру хоть пробегусь! Хоть чаек постреляю, чтоб на позиции не срали. Заботу да уход отрабатывать уже треба, да и залежался!

– Да ты не геройствуй пока, Стрелок! Пока ещё тут, в обозе да «на лёгком труде», пошуруешь. А то на улице, знаете ли, мороз. Кожа у тебя новая, не одёванная. Жопа ещё с лицом смёрзнутся заново – не расклеим… Тут тоже работы невпроворот. На складе вон, – все перебрать, пересортировать. Бабы сами не поднимут бочки, да и коробки на стеллажах тяжеленные. Дам вон тебе в помощники мальков наших. Им трудотерапия не помешает, мускулы нарастить. Проведёшь там ревизию. Как я понимаю, нашего полку теперь прибыло?

– Да, Босс. Прибыло, и немало. Если б не Вы, только б ботинки до нас ихние и дотопали. Правда, Вы ж помните, – не все. Вот и паренёк из них, из выживших. Хороший, вроде, парень. Молодой ещё, но эт и хорошо, – не испорчен, понимаете, салом и махоркой.

Сидевший до этого тихо, как мышь, высокий, здоровый да розовощёкий детина лет двадцати двух – двадцати четырёх, когда я обратил на него, наконец, внимание, подскочил на кровати и вытянулся, балансируя перевязанной ногой и не сводя с меня немного испуганных глаз. И ещё больше краснея от смущения.

– Болит, солдат? – его открытое лицо мне нравилось. Таких лиц и в прежние-то времена было, – по пальцам перечесть. А уж нынче… – Тебя как величать-то, Аника-воин?

– Младший сержант Луцкий Леонид Георгиевич, товарищ Босс! Никак нет, почти не болит! Разве что совсем немного, товарищ Босс! – «отрапортовал» тот бодро.

– Не кричи ты так… – я морщусь. Голова трещит почище хвороста. – Ты уж прости меня, солдат… Порядки у меня тут такие, строгие немного… Чужих я тут часто встречаю завёрнутым в газету кирпичом и сталью… А уж потом говорю. Не серчай, что так вышло. Рад, что вы выжили. – Я позволил себе ободряюще ему улыбнуться. Надеюсь, в моём состоянии улыбка не вышла гримасой людоеда.

Лёва не знал, куда ему деть себя и свои большие руки:

– Товарищ Босс, ну что Вы! Мы сами… как дураки… Думали, что всё уже, каюк. Собаки нас километров пять гнали. Игорь и Виктор, покойники, нам как-то рассказали про Ваше место. Они местные, отсюда. Ну, мы с ребятами посоветовались и решили сюда идти. А потом собаки… Так пришлось и вообще, – бежать. А так – куда?! Кругом всё либо ветхие домишки, либо есть дома, – заборы – да, здоровые, крепкие. Да только как потом-то? Сдохли бы просто в осаде. И всё тут. А здесь, у Вас… – Солдатик замолчал, не зная, как и продолжить.

– А что, Лёв, когда в мою сторону бежали, были планы нас перебить? Да самим на царство утвердиться? – я смотрел на Лёвку, пряча улыбку, однако тот лихорадочно искал взглядом…ну, пистолет, что ли, чтобы застрелиться от стыда?

– Товарищ Босс! – бедный парень мучительно просил глазами его пощадить, но я был непреклонен.

– Так были планы, спрашиваю? Отвечай, солдат! – рявкнул я неожиданно.

Лёвка испуганно подскочил и затараторил:

– Так точно, товарищ…Босс! Были, – давно, в начале операции по уходу из части, – у старшины Салаватко и лейтенанта Ефимова! В процессе продвижения группы лейтенант Ефимов «случайно» разбился в горах, а старшину Салаватко застрелил старший лейтенант Круглов!

Я вытаращил глаза:

– За что застрелил-то?!

– В процессе выяснения «дальнейшего плана действий», товарищ Босс! Старший лейтенант Круглов предлагал идти к Вам с переговорами, а старшина Салаватко побуждал группу к захвату Вашей базы! Старшина Салаватко достал пистолет и направил его на старшего лейтенанта. Защищаясь, старший лейтенант Круглов выбил оружие и застрелил старшину Салаватко.

– А с чего вы вдруг решили сюда идти, а, солдат? У меня разве приглашающие рекламные плакаты в горах развешаны?

– Так это…товарищ Босс, – в расположении нашей части случился этот…ну, можно сказать, переворот. Часть теперь раздроблена на несколько подразделений, в которой имеется собственный командир. Старший лейтенант Круглов разъяснил нам, что в ближайшее время часть перестанет существовать как данность, «превратившись в средоточие анархизма и своеволия». И что скоро всё кончится взаимной бойней. Потому, по его рекомендации, мы решили ночью оставить часть с оружием и боеприпасами, и на бронетехнике добраться в Ваш район, товарищ Босс. Нам удалось незаметно сесть в боевую машину пехоты и покинуть расположение части. После пересечения Маркотхского хребта в БМП закончилась соляра, и мы приняли решение идти по льду пешком. Пройдя спокойно и без происшествий несколько километров, обнаружили в оптические приборы, что за нами устремились животные. Ну… мы и побежали сюда со всех ног. Пока не попали под огонь Ваших сил. Дальше Вы, товарищ Босс, знаете…

– Та-ак…это вы вроде дезертиров… Поня-а-атненько… Ну, а куда делся ныне сам старлей Круглов?

– В настоящее время старший лейтенант Круглов вместе с сержантом Бузиной находятся на внешнем боевом дежурстве во вверенном Вам, товарищ Босс…э…на вверенной Вам базе! Вместе с Вашими бойцами, товарищ Босс. Производят патрулирование местности на предмет изучения общей обстановки.

– А остальные? Пристают к моим женщинам, играют в кости на моё имущество и с наслаждением обжирают мой склад? В бане хоть все были?

– Никак нет, товарищ Босс, не пристают и не играют! Обед строго по Вашему расписанию. Так точно, товарищ Босс! Помывку и стирку отделение прошло в полном объёме. В настоящее время по распоряжению товарища Вячеслава остальные бойцы приводят в порядок жилой дом на внутреннем дворе для дальнейшего расселения. И осуществляют заготовку топлива для обогрева здания.

– Ух ты, бли-и-ин…, – восхитился я. – У меня теперь, как ты хотел сказать, имеется в подчинении собственный небольшой гарнизон? И каким числом боевых единиц? С вашей стороны?

– В количестве пяти единиц личного состава, товарищ Босс! Включая меня! Все бойцы, согласно характеристик командования, морально устойчивы, надёжны и тактически грамотны.

– Ну, от скромности вы не умрёте, это ясно. Погоди, погоди-ка, я – то помню, что вас ещё шестеро оставалось! Где ж ещё один подевался?

– Умер он. От ран. – Гришин мягко вмешался. Пять дней тому как. Его нашпиговали тогда хорошо. Как к воротам он добежал – не поймут. Видимо, в горячке, да парня к тому же Бог здоровьем, видимо, не обидел. Да только всё равно отошёл. Всё просил молока…

– Ему хоть дали молока?! – я не знаю, отчего мой голос вдруг сделался резким и глухим…

– Как не дать? Дали. Развели порошковые сливки, и дали. Испил, перекрестился хлопец, и умер, сердешный… – Гришин вздохнул.

– Господи прости…как же глупо всё вышло…, – начал было я, но Гришин меня перебил, поменяв тему разговора:

– А что, герр Босс? Вы – то сами как? Вижу, что отходите, о нас спрашиваете, но про себя всё ни слова…

Я повернул голову к нему:

– Вообще-то я рассчитывал это услышать от тебя, Домовой медсанбата! Ты думаешь, я знаю, что со мной?! – потянулся я к стакану с водой на полке.

Гришин кивнул на Лёву:

– А вон, – у него и спросите. Он же Вас и чинил… А буквально за минуту до того, как за Вас взяться, разрезал прямо тут, при мне, свою ногу. И железки на живую из себя клещами рвал. Прям из кости, представляете? Кое-как на скорую руку обкололся и рвал. Как не вырубился от боли, не ведаю. Меня и то чуть не вырвало. Ему этот ёжик тремя концами да на всю длину-то и вошёл. Одним концом прямо в пятку. Брр! Ему Вероника прямо во время операции над Вами раны промывала да перебинтовывала… А он уже Вас резал. На одной ноге, считай, стоял. Торопился. Вы, говорят, «уходили». – Мне показалось, что в голосе Гришина сквозит нечто… Осуждение?

Я поперхнулся водой и закашлялся. Как же так? Пацан этот? Меня?! Вот так фокусы! Парень, – зелёный совсем, да вдобавок сам, еле прыгающий на пробитой «ежом» ноге, – доставал меня из Тоннеля Вечности?! МОИМ ежом, моим ЛИЧНЫМ изделием… Я готовился его убить, пустить на корм атакующим Базу псам…

Как же ты мучился, Человек, спасая мою жизнь и страдая сам, истекая кровью и не думая ни о заражении, ни о собственной боли, ни о своей шкуре… Сам не заботясь о себе, выдирал меня из лап смерти…

Гришин тем временем продолжал:

– …Тут Николаевна Ваша совсем зашивалась уже и со мною, а тут и Вы, и тот парень, и сам Лёвка на одном курчонке прискакал, чуть не падая… У Вас, Босс, две пули немного выше сердца прошли. Три дня на волосок, можно сказать, были. Тоже, говорят, хороши, – сперва атаку собак отбили, роздали приказания, а потом уж и рухнуть с мостков отважно попытались… А теперь вот, – смеётесь! Солдатам нагоняй устраиваете прямо в палате! А Лёвка ещё не скоро ходить толком будет. Кости все раздолбаны в хлам, – и в пятке, и в стопе. Сам себя калечил и латал, бедняга… Вам и ему ребята все свою кровь давали. Так что Вы с ним ноне вампиры…

Но я уже почти не слышал его, бубнящего себе под нос и покачивающего удивлённо головой. Я не отрываясь смотрел в эти синие, как озёра, и ещё по-детски наивные глаза, и не мог оторвать души от их искренней чистоты:

– Бля-аа…как же так? – Странный, незнакомый спазм не давал мне договорить. Мучительно хотелось кричать и просить прощения у этой молодости, у этого большого сердца…

Лёва развёл смущённо руками и снова по-девичьи покраснел:

– Так это…товарищ Босс… Я до армии на нейрохирурга учился. Едва закончил, как забрали. Меньше года служу. Так что почти всё помню, так выходит…

Я потрясённо молчал. Воистину неисповедимы пути твои, Господи… Ты сохранил его, сохранил для того, чтобы именно он не дал мне встретиться с Тобою раньше срока… Ты, о Господи, заставил меня тогда открыть ему эти треклятые ворота… А ведь я так старательно стремился его уничтожить… Я буквально с восторгом видел его в перекрестье своего прицела. Так тщательно я всё выстроил и спланировал… Как всегда, буднично и чётко.

«В руках твоих судьбы и жизни никчёмные наши, Всевышний… Отец мой небесный, как же жить нам без греха такого, когда люди – псы. Нелюди. И псы – тоже не люди… Как среди сияния тысяч пустых, никчёмных стекляшек различить единственно истинную Звезду? Прости же, прости всех нас, грешных, Господи»!!!

Я отвернулся к стене. Меня отчего-то мутило и хотелось немного побыть одному. Поняв это, Иван сделал знак Лёве, и они тихо устроились на топчане у Гришина, что-то почти неслышно обсуждая.

Через несколько секунд я непроизвольно поймал себя на том, что про себя читаю слегка подзабытый уже «Отче наш»…