Текст книги "Люди из ниоткуда. Книга 2. Там, где мы"

Автор книги: Сергей Демченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Нет тайны, пацан. Ни тайны, ни загадки. Все эти вещи – больные плоды ваших "игр разума". Ничего нет сверх того, что уже сидит в человеке. Ибо всё зависит только от того, в чьих руках находится этот фактор. Фактор силы, – я подумал о Тайфуне. – То, что ты несёшь в себе, и есть та мощь, то право на применение силы, данное тебе… ну, не свыше, – так далеко не стоит заноситься в собственной самооценке…

Так, скорее, думают маньяки и дебилы. Наверное, собственными разумными рамками самосознания и правоты. Не личной. По определению. И совести.

То есть – имеешь ли ты право казнить кого-то, не прибегая к сугубо личному. А для восстановления некоей… справедливости, что ли…

…Эти горы вряд ли когда видели подобную картину, – двое шагали по их суровым склонам, омытым вечной печалью и тревогой, начертанными на их сединах памятью сотен и тысяч происшедших в мире бед за последние несколько миллионов лет.

И последняя из них, я думаю, потрясла их не больше, чем свинью потрясает наличие неоплатных долгов у кормильца.

И эти двое вели заумные, прямо-таки высокопарные беседы на фоне тщет и потуг всемирного торжища бессилия, распростёртого ниже их на тысячу метров…

Это поразило горы так, что они решили дать этим двоим шанс договорить спокойно.

Я знал, что последует за этими вопросами. Потому как не он первый, не он последний в разряде "а научи меня этому удару, Вася".

Как говорит мне моя, не совсем ещё пересохшая заводь совести: не всему и не всех можно учить…., Вася…

Печь хлеб, петь песни, чистить зубы по утрам… Это сколько угодно…

Поэтому, как только он набрал воздуху, чтобы выпалить этот самый глупый со времени нашей встречи вопрос, я чётко и конкретно сказал:

– Нет. Этому я тебя учить не стал бы, даже если б ты был моим сыном. Забудь.

– А у Вас есть сын? – Ни с того, ни с сего вякает этот докучливый «ломоносов». Быстро сориентировался…

– Есть, вот только к чему тебе это?

– Ну, когда он вырастет, Вы ж его научите… – показалось ли мне, или его голос натурально дрогнул завистливо и сердито?

– Сын мой, к твоему сведению, вырос, и возрастом уже как ты. И он просто хороший солдат, а не убийца, понял? Таким он и останется! – меня начинала раздражать намеренная «непонятливость» этого сморчка. Он научился и привык добиваться своего, вот так изводя взрослых… Пока те, доведённые до психопатии, не сдавались и не орали: "Да чёрт с тобою, на!"

– А я?

– Что «ты», твою мать?!

– А почему мне нельзя? – казалось, он сейчас разорётся на всю округу. Заводной, чёрт… а мне так некомфортна эта тема… Да и не отвязаться от него ещё оч-чень долго, если…

А поэтому я беру инициативу в плане нападок и расстановки точек в свои руки.

…Я ловлю его пазуху двумя пальцами, притягиваю к себе и сквозь пелену мелкой снежной пороши, одурело сыпанувшей нам на головы, остервенело шиплю в его конопатое личико:

– Ты спокойно спишь по ночам, сосунок?

– Не очень… – перепугано признаётся мне любитель кровавых вестернов.

– Я тебе точно говорю, что после этого ты спать перестанешь вовсе…

– Ну п. почему… – одними уже губами настырно «интересуется» это недоразумение природы.

Я не выдержу этого издевательства! Я ЗАСТОНАЛ, ЗАРЫЧАЛ, чем окончательно рассмешил снежную лихоманку.

Снег сыпанул так, что даже сквозь непроглядные чернила ночи мы явственно увидели, насколько он бел и чист. И в этой режущей глаз белизне мы увидели лица друг друга, освещённые этим, скрытым в душе снега, светом…

Моё – искажённое мукой не тех, не человеческих знаний; и его моську, – пламенеющий жаждой добиться своего взгляд на фоне смертно бледных щёк…

– Да потому, сычонок ты эдакий…, что даже я лишь не так давно начал жить в ладу с собою, как снова пришло это…

– Этот проклятый кусок дерьма… На наши головы… Ты хочешь крови, силы и упоения собственным «я»? Ты, изнеженное животное, привыкшее созерцать верхушку мироздания…

Посмотри при случае в зеркало… и вскрой сам себе перед ним брюхо… И обязательно – без анестезии. А потом, если не сдохнешь сразу, вынь и рассмотри хорошенько всё, что сможешь там увидеть, не выблевав собственные лёгкие… И запомни: ТАК выглядят ВСЕ, кого мне довелось выпотрошить в этой жизни… И ВСЕ они испытывают именно эту боль…

– Хорошенько это запомни! А потом, если всё ещё захочешь… Что же, – тогда приходи. И если тебя не замучает по ночам призрак первого, убитого тобою вот таким образом, – тогда да, я буду учить тебя, как убивать в то время, когда и так…, – жить здесь и некому уже особо… Ты меня понял, молокосос?

– Да… – я не люблю напряжённо прислушиваться к едва бубнящему собеседнику, но сейчас я просто прочёл всё это по губам. Потому как он не смел ответить мне в голос. Готов поклясться, он уже тихо прощался с жизнью…

…Я отпустил его ворот.

…Снег лупил по склонам с настойчивостью одержимого, покрывая всё быстро и увлечённо. Будто в белом покрывале надеялся спрятать грязь Земли и порочность её последних жителей.

Мы стояли так, и не находили, что сказать друг другу. Нелепость ситуации состояла в том, что пять минут назад мы смотрели друг на друга с симпатией родных братьев, а теперь словно устыдились собственных чувств, и не знали, как выйти из этого стихийно возникшего омута отчуждения. Может, зря я так с мышонком?

Наконец я просто и обыденно протянул ему руку:

– Мир?

Он с какой-то торопливой готовностью протянул свою:

– Конечно… Я понимаю…, наверное…

– Вот и ладушки. Пойдём, что ли? Если судить по карте, под утро будем?

– Будем, – он как-то совсем по-взрослому подобрался и посерьёзнел.

– Тогда пошли. Я сделаю из тебя хорошего туриста. Воина из тебя и так постепенно сделает наша новая жизнь.

А про себя уже безо всякой злости добавил: "Потому что хватит с меня, бля, и одного Вилле"…

Глава X

Я не верю в привидения, но то, что я увидел в блеклом отсвете покрывавшего склоны снега, не казалось чем-то реальным и живым.

Мне пришлось схватить Жука за шкирку, так как тот, уже изрядно подуставший и не спавший сутки, брёл, уставившись себе под ноги и невесть как не падая, – почти уснув на ходу, – прямо на то, что шевелилось и двигалось в зыбкой серо-белой пелене. На какие-то неясные тени.

Лес недавно кончился, и теперь склоны большими проплешинами покрывал густой кустарник, часто переплетённый тут и там высохшими паразитирующими гибкими плетьми, из которых, если их сломить, получалась неплохая растопка для очага. Горели они, как порох, и весили почти ничего. Обогнув одно из скоплений таких "ведьминых гнёзд", я резко остановился, когда мой взгляд наткнулся на этот морок.

До «рассвета», с учётом вечно плотной облачности, оставалось ещё более трёх часов; и это время, всегда казавшееся людям самым загадочным и страшным временем суток после полуночи, как нельзя лучше подходило для того, чтобы тёмные личности использовали его в своих самых грязных целях. Мир спал наиболее крепко и сладко.

Воры выходили воровать, убийцы шли к своим спящим жертвам. Основные операции, которые нужно было проводить с наименьшими потерями крови, знающие хирурги делали именно в это время. Если не валились с ног от усталости дня.

И даже здесь, в это время, когда внизу бодрствуют лишь приставленные охранять сон остальных часовые, – здесь, на уровне более тысячи метров над уровнем моря, кипела странная жизнь.

Присмотревшись до рези в глазах, я понял, что это всё же не морок, – метрах в шестидесяти от нас, при скрытом от ветерка за углом полуразрушенной турлучной хаты свете костра, по широкому плато туда и сюда бродили и что-то делали именно люди.

Припорошенные снегом толстые, несуразные одежды делали их похожими на жирных увальней йети в щедро присыпанных снегом же шкурах. Их было не менее пятнадцати, двадцати человек.

Впрочем, мы выглядели не лучше. Тоже усыпанные этим "небесным сахаром" так, будто вывалились из кондитерской, где неделю валялись в муке.

И не всполошились они лишь только потому, что нас от них разделяла группа кустарника, да от нас не шло зарево огня, вырисовывающее наши силуэты на фоне густо-серых "сумерек".

Удивительно, но они будто жили прямо на улице. Чуть поодаль на приземистых корявых стволах был сооружён немалый «навес» из всякого хлама, судя по тут и там торчащим кускам чего-то плоского или выпуклого. Листовой металл и половинки то ли бочек, то ли контейнеров от надувных судовых спасательных плотов.

Этого добра можно было насобирать по «берегам» достаточно.

Заднюю «стену» образовывало какое-то полотнище, сквозь прорехи которого можно было увидеть дальние отроги молчаливых пиков.

Там, под этим навесом, громоздились кучи какого-то мусора ли, сваленных ли в кучу вещей. Барахла, скарба.

По краям это сооружение оставалось почти неприкрытым, и время от времени заметалось залетающим снегом. Тогда один или два «привидения» вставали, подходили к «куче» и заботливо сметали с неё всё утолщающиеся перины снега.

Внезапно «барахло» зашевелилось, и из его «недр» восстала маленькая нога, замотанная в такое количество тряпья, что выглядела уродливой культёю, на которую натянули аляповатую шапку.

Это люди! Спящие на морозе и ветру люди… Скорее всего, своё немногочисленное имущество они заботливо сложили под остатками шиферной крыши хаты и под защитою её стен. А сами улеглись на улице, проложив между собою для тепла детей.

– Изгои… – Бля… только их мне сейчас и не хватало…

Раз уж они ночуют так, то это может значить одно: они действительно изгои. Их выперли откуда-то, когда посчитали более невозможным сосуществование на одной территории. За что, при каких обстоятельствах – это бывает по-разному.

По Африке и Индостану таких бродит – да целыми сёлами.

Эти вообще лишены всего, а потому, заодно, лишены и всяческих "морализмов".

Каждый может безнаказанно убить изгоя, но если они обнаруживают вас, они испытывают куда меньше нравственных мучений, превращая вас в котлету, а ваше имущество – в свою пожизненную собственность. Им нечего терять, а дефицит всего поголовно делает их жадными до невозможности. И тогда, если вы один и плохо владеете ногами, головою и оружием, вы труп.

И чтобы продуктивно «беседовать» с такими личностями, мало одной только храбрости.

У них её, в силу огромной стеснённости обстоятельств, не меньше. Голодный зверь рвёт жёстче и яростнее.

Потому, столкнувшись с ними, одними только подарочными шахматами или детским калейдоскопом не отделаться. Или вы вырезаете, на хрен, всех, или они скоро жадно роются по вашим карманам и мешку.

Вы, естественно, давно мертвы, и возмутиться подобной наглостью не имеете никакой возможности.

Так что примите к сведению.

Я, к примеру, не собираюсь тут с ними воевать, выскакивая с боевым кличем из-за кустов. Не потому, что мне не хочется размяться или я боюсь.

Хрен с ними просто, – у меня и своих забот по горло.

И ещё может статься, что я ошибаюсь, и это просто люди, бегущие от какого-либо произвола, банальной смерти, выдавивших их с привычного места обитания.

Сил отстоять своё или прихватить чужого недостаточно, вот и маются тут, увидев шанс оставаться в живых лишь в бегстве.

В нижний лес, может, и совались, да только бродят там типы вроде Ермая, вот и решили, – уж лучше пока здесь на свежем воздухе, чем там уже на суку, болтаться…

Нам лучше обойти их, и спокойно топать дальше, как и топали.

– Пашка, твою мякину… Ты куда меня притащил, маленький ублюдок?!

Тот таращится на перетекающие в снежном «молоке» фигуры не меньше меня удивлённо.

– Дядь, ёпп…! Да я и сам не пойму… Заблудились, должно… В таком-то снегу…

– "Заблудился" он, понимаешь… Ты этот самый «снег» разве весь видел?! – передразниваю его я. – Спать не надо на ходу, сонная ящерица!

Ругая его, сам себе указываю на излишнюю расслабленность. Дурень…, – начисто довериться мальчишке.

– Ладно. Сам хорош. Тебе случаем не знакомы эти почтенные граждане? – мы говорим шёпотом, но в этой морозной тиши звуки могут разноситься очень далеко. И если бы не снег, говорить можно было б только в самое ухо… Еле – еле шевеля губами…

– Неа… – Жучара проникся остротой момента, а потому даже не дышит.

– Хорошо… Приседай… осторожно, без резких движений…

И мы скрываемся за вершиной куста. Уходить нужно не спеша. Потому как если здесь выставлены…

…"Тональность" своих и «жучьих» шагов я знаю. А потому этот скрип в нашем дуэте явно посторонний. Так обычно скрипит снег, когда кто-то подходит к вам крадучись.

Причём последние четыре-пять шагов крадущийся делает либо совсем крохотные, либо самыми размашистыми…

В этом и состоит главная ошибка тех, кто в подобных «шутках» получает в нос. Кулаком или сапогом… Так… – кулаком или сапогом?!

Потому как в руках у меня, окромя пистолета – пулемёта, ничего и нет. Занюханного камня, и то не удосужился с собою таскать.

Но поскольку я вроде бы и не собирался подымать шуму, верхняя часть затворной рамы тоже… вполне подойдёт.

Я кладу руку на шею Жука, сжимаю её покрепче, чуть нагибаю вперёд… – чтобы дурачок не вздумал случайно обернуться и заорать…

Иначе на этот шум сюда сбегутся не только идущие к нам дозорные… Да, двое…

Его негромкое ошеломлённое "ай…" не в счёт. И он сразу как-то понимающе обмяк. Не пытаясь даже пырхнуться. Мол, – понял, действуй…

Ох, и продуманный же, здравый же пацан мне попался! Хвала немытому Туранчоксу!

Потому, не отвлекаясь теперь на долгие уговоры и объяснения, у меня развязаны…руки!!!

…С этой мыслью я резко переворачиваюсь назад, колобком, через голову… и распрямлёнными до отказа ногами бью в колени первого, стоящего левее от меня. Тот с коротким изумлённым «хаканьем» резко и ускоренно падает плашмя вперёд, как палочка, подбитая с «кручением», даже не успевая ещё почувствовать резкой боли в подбитых коленях. И пока он летит наземь, мордой в наметённый под кустом сугроб, я, привстав из положения "целиком сидя на жопе", в положение "тело на вытянутой руке", другой рукою от души врезаю второму прямо по нижней челюсти. Кроша её к чёрту, словно сантехники молотком – унитаз.

Нет, не кулаком. А зажатым в нём «Форсом», перехваченным за короткий ствол.

Замах и удар вышли настолько славными, что, получив сбоку удар одновременно в скулу и височную долю, бородатый кряжистый мужик отлетает влево метра на четыре, где и валится замертво.

Навзничь на широченную спину, разметав по земле короткие руки-ноги. Яп его Моть!

Сам не ожидал, блин, мужик… Прости.

Я ожидал максимум зацепить тебе самый подбородок, а тут…

Ну, кто знал, что ты ростом слегка подкачал?!

Тут зашевелился первый, пытаясь «отжаться» от земли, и мне стало не до посмертных извинений.

Я перекатываюсь к нему, что уже не очень удобно по влажному снегу… и обрушиваю на его затылок ребро ладони, накрепко сжатой кулак.

Мужик огорчённо крякнул и расслабился.

Я оглядел место побоища. И, увидев то, с чем ребята вышли на нас, мне расхотелось извиняться. Жаль, что вы оба уже лежите, а то б наподдал ещё.

Примотанные на крепком древке прочной бечевой, хорошие длинные ножи для разделки мяса и теста представляли собою довольно опасные пики. Похоже, на них и собирались нанизать нас косматые кроманьонцы.

Если исходить из грязного и вонючего вида, именно они возлежали передо мною в кучах «набитого» нашей борьбой снега.

И когда я, переведя дыхание, переворачиваю оглушённого, весящего не меньше меня и довольно упитанного для такой жизни, мне становится как-то не по себе. Его щёку украшает татуировка, явно нанесённая иглою и толчёным углём, замешанном на крови. Очень крепкий раствор в отсутствие спирта и черники. Чернила, которые почти никогда не выгорают…

Такими «растворами» размалёвывали себя пираты и каторжники.

Такими писали во времена Челлини и Борджиа узники подземных королевских казематов.

Такими их делали буры и зулусы. Как приготавливают их нур-кхеты, когда посвящают в мальчиков в мужчины, украшая татуажем их тела…

Какими варганили их на собраниях «наци» первые эсесовцы…

И мятежных дворян Франции, и первых воинов – зулусов, и почти исчезнувших кхетов…, и фашистов – «первородков», – всех их объединяет одна интересная деталь. Деталь, которую отчего-то так старательно замалчивает история.

Давая "клятву причастности", заговорщики против престола, вступая в ряды тайных сообществ, трапезничали где-нибудь в Гаскони мяском девственницы. Жгли чёрные свечи и чертили хитрые пентаграммы. Предавались буйным оргиям и устраивали кровавую баню в какой-нибудь глухой деревеньке, купаясь в завершение «вечеринке» в крови невинных жертв…

Чернокнижники и полоумные претенденты на мировое господство, их сторонники и сатанисты, отколовшиеся от церкви и преданные анафеме, негроидная раса и даже Гитлер, – все они сделали каннибализм страшным и крайне действенным ритуалом.

Чернокожие воины ели мясо поверженных врагов после боя или предыдущих пленников – перед походом. Своего рода символ единения в бою, принадлежности племени и верность победе до конца.

Повязывающий клику людей друг с другом понадёжней прочих клятв и обещаний. Когда ты ел такое – ты один из них. Это своего рода шантаж. Ибо ни в одном здравом сообществе не примут того, кто ел себе подобных. Тот, кто хотя бы раз ел человечину, повязан особым ритуалом. И его удел – быть всегда среди себе подобных.

…Чтобы окончательно развеять свои сомнения, я рывком снимаю с пояса оглушённого сумку, сварганенную из какой-то замызганной тряпицы. Одним рывком превращаю её в лохмотья. И выворачиваю всё её содержимое наизнанку…

Так и есть…

Вместе со всяким придурошным и ненужным нормальному человеку хламом, на равнодушный ко всему снег выпадает свёрток из крайне истрепанной фольги, сквозь порывы которой видны те же волокна, крупинки которых так хорошо угадываются на срезе.

Сырые, слегка прихваченные морозцем, с кристалликами межтканевого ледка, волокна!!!

Я хорошо различаю их даже при такой "освещенности".

Я вообще прекрасно вижу в густых сумерках, и лишь полная, абсолютная темнота заставляет меня призывать на помощь искусственные средства освещения и зрения. Так что меня не обмануть даже этой полумгле.

Этот гад предпочёл, видимо, сожрать свою долю в сыром виде?

Или из жадности побоялся, что ему не достанется, что его забудут при дележе?

Вот откуда у Ермая это мясо… – интересно, кто чей "поставщик"?

…Страшно подумать, что некоторым… «людям»… нравится вкус человечины.

В этом они признаются сами…

Кто-то сконфуженно-счастливо, кто-то открыто и с вызовом…, а кто-то прямо-таки с утверждением, граничащим с желанием взобраться на трибуну и призвать…

История… и я – мы знаем немало примеров того, как целые поселения, имея достаточно пищи, занимались пожирательством человеков. В самых разных уголках мира.

От времён Адама и до наших дней.

…Во время лихолетья раз, другой попробовав, они находят в нём специфический, особый вкус…

О котором могут даже долго, с восторгом говорить взахлёб.

И остаются тайными или явными приверженцами такой «диеты». Приучая к ней даже собственных детей…

И наука какое-то время робко утверждала, что эта "кулинарная пристрастность" передаётся по наследству. Пока науке не заткнули строго рот.

Наступало время "всемирной демократии", и вопить на улицах, что земляки и раса, к примеру, Нельсона Манделы, жевала ещё, кроме бананов и червяков, что-то другое, означало объявить новый виток расизма…

Дать разогнанному и присмиревшему Ку-клукс-клану новые карты в чешущиеся руки…

Здесь, на этих просторах, кем-то дальновидным и продуманным, с извращённым мозгом и хорошим знанием людских пороков и животных пристрастий, был поставлен чудовищный эксперимент…

Изловив или «пригласив» каннибалов «вынужденных», о которых мне рассказывал ещё Святоша, этот Некто влил их в ряды своей общины, сделав их своими первыми «солдатами». Усилив их позиции мощью собственных бойцов, он не препятствовал, а наоборот, – поощрял "перековку новобранцев" в это своего рода Братство.

Вновь прибывающих явно «посвящали» через этот «ритуал». Кто отказывался, тех, я уверен, просто уничтожали.

Жук и его одногодки, скорее всего, были либо «боевым», либо пищевым резервом Братства.

И его ожидал скорый выбор, перед которым бы его поставили. Либо ты – с нами. Либо ты съеден…

Не думаю, что был третий вариант. В столь трудное продовольственное время практически неисчерпаемая "живая кладовая" мяса обеспечивала эдакий безотходный и самовоспроизводящийся "круговорот харчей в природе".

По принципу "примкнул-победил-наелся"…

Проиграл – попал на стол.

Сопротивлялся «слиянию» – и ты в котле.

Голодная масса, чья основная пища – человеческие «окорока», сметёт тебя в любом случае…

Так что сто раз подумаешь, стоит ли наживать себе колотьё в боку в виде воткнутой туда вилки.

Братство Последнего дня, если я правильно понимаю значение татуировки, будет распухать в геометрической прогрессии и до тех пор, пока кто-то не сочтёт его вполне достаточным для того, чтобы двинуть куда-нибудь победоносной войной.

Куда угодно.

Потому как есть, наверное, для них определённый спортивный интерес, – чья же грудинка вкуснее, – турка, русского или иранца?

Чья вырезка сочнее и слаще…

…Передо мною лежал мужчина, чью щёку украшал до боли знакомый символ – планета в паутине, перечёркнутая жирным крестом на фоне атомного гриба…

То, что было живо и могло ползать, незаметно для нас перекочевало в «карман», в собственность и преданное владение гения, прикормившего радушно, приободрившего «заблудших» и одобрившего их мерзостность.

Даю голову на отсечение, среди них есть и своего рода "служители культа".

Такие, например, как тот «Хирург», от которого якобы прискакал тогдашний насквозь вшивый "агитатор".

Они выполняют роль «капелланов», священнослужителей.

И им внимают, потому как ни одна «кормящая» вера не оставалась ещё без внимательных и рьяных сторонников.

Первые несмелые попытки «централизации» их усилий дали нужные плоды. А мы их прохлопали. Не смели на корню.

Вот и вызрел у нас под боком раскидистый и мощный дуб проблемы, к которому мы, отложив порубку из-за занятости "на потом", с таким опозданием и не спеша припёрлись с крохотным лобзиком для фанеры…

И теперь мы стоим перед ним, потрясенно задрав к его непобедимой кроне головы, и понимаем, как глупо, смешно и растерянно мы смотримся рядом с ним со своим жалким "инструментом"…

Мне теперь стало окончательно ясно, что имел в виду «губернатор», говоря о том, что у нас нет шансов.

Он был прав, хоть ты сдохни…

Тем, кто понимает жизнь с точки зрения наличия пищи для тела своего, понимает и мораль в её человеческой интерпретации.

Буде у нас имелось, чем питаться, мы и помыслить себе не могли о том, чтобы переступить грань, отделяющую человека от Зверя.

Мы считали, что наша маленькая группа, дрейфующая среди вод моря Кошмаров, есть нечто обособленно-порядочное. Не утратившее человечности, не уронившее самого гордого имени «человек». С присущими ему благодетелями и устоями.

В этом было и наше счастье, и наша беда, как оказалось.

Ибо Звери, не уничтоженные вовремя и сбившиеся в стаи, нашедшие из рук Вожака корм, поддерживаемые речами о «негреховности» их поведения и норм новой жизни, слишком БЫСТРО становились именно зверьми.

И уже стали многочисленнее нас и не в пример сильнее. Они внимательно и благодарно внимают этим речам. Речам, регулярно и щедро подкрепляемым бросаемыми им кусками ещё горячей, парной плоти…

И я был уверен, что армия этого Некто, чьё имя я знаю, чью мерзкую ухмылку я чую нутром, будет непрерывно расти и шириться именно по этим причинам.

Так что тот же покойный Ермай и его «хартия» – братья навек…

И как с этим бороться, какими силами, и что делать вообще – ума теперь не приложу…

О, Вилле… Что же ты, падаль, наделал…

– Жук… Ты вообще понял, кто перед тобой?

Не сводящий немигающего взгляда со щеки неряхи, всё так же лежащего без движения поодаль, он аж подпрыгивает от неожиданности:

– А?!

– Я говорю, – перед тобой – людоед. Самый настоящий. Не из сказки Шарля Перро. Смотри – укусит!

Кажется, малой что-то напряжённо «листает» в своей голове. Глаза он то и дело переводит с лица мёртвого коротыша на лицо этого "нокаутированного".

И внезапно он, выпучив глаза, произносит потрясённым шёпотом:

– Я видел этого… – он кивает в сторону мертвяка. – Приходил он… к Ермаю. Два раза…

– Ты уверен?

– Точно, он! Бумагу какую-то приносил, – карту, что ли… – и что-то говорил про какого-то человека, которого нужно обязательно найти. И если возможно, взять живым.

Секунду молчит, и вдруг:

– Так это Вас они «взять» хотели! Это в поисках Вас мы мотались по горам почти три дня! – он восхищённо моргает на меня зенками.

– Ну, допустим. И что?

– А то! Что пленные, которые, я теперь точно знаю, Ваши люди… Те, что говорили… ну, о Шатуне… Они говорили между собой, что главный всех этих… – он показал на распростёртые туши, – и Ермая тоже, я так думаю, – где-то в «колодцах». Я как-то слышал ненароком. Когда лапник им приносил в сарай. Спрятался потом за стену и слушал… – он стушевался. – Я не любитель подслушивать, не подумайте. Просто в тот раз так вышло. Они думали, что я ушёл, и стали беседовать. А мне стало интересно…, ну, я и остался…

– Ладно, ладно, я верю, что ты не баба, просто любящая чужие сплетни. А просто «слушал». Дальше-то что?

– А, ну да, – про колодцы они говорили… А колодцами Ермай и Кука часто называли «схроны». Вот так и называли их по-разному, – то «колодцы», то «схроны». Правда, ни они, ни я там ни разу не были, но о них часто говорили. Болтали все, кому ни лень.

И всякое. Что в «схронах» всего – просто навалом… А вот когда я поинтересовался, мне приказали заткнуться. Я заткнулся, но я-то слушал…

Ну, я и подумал, что Вам это может быть интересным… А Вы не особо хотели идти туда…

– Теперь-то, пожалуй, я пройдусь туда, Жук… И что там за «колодцы» такие? Может, мне туда и взаправду стоит заглянуть?

…Кто его знает, что там сокрыто? И может ли там быть, сидеть сычом «главный»? Как-то не похоже это на Вилле, – после портового убежища – и в грязную, сырую нору забиться.

"Навалом" могло означать как две сотни ящиков тушенки, так и Резервное…

Теоретически оно могло находиться здесь. Но по моим сведениям, чуть восточнее…

– Что ж, глянем.

На «поляне» тем временем всё было спокойно. Как и прежде, людоеды занимались своими делами, и лишь дважды к самому краю «площадки» двое дюжих мужиков. Присмотрелись куда-то в нашу сторону – и снова вернулись ближе к навесу.

Внезапно меня торкнула догадка.

– Так не сюда ты меня вёл? Где эти пленные были?

Жук отрицательно помотал головой:

– Да нет, конечно. Я б сразу узнал!

– А где их держали?

Мальчишка покрутился тихонько на месте, оглядываясь. Пороша и не думала заканчивать своего шоу. По-моему, он явно растерялся, – поди угадай в такой круговерти, где ты вообще находишься. Потом виновато посмотрел на меня.

– Жук, север – там. – Я указал ему направление пальцем. Он приложил ко рту руку, словно опасаясь в чём-то сознаться, и прошептал сквозь ладошку:

– Понимаете, я не слишком хорошо по географии вообще… Я только так, на глаз, помнил, как это место выглядело. И запомнил, как к нему ходят…

– Понятно… бродил за Ермаем хвостиком… А как «пастуха» не стало, ты и скис. Ээээ…, кузяба! – ну, что ты с него возьмёшь? То-то он и боялся так один остался.

Да он бы и вдоль ручья бы неделю по кругу ходил, – ума ж по течению двинуться бы не хватило…

– Я же «ботаник»… – казалось, что в это словосочетание он вложил всю свою униженную просьбу не колоть ему глаза.

– И ты считаешь, что это оправдание? Кем ты рос, укроп защипанный, тем и вырос… Да ладно, хрен с ней, с твоей «географией», по которой у тебя "совсем плохо". Не геолог, говоришь?

Он тупо помотал головой, этот растерянный и жалкий хвощ.

– Ну, тогда хоть припомни, место какое-нибудь называлось при тебе, – то, где вы "квартировали"?

– Место? – он страдальчески наморщил лоб. – То ли купаж, то ли… кураж, что ли?

– Всё, понял. – Я знал это место. Среди закоренелых местных оно называлось Куряш.

Как поговаривают, из-за того, что в семидесятые годы прошлого столетия там вольготно и просто шикарно произрастала разлюлистая, развесистая конопля. Жутко огромный мак.

И это местечко было своеобразной Меккой для «приблатнённых» элементов, играющих в хиппи. Для первых «цеховиков» и сынков состоятельных папаш при должностях, стиляг и приравненных к ним разодетых в джинсу и нейлон "чувалов от деньги".

То есть для «элитной», "золотой" молодёжи и прочих "клёвых чуваков" наивно-насупленного социалистического государства. Своего рода "закрытый клуб", Казантип тех дней. Чуйская долина у самых истоков Кавказа.

По пути в Домбай они куролесили здесь, а потом, измождённые, но счастливые и через одного заболевшие гонореей от московских, одесских, питерских и херсонских, сочинских и потийских «девочек», катили с ними же в обнимку "на лыжню".

Возгонять из крови обильно употреблённую на волне беспорядочного секса "дурь".

В Куряше им просто сногсшибательно готовили «варежку», "ширево" и "травку".

Всё это продавалось за дурные «бабки», и покупали! Хотя никто не запрещал самому за червонец накосить тазик конопли и обкуриться "в хламину".

Но нет, – никто не тратил на это сил. Во-первых, имеющий «копейку» народ себя «уважал». И не «унижался» до того, чтобы самому протирать штаны на коленка да с серпом.

А во-вторых, и это основное, – никто не мог сам приготовить такого качественного «кудыкала», как делал это несостоявшийся химик мирового масштаба, с горя и пьяной тоски заехавший после окончания какого-то жутко известного института в этот медвежий угол. Сеня Перец, или Сеня Колдун, как уважительно венчали его даже самые «навороченные» столичные гости да «портовские» тузы, нет-нет, а привозившие с собой на «расхряст» трясущихся от смеси страха и желания «обдуться» на халяву, иностранцев.

Половина милицейских сил страны сбилась с ног, отслеживая "проклятых турецких контрабандистов", заваливших регионы этим зельем. А оно вон, – недалече. Росло себе спокойно за обычным совхозным свинарником посреди затерянного в горах посёлка.

Так что там и держали моих парней.

– Ну, хорошо. А куда ж их потом дели?

– Не знаю, Шатун… Мы ушли как раз в тот день… за Вами, наверное. Минак поднял чуть не всех и разослал по разным местам. Сказал, что если Вы проскочите, он яйца виновных приколотит к забору.

– Понятно… И что ж это вот за черти, а? Они не минаковские? Не знаешь, часом?

Жук бессильно пожал плечами. Мол, не знаю, чего пытаете…

Тут валяющаяся рядом колода под грозным названием "я тебя съем" завозилась, закорчилась на снегу, как брошенная на лёд рыбёшка, что вынул из лунки рыбак.

Я не спеша достал нож. Лёгкий нажим на кнопку, и из глубин рукояти Гяура вылетает узкое и чрезвычайно крепкое и острое «шило». Длиною в саму рукоять. А это пятнадцать сантиметров. Приятный сюрприз для атакующего сзади, как правило…