Текст книги "Девушки без имени"

Автор книги: Серена Бурдик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Спасибо, сэр, с нами все будет в порядке.

Я боялась, что он нас узнает. Мисс Юска уж наверняка поместила наши портреты в газетах. Она не из тех, кто смиряется с поражением.

Повернувшись спиной к телеге, я повела Эффи по дороге – но не в ту сторону.

Возница снова окликнул нас:

– До нашей фермы всего полмили. Моя жена вас накормит. Ей не понравится, что я вас вот так отпустил.

Я помахала рукой. Постепенно его голос стих. Я не стала поворачивать, пока не убедилась, что он уехал, затем вернулась к развилке и повела Эффи прямо по следу колес.

– Уже близко, – сказала я.

Мне было тепло. Тропинка исчезла: она заросла кустами и подлеском. Я только с третьего раза нашла круглый куст стланика, от которого и отходила тропа. Отец говорил, что строить дом рядом с идеально круглым кустом – добрая примета.

Как он ошибался… Я так долго смотрела на заросшую тропу, что Эффи наконец спросила:

– Тут был твой дом?

– Не совсем, – ответила я. Страх начинал брать верх над радостью. – Постарайся не очень помять кусты. Даже если старик фермер нас сдаст, тут нас вряд ли кто-то найдет.

Путь оказался дольше, чем я думала, но мы медленно продвигались вперед. Везде выросли новые деревья, кусты были густыми и колючими. Когда мы добрались до яблоньки-дичка и увидели пень, с которого мы с отцом наблюдали за койотами, у меня сердце перевернулось в груди.

Хижина стояла всего в нескольких ярдах и казалась знакомой до боли. Окна, как любопытные глаза, следили за нашим приближением. Крыша поросла мхом, сорняки вымахали до окон, крыша амбара провалилась, курятник превратился в кучу досок, но пять камней, под которыми лежали мои братья и сестры, оказались нетронутыми. Они торчали из сухой травы, как чьи-то колени.

Эффи молча стояла рядом. Я сорвала с дерева яблоко и кинула ей.

– Пошли, – громко сказала я, пытаясь разрушить охватившее меня оцепенение. Второе яблоко я подняла с земли и надкусила. Оно оказалось кислое, жесткое и червивое. Но я съела его целиком. Этот вкус, эта земля под ногами возвращали меня в детство, к чему я оказалась не готова. Мне вдруг захотелось броситься в другую сторону. Я представила, как хижина скрипит и раскрывает нам объятия, словно пробуждаясь от долгого сна. Встретила нас только стайка мышей, разбежавшихся во все стороны, несколько грызунов нырнули в темный очаг.

Удивительно, как меняются пустые дома. Воздух здесь стал тихим и мертвым, пол усыпали листья и песок. В потолке виднелись дыры, вокруг висела паутина, как будто пауки изо всех сил пытались эти дыры зачинить. Стулья валялись на полу, дверь спальни висела на одной петле.

– Какой смысл сносить с петель никому не нужную дверь? – Мой голос разорвал тишину. – Просто устала тут висеть? Никто мной не пользуется, так что я, пожалуй, отдохну? – Я рассмеялась, борясь с отчаянием.

Тарелки так и стояли на полках рядом с консервированными персиками, часы не тикали, железная сковородка и ведро для угля лежали там, где мы с мамой их оставили. Все покрывали паутина и пыль, но никто, кроме ветра и дождя, ничего в хижине не тронул. Отец за нами не вернулся.

Я услышала скрип. Повернулась и увидела Эффи, которая сидела в качалке, на ее сером лице появилась улыбка.

– Как приятно сидеть в настоящем кресле. Ты играешь? – Она кивнула в сторону скрипки, которая упала на пол. Футляр наполовину засыпали бурые листья.

– Раньше играла, немного.

– Поиграешь мне?

Я подняла лежащий на боку стул. Я слишком устала, чтобы что-то делать. Ссохшееся дерево заскрипело подо мной.

– Очень много времени прошло.

– Пожалуйста, – тоненьким голоском попросила она и сложила руки, как в молитве. – Последняя просьба умирающего.

– Ты не умираешь, и не смей так шутить.

– Но я умираю. Умираю с самого рождения, – грустно улыбнулась Эффи. – Нельзя отказать тому, кто умирает.

Вообще-то она была права.

– Ну ладно.

Я дотянулась до футляра и открыла его. Внутри он оказался все таким же гладким и ярким. Бархат напоминал мне красные кончики перьев черных дроздов, на которых я часто смотрела из окна, когда играл отец. Тогда мне казалось, что они завидуют его музыке, которая была гораздо красивее их щебетания, и слушают, чтобы научиться его песням.

Скрипка тоже осталась прежней: туго натянутые струны не лопнули. Я тронула одну, и она издала грустный звук. Я покрутила колки, настраивая скрипку, пока струны не стали звучать более слаженно. Эффи внимательно наблюдала.

– Только многого не жди. – Я затянула конский волос на смычке, встала и сделала реверанс: – Мадам. – Потом прочистила горло и подняла скрипку к плечу. Раздался страшный скрежет, будто кто-то царапал воздух, и я тут же ее опустила: – Я же говорила!

– Не смей останавливаться! – Эффи всплеснула руками.

Я поморщилась и продолжила возить смычком по струнам, пока звук не выправился – как будто я разглаживала простыню. После этого музыка потекла свободно, и в комнате будто стало светлее. Я вдруг подумала, что, выживи моя сестра, ей бы уже исполнилось пять лет. Она бы сидела на полу у очага, а я ей играла. Мама возилась бы у плиты, убрав волосы в огромный узел на затылке, и напевала без слов, что-то стряпая. Отец кивал бы в такт музыке и ворошил угли в очаге, а после моей игры указал бы на ошибки.

Если бы девочка не умерла, мы все были бы здесь.

Одну за другой я вспомнила все папины песни. Музыка смыла усталость, но, закончив последнюю песню, я вдруг все ясно осознала: мамы с папой нет, младшей сестры нет, возвращаться некуда. И я должна еще поблагодарить Господа за то, что он сохранил мой старый, полный пыльных воспоминаний дом и позволил мне с ним попрощаться.

Последнюю ноту я тянула как можно дольше. Звук отдавался в костях. Я знала, что хочу сделать. Наутро я сразу же пойду в город и продам скрипку. Денег хватит, чтобы посадить Эффи на поезд до Нью-Йорка и купить мне билет на Запад. Я слышала, что там девушка вроде меня может начать новую жизнь.

В комнате было жарко. Когда я убрала скрипку в футляр, с висков у меня капало. Смешно осознавать, что делаешь что-то в последний раз. Я чувствовала, что плачу, но не хотела, чтобы это видела Эффи.

– Мне нужно пописать, – объявила я, вышла и присела в траве, посматривая на старые могилки.

Вытерев слезы, я вернулась и сказала Эффи, что она выглядит так, будто уже умерла, поэтому должна лечь. Кровать оказалась голой, простыни комком лежали на комоде. Я встряхнула их – и во все стороны полетели пыль и грязь. Мыши проели в белье дыры.

– Неплохо жили эти твари. – Я взбила подушки и застелила кровать, как могла. Эффи не обратила на грязь внимания. Она рухнула в постель, будто белье было шелковым.

– Ничего лучше быть не может, – улыбнулась она.

– Ну, я кое-что могла бы назвать. – Я скинула туфли и залезла к ней. У меня не было сил раздеться.

– Ты так красиво играла. Напомнила мне сестру.

Она была балериной.

– Была?

– А может, и есть. – Она рассмеялась. – Я теперь ничего о ней не знаю.

– По крайней мере, у тебя есть одна сестра. А все мои сестры похоронены на заднем дворе.

Эффи нащупала мою руку под одеялом. Она напомнила мне Эдну, и мне захотелось убрать руку, но Эффи держала крепко, и мне не хватило духу.

– Я не хочу больше задыхаться, – прошептала она.

Странно было думать, что такая простая штука, как дыхание, у кого-то вызывает проблемы.

– Ну ты же не можешь просто взять и прекратить дышать.

– У меня нет выбора.

Какое-то время мы слушали мышиную возню и шуршание листьев.

– Расскажи мне сказку, – попросила Эффи. – Любую. Я ничего не могу выдумать после этих уколов. У меня в голове будто подушка вместо мозгов.

– Я не знаю ничего интересного.

– Тогда расскажи мне свою историю. Я ведь ничего о тебе не знаю. Я бы рассказала свою, но я слишком устала. – Она дышала с заметным трудом. – Пожалуйста! – Эффи сжала мою руку.

Может быть, виновато было возвращение домой, когда я уже не чаяла снова увидеть хижину, или слабый сладкий запах маминой розовой воды, который будто бы все еще остался на белье, или музыка, звучавшая в ушах. А может, моя уверенность, что Эффи умирает, а значит, ей можно исповедаться. Я не знаю причины, но я рассказала ей всю правду о себе. Слова рвались наружу, как звери из клеток.

В детстве время было ярким и живым, после маминой смерти оно стало хрупким и колючим, бесцветным, как фотопластина. Ничто не казалось настоящим. Я думала, что Эффи заснет, но она слушала внимательно. Я ничего не упустила. Рассказала ей, что спала с Ренцо, что мама умерла, что я выкинула младенца в воду, что не хотела убегать из Дома милосердия, потому что меня не ждало ничего хорошего, что я сделала это только ради Эдны, которая бросила меня одну в лесу, где надо мной надругался мерзкий полицейский.

Когда я закончила, рука Эффи будто закостенела. В глазах у нее стояли слезы.

– Мне так жаль… – прошептала она.

Я не ждала от нее понимания и пожала плечами:

– Что теперь жалеть? Что сделано, то сделано.

– Ты не сказала, как тебя зовут по-настоящему.

Я выудила имя из памяти, покрутила его, как тусклую безделушку, которую хотела начистить.

– Сигне Хаген. – Здесь это имя снова показалось моим, хотя бы на одну ночь.

– Красивое. – Она улыбнулась. – Тебе подходит.

– Меня так отец назвал. Он говорил, что это имя означает «победа» и что я должна быть его достойна. Когда мне было семь, я прошила юбку посередине, чтобы она стала как штаны, втерла сажу под глаза, наточила палку и бегала по лесам, крича, словно воин. Я оставалась там до темноты, чтобы проверить, насколько я храбрая. Думала, меня выпорют, когда я вернусь, но папа только спросил, не добыла ли я что-нибудь на ужин, а мама поставила передо мной тарелку и велела есть. Она сказала, что воинам нужно хорошо питаться, чтобы быть сильными. – Я тоже улыбалась.

– Она была хорошая. – Эффи посмотрела в потолок.

– Да. – Я очень устала и не хотела больше думать о прошлом. – Давай поспим.

Эффи покачала головой. Губы ее шевелились, будто она шептала что-то стенам.

– Ну как хочешь. – Я отвернулась к окну. – У меня уже нет сил.

Я еще долго лежала, гладя в окно. Край выбитого стекла походил на крошечные прозрачные горы. Еще не совсем стемнело, и я видела ярко-розовый шиповник снаружи. Может быть, поэтому я почувствовала мамин запах?

Сестры говорили, что после исповеди становится легче. Кажется, они не совсем лгали, потому что, закрыв наконец глаза, я почувствовала, будто ничего не вешу. Во сне мама сорвала розу и, просунув руку через окно, вставила ее мне в волосы.

29

Эффи

Я чувствовала, что рядом лежит сестра. Протянув руку, я ощутила ее теплую крепкую спину и хотела позвать по имени, но давление в груди не позволяло словам вырваться из горла. Я села. Лунный свет мерцал перед глазами, как вода под лучами солнца. Я была не дома. Мне хотелось спросить Луэллу, где мы, но я смогла только ткнуть ее в спину.

– Что такое? – Она спрыгнула с кровати, ударилась ногой об пол, выругалась хриплым со сна голосом.

Только тут я поняла, что это не моя сестра, и сразу с болезненной ясностью вспомнила все.

Мэйбл потрясла меня за плечи:

– Ты можешь дышать? Что случилось? Ты жуткого цвета. Скажи что-нибудь.

Я упала на спину, и она снова выругалась:

– Черт возьми! Даже фонарь не нашла. Я пойду за помощью. Там хоть луна светит. Увижу тропинку. Только не смей умирать, ясно?

Она поправила подушку у меня под головой:

– Это все дом. Чертов дом! Нельзя было приводить тебя сюда. Пойду к тому фермеру, он ближе всех. Покажем тебя врачу.

Я покачала головой, и она наклонилась ко мне:

– Нет? Хотя ты права. Доктор не захочет тебя перевозить. Задаст слишком много вопросов. Тебе надо домой. У твоих родителей вообще есть крыша над головой или они тебя обратно отошлют в Дом милосердия? Почему ты мне вообще ничего о себе не рассказала? Где ты живешь? Куда тебя девать? – резко спрашивала она.

– Болтон-роуд, – кое-как прошептала я, сжимая ее руку.

– Дом милосердия тебе не дом, Эффи, – грустно сказала она.

Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на каждом вдохе. Воздух убегал из легких, как волна от берега. Я не помнила, спала ли я, но вдруг услышала щебет ранних птиц. Зуек. Пять очков. Когда я открыла глаза, потолок над головой пошел складками. Кажется, меня оставили одну. Я ничего не слышала, кроме птиц, да время от времени у дома стрекотал кузнечик. Но, когда в разбитое окно проник свет, я тут же увидела животных Апокалипсиса, рассевшихся по углам комнаты. Они молча ждали, сложив крылья, как не умеющие летать птенцы. Лев положил голову на лапы, орел задрал клюв, бык бил копытом в пол. Все они таращились на меня черными глазами. Только у человека глаза были синие – глаза моего отца. Пока я смотрела на него, он встал на колени и расправил крылья. Свет, источаемый ими, омыл меня, как чистая вода. Все это казалось знакомым и в то же время неправильным. Я закрыла глаза и напряглась. Я не собиралась уходить без сестры.

Очнувшись, я обнаружила, что меня несет на руках крупный мужчина с белой бородой и добрыми глазами. Моя голова лежала у него на плече. Я слышала шаги, тяжелое дыхание, шуршание листьев.

– Держись, маленькая леди. Мы почти на месте, сказал он.

Когда я снова открыла глаза, оказалось, что я лежу на чем-то мягком, а надо мной нависает что-то блестящее.

– Я поеду сзади, с ней. – Я увидела Мэйбл и почувствовала, как она подняла мою голову и пристроила себе на бедро. В улыбке блеснули ее кривые зубки. – Видишь, надо было просто вынести тебя из этого чертова дома. Ты все еще белая, как простыня, но на мертвую уже не похожа.

Губы ее продолжали шевелиться, но из-за скрипа колес я ничего не слышала. Мимо пролетали деревья, и солнечные лучи касались моих щек. Снова раздались голоса, потом меня подняли и переложили на что-то гладкое и прохладное.

– Водителя зовут Джозеф Айдлман, – сказала Мэйбл. – Он на этой красивой машине отвезет тебя в город. Я отдала ему свою хижину, так что не смей больше ничего ему давать, слышишь?

Ее слова помогли мне прийти в себя. Она хотела меня бросить! Из моего горла вырвался стон. Она была мне нужна! Без я нее я была никем – человеком без прошлого, немой.

– А ну не расстраивайся! – Она посмотрела на меня смущенно. – Все будет хорошо. Фермер молодчина: не задал ни единого вопроса. Никто нас не ищет, так что не бойся.

Я нашла в себе силы схватить ее за руку, но она закричала:

– Брось! Я тебе не нужна! Это ты первой убежала! – Она нахмурилась. – Погоди минутку.

Мэйбл исчезла, потом вернулась, шлепнула себя по ноге:

– Ладно, ты победила. Мистер Айдлман все равно тебя без меня никуда не повезет. Кажется, он не верит, что ты не умрешь и он не останется с трупом. Я поеду впереди. Тебе же все равно? Я никогда еще не ездила в таких шикарных автомобилях и вряд ли когда поеду, так что сделаю все как положено.

Хлопнула дверца, потом другая. Послышался шорох, рев, и я ощутила скорость. Я то и дело засыпала. В следующий раз я проснулась, когда мы остановились заправиться. Запах бензина и резины напомнил мне о папе. Когда мы снова поехали, было уже совсем жарко, и ветер кусал щеки. Я не понимала, куда еду, и ощущала страх неизвестности. Что, если все совсем не так, как я помню? Я прижалась лицом к кожаному сиденью и снова заснула.

30

Мэйбл

Возвращение в город меня пугало, и сверкающая красная машина ничуть не сделала его приятнее. На каждом перекрестке мне мерещился полицейский, поджидающий меня и постукивающий палкой по ладони. Скорее всего, он будет жирный, одышливый, с коротким носом и редеющими волосами. Мне казалось, что все они были одинаковые и все охотились за мной.

Мистера Айдлмана я никак не могла понять. Ни разу он не оторвал взгляда от дороги и не произнес ни слова. Впрочем, это и неудивительно, учитывая дикий рев двигателя. Я поглядывала назад, на Эффи, которая лежала, уткнувшись лицом в сиденье. В своем льняном платье она казалась крошечной. Я рассказала фермеру и мистеру Айдлману, где моя хижина, и сказала, что они могут что-нибудь за нее выручить. Я не собиралась возвращаться и не предупредила их, что хижина проклята. Они должны сами это понять. Ничто не дается бесплатно.

Только когда машина затормозила, я позволила себе подумать об Эдне. Мы встали перед великолепным зданием с высокими окнами и башенками. Я совсем не походила на человека, который в таком живет.

Мистер Айдлман обошел автомобиль и открыл мне дверь. Помог выбраться. От скорости, ветра и солнца меня тошнило.

– Ты уверена, что это именно то место?

– Вот и посмотрим.

Он сложил на груди короткие ручки:

– Ну так сходи и посмотри, чтобы мне не пришлось напрасно волочь эту девчонку к дверям.

– В ваших руках она будет выглядеть более жалкой.

Он замялся, глядя на лежащую на заднем сиденье Эффи:

– Если тебе дадут от ворот поворот, оставлю ее на крыльце. Я и так сделал больше, чем договаривались.

Мистер Айдлман поднял Эффи и потащил ее к дверям. Я пожалела, что отдала ему хижину. Старик фермер нес Эффи, как пушинку. Лучше бы все досталось ему. Но теперь было уже поздно.

Я позвонила в дверь, облизала ладонь и попыталась пригладить взъерошенные ветром волосы. Открыла мне аккуратная девушка в белом фартуке и наколке. Посмотрев на Эффи, она пригласила нас войти и закрыла дверь так быстро, как будто за нами летел ураган.

В холле было темно. Глаза не сразу привыкли, но потом я увидела темно-красные бумажные обои и ковер цвета пыльной розы.

– Вам повезло, что хозяйка дома. Подождите.

Служанка исчезла за закрытой дверью и скоро вернулась с женщиной в широком платье с высокой талией. Оно не доходило ей до лодыжек и открывало туфли на невысоком каблуке. На щеке у нее темнело маленькое родимое пятно, а губы были алые. Она подошла к Эффи и несколько секунд смотрела на нее, подергивая нитку черных бус на шее. Не обращая внимания на мистера Айдлмана, женщина взглянула на меня ясными карими глазами.

– Девочка тяжело больна? – спросила она.

– Очень. У нее что-то с сердцем.

Женщина коснулась ладонью лба Эффи, вгляделась в ее лицо:

– Как ее зовут?

– Эффи Ротман.

Она вздернула голову:

– Ротман? В самом деле?

Женщина посмотрела на меня, на Эффи, а потом на девушку, которая нас впустила.

– Амелия, проводи этого господина в желтую комнату, а потом немедленно телефонируй врачу. Вы отвечаете за девочку? – спокойно, но быстро спросила она.

– Нет. – На лице мистера Айдлмана выступили капельки пота. Он неуклюже перехватил Эффи. – Я просто ее подвез. По просьбе этой девицы. – Он указал на меня подбородком.

Теперь женщина двигалась очень быстро. Она схватила с вешалки шляпу и подозрительно оглядела меня:

– Как тебя зовут?

– Мэйбл Уинтер.

– Ты отвечаешь за девочку? – Она надела шляпу.

– Что-то вроде того.

– Хорошо. Оставайся с ней, пока я не вернусь. Если она очнется, ей лучше увидеть кого-то знакомого. Амелия принесет вам все необходимое. А вы, – обратилась она уже к мистеру Айдлману, – отнесите девочку наверх, потом Амелия вас накормит, и вы свободны. – С этими словами она захлопнула дверь.

Я посмотрела ей вслед. У меня вспотели ладони. Заявившись сюда, я сильно рисковала. И я не представляла, чего хочет эта женщина. Вдруг она узнала меня и бросилась к властям? Я все еще могла сбежать. Дверь была открыта, мистер Айдлман дошел только до середины лестницы, а Амелия шла впереди него.

– И ты иди сюда, – крикнула Амелия. – Я принесу тебе поесть, когда ее устрою.

Мистер Айдлман скорчил гримасу. Ему явно не хотелось заниматься тем, на что он не подписывался.

Через открытую дверь воздух наполнился городским гулом, и в облаке выхлопных газов солнце казалось тусклым и расплывчатым. Было слишком жарко, чтобы бежать, к тому же я так устала, что не убежала бы далеко. Я толком не ела и не спала много дней, и мысль о еде и месте, где можно присесть, лишила меня последних сил. Я знала, чем рискую, но все же поднялась по прохладной лестнице. Может быть, это решение, принятое от беспомощности, уничтожит все, что я успела отвоевать.

31

Жанна

21 августа 1914 года Инес Милхолланд постучала в дверь моей квартиры на 26-й улице. Я сидела в столовой, обмахиваясь газетой. Марго я отпустила на вечер, а девушка, которая у меня убирала и стряпала, ушла к мяснику, хотя я сказала ей, что с удовольствием поем холодного мяса с ледника.

Прислуги не было, так что я сама открыла дверь раскрасневшейся Инес. Она запыхалась, щеки у нее горели, а шляпа сползла набок, как будто она бежала до моих дверей. Мы никогда не встречались, но все же я сразу ее узнала. Я видела ее фотографии в «Журнале для женщин» и «Новостях суфражизма», а запах розовой воды только подтвердил мои подозрения. В жизни, со своими огромными карими глазами и алыми губами, она была еще прекраснее. Ее красота поражала, но только в первые мгновения, потом ты к ней привыкал. Впрочем, мне не было дела до ее внешности. Она прижимала руки к груди, многословно извинялась за то, что потревожила меня, и просила, чтобы я немедленно пошла с ней. Я сняла шляпу с крючка и вышла из дома, не задавая вопросов.

Инес шла слишком быстро, нервно размахивая руками, и люди расступались, чтобы нас пропустить. Я предположила, что эта спешка как-то связана с Эмори, хотя его мать, старая добрая Этта, не преминула мне сообщить, что он прекратил свои отношения с Инес.

Двумя неделями ранее Этта сидела в моей скромной гостиной и с высокомерием человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись, пыталась мне втолковать, что Эмори все еще любит меня, поэтому мне надлежит прекратить это издевательское поведение и вернуться к исполнению обязанностей жены. Я улыбнулась и налила ей еще чаю. У меня не было сил рассказывать, что эти обязанности стали для меня пустым звуком. Ландшафт моей жизни навсегда переменился. Мне нужна была простота, а уж этого мне ее сын дать не мог.

Появление Инес у моей двери могло показаться пугающим, но все же мне никак не могла прийти в голову настоящая причина, из-за которой я бежала вслед за ней по сухим раскаленным улицам. Я волновалась за Луэллу. Только утром я читала, что немцы бомбили один город в Бельгии и убили девятерых гражданских. Все говорили только о войне. Жорж заверил меня, что Луэлла в безопасности, и все же я продолжала читать о бомбах, которые сбрасывали на порты Ла-Манша. В Париже жила моя мать, которая тоже утверждала, что с ней все в порядке, несмотря на творившиеся в городе ужасы.

Я все еще обходила больницы и искала в них младшую дочь, но вынуждена со стыдом признаться, что с началом войны, да и просто по мере того как шло время, мысли об Эффи ушли куда-то в дальний угол сознания, и я перестала верить, что она найдется.

Когда я вошла в дом Инес и поднялась по лестнице туда, где лежала спиной ко мне девочка с рассыпавшимися по подушке темными волосами, я ничего не поняла.

Я вопросительно посмотрела на Инес, которая, сцепив руки, стояла у стены, резко выделяясь на фоне лимонно-желтых обоев. Вдруг в дверь позвонили.

– Это, должно быть, врач, – воскликнула она и выбежала.

– Очень уж она дергается.

Я испуганно повернулась и увидела в кресле другую девочку, смотревшую на меня водянистыми голубыми глазами. Я предположила, что она имеет в виду Инес, которая мгновение спустя ворвалась в комнату в сопровождении дородного господина в черном пиджаке… Он поставил на тумбочку кожаный саквояж, открыл его и достал стетоскоп.

От вида стетоскопа у меня перехватило дыхание, как бывало всякий раз, когда я стояла рядом с Эффи и врач прижимал этот прибор к ее груди. Взгляд мой метнулся к кровати. Тощее плечико не могло принадлежать моей дочери. Инес не знала ее. Она, должно быть, ошиблась. Врач перевернул девочку на спину и стал расстегивать пуговицы.

На какое-то мгновение я застыла. Повисла тишина, а потом я услышала собственный крик и бросилась к кровати. Глаза Эффи были закрыты, лицо смертельно побледнело. Мне показалось, что она не дышит, но затем я увидела, что ее грудь приподнимается. Она то ли кашлянула, то ли вскрикнула. Я взяла ее за руку, теплую, мягкую и хрупкую, как птичье крылышко. Я не могла поверить, что это она. После всех поисков, ожидания, после того как я уверилась, что она мертва, она вдруг появилась!

Врач молча склонил голову набок, поднял взгляд к потолку, прослушивая ее сердце. Я держалась за Эффи, не отдавая ему ее руку. Он исследовал деформированные ногти на другой руке. Потом он откинул одеяло, задрал ее грязную юбку – и, вскрикнув, я рухнула на колени. Живот Эффи раздулся, ноги распухли, стали бесцветными.

Врач свел брови и вынул из ушей стетоскоп.

– Вы ее мать? – отрывисто и зло спросил он.

Я кивнула, не в силах говорить, не в силах даже дышать.

– Сколько времени она в таком состоянии?

Стены будто бы сжимались вокруг меня.

– Ей уже несколько дней было нехорошо, но совсем плохо стало вчера, – услышала я.

Незнакомая девочка встала и подошла к окну. На носу у нее рыжела россыпь веснушек, а грубо обрезанные светлые волосы торчали в разные стороны.

Врач опустил юбку Эффи и прикрыл ее простыней. Посмотрел на Инес, стоявшую в дверях:

– Я не знаю, что вы здесь устроили, и знать не хочу. – Он перевел взгляд на меня. – Отеки возникли из-за накопления мочевой кислоты. Если это продолжится, она впадет в кому, у нее откажут почки, и она не проживет и недели.

У меня скрутило желудок. Я прижала ладонь дочери ко лбу и закрыла глаза. Я не могла потерять Эффи так быстро, я только что нашла ее! Господь не может быть так жесток!

– Она говорила, что ей давали ртуть или что-то вроде этого. Может быть, это снова поможет, – сказала девочка. Она стояла у открытого окна, по обеим сторонам от нее трепетали занавески.

– Кто давал? – Врач взглянул на нее, бросил стетоскоп в саквояж и закрыл его с громким щелчком. – Впрочем, неважно. Ртуть может убрать отек, но у нее неприятные побочные эффекты, а почки откажут так или иначе. Ртуть просто дала ей немного времени. И я не уверен, что оно того стоило.

Я коснулась лба дочери. Эффи не двигалась. Она казалась такой хрупкой и маленькой, а ладонь ее была безжизненной, как сухой лист. Я вспомнила ее младенцем, вспомнила ее изящные ножки и крошечные ладошки, мягкую, нежную головку. Я всегда готовилась к ее смерти. После ее Исчезновения я уверилась, что она мертва. Сотни раз я воображала, как это произойдет. И все это лишь для того, чтобы понять, что я вовсе не готова к этому. Я чувствовала себя выпотрошенной, вывернутой наизнанку.

– Можно попробовать наперстянку, – сказал врач. – У меня в кабинете есть немного. Она уберет отек, но у нее нет побочных эффектов ртути. Это не лекарство, но она поможет. Попробовать?

Я не могла оторвать взгляда от Эффи и с большим трудом разбирала слова врача. Я встала.

– Все, что вы сочтете нужным, – сумела сказать я.

Но он меня уже не слушал. Он смотрел на девочку у окна, и его бесстрастное лицо вдруг приняло удивленное выражение.

– Я тебя знаю, – сказал он, потом раскрыл рот и снова закрыл.

Она нагло посмотрела на него, прищурилась. Я видела, как ее рука ползла по оконной раме.

– Вы ошиблись. – Она убрала волосы с глаз и гордо подняла голову, бесстрашно глядя на него.

Врач выглядел так, будто она его ударила.

– Ошибся?! – Из его рта вылетели капли слюны, лицо побагровело. – Эти жуткие роды снятся мне ночами. Меня заставили явиться в твою комнату для опознания по фотографии, и, будто этого было мало, полиция отвела меня в морг, чтобы опознать младенца! – Он резко развернулся к Инес. – Я закрывал глаза, пока вы приглашали меня лечить неимущих девиц с растянутыми лодыжками или сифилисом, но этого я не спущу! Я полагаю, вы не знаете, какое зло впустили под свою крышу, и у меня не хватит духу обрушить это на вас. Я предоставлю это полиции! – Схватив саквояж, он бросился к двери.

Инес заступила ему дорогу. Ее эффектная фигура заслонила дверь.

– В настоящую минуту меня не касается, что эта девушка сделала или не сделала, – командным голосом заявила она. – Если вы кого-то и должны были узнать, так это девочку в постели. Помните газетные статьи? Если мне не изменяет память, за ее вознаграждение обещана награда. Это так, миссис Тилдон? – настойчиво спросила она.

– Да, награда была… есть, – пробормотала я, чувствуя, что не властна над событиями.

Девочка смотрела в окно, наклонившись так, будто готова была выпрыгнуть. Инес подняла руку, словно пытаясь остановить ее, а потом она подошла к врачу и, нежно улыбнувшись, положила руку ему на грудь.

– Я уверена, что миссис Тилдон найдет способ отблагодарить вас, если вы уступите. Правда, миссис Тилдон?

– Разумеется, – быстро произнесла я.

Врач не поддался.

– Мне нет дела до наград! Эта девица, – он ткнул в нее толстым пальцем, – отправится в тюрьму и будет повешена за свои злодеяния, если в мире есть справедливость. Где телефон?! – гаркнул он.

– Боюсь, он сломан. – Инес убрала руку с груди доктора и принялась вертеть бусы на шее. – Милый мой доктор Лангер, уверяю, я никогда не ставлю себя выше закона. Я не собираюсь оставить преступления этой девушки безнаказанными. Просто спасение жизни больного ребенка кажется мне более важным. Если вы сходите за лекарством, я обещаю, что мы все останемся здесь до вашего возвращения, обратимся к властям и решим это неприятное дело надлежащим образом.

– Она сбежит при первой возможности, а второй раз я ее упускать не собираюсь. И первый-то раз грузом лежит на моей совести.

– Ты ведь не собираешься убегать, правда? – спросила Инес девочку.

– Нет, мэм, – ответила та, преувеличенно широко улыбнувшись и еще больше высунувшись в окно. Я видела, как она зубами оторвала с потрескавшейся тубы кусочек кожи, так, что выступила кровь. Она вдруг посмотрела на меня, и я увидела, что ее уверенность ничего не стоит. Взглядом она умоляла о помощи. Я крепче сжала руку Эффи.

– Прочь с дороги! – Врач замахнулся на Инес кулаком.

Инес отошла, и врач помчался вниз по лестнице. Инес рванулась к девочке и оттащила ее от окна.

– Разбиться о мое крыльцо насмерть – плохой способ меня отблагодарить. Тебе многое придется объяснить, но сейчас времени нет. А вообще-то я не хочу ничего знать. Что бы ты ни натворила, в этом виноваты обстоятельства. Ты рисковала собой, чтобы привезти сюда дочку миссис Тилдон, и я не хочу, чтобы ты сломала себе шею.

Девочка вырвалась у нее из рук.

– Я уже прыгала из окон, и я не собираюсь ждать полицию! – воскликнула она. – Лучше сдохну, но не позволю им снова касаться меня своими скользкими лапами!

– Я не хочу звать полицию. – Инес опустилась в кресло и прижала ладонь ко лбу. – Но она скоро появится здесь из-за этого доктора. Даже если ты убежишь, тебя найдут. – Она опустила руку на подлокотник и посмотрела на меня влажными глазами. – Мне так жаль, Жанна. Простите меня за Эффи, за все… – Она заговорила тише. – Я пошла сразу к вам, мне показалось, что мать должна узнать первой, но многие пошли бы к Эмори…