Текст книги "Амнезия. Играя без правил (СИ)"

Автор книги: Сэлли Собер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Глава 4. Кто я?

Аделина.

Все внутренности сковывает спазмом от накопившегося страха. Внутри не то что пустота. Внутри бездна. Имя, которое он произнёс, кажется отдалённо знакомым, но не моим. Словно кто-то другой его носит, а я лишь подслушиваю чужой разговор.

Я оглядываюсь по сторонам. Комната чужая. Стены, шторы, мебель – всё чужое. Я чувствую себя здесь лишней. Никем.

А кто я? Кто я вообще?

Паника. Меня охватывает дикая паника. Дыхание сбивается, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Ладони потеют, пальцы дрожат. Я прижимаю их к вискам, пытаясь унять боль, которая пульсирует в такт ударам сердца.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Медленно считаю до десяти. Постепенно дыхание выравнивается, паника отступает, оставляя после себя липкую тревогу.

Оглядываюсь снова – теперь внимательнее. Ищу хоть что-то, что могло бы подсказать, кто я. Ничего личного: ни записной книжки, ни дневника, ни даже заколки для волос с какой-нибудь гравировкой. Всё стерильно, обезличенно, будто в номере отеля.

Поднимаюсь с кровати – ноги подкашиваются, голова кружится. Делаю шаг к окну, отдёргиваю штору. За стеклом – высокий забор, за ним деревья. Место явно загородное. Ни вывесок, ни узнаваемых ориентиров.

Возвращаюсь к кровати, осматриваю тумбочку. В ящике – расчёска, упаковка салфеток, блокнот без надписей, ручка. Ничего, что могло бы меня выдать. Ничего моего.

Открываю блокнот наугад. Чистый лист. Перелистываю – все листы пустые. Но бумага слегка помята, будто кто-то уже листал её, но так и не написал ничего.

Кладу блокнот на место. Взгляд падает на зеркало над комодом. Подхожу. В отражении – девушка с бледным лицом, тёмными кругами под глазами, с повязкой на голове. Волосы растрёпаны, но длинные, каштановые. Глаза – серые, широко раскрытые, испуганные. Пухлые разбитые губы.

Это я?

Больно. Как же больно не помнить ничего. Ни имени. Ни даже своего лица. Ощущение такое, будто я смотрю на чей-то постер, герой на котором зачем-то повторяет за моими жестами.

Протягиваю руку, касаюсь стекла. Отражение делает то же самое. Я поднимаю левую бровь – и она повторяет. Улыбаюсь – криво, неуверенно – и её губы растягиваются в такой же жалкой улыбке.

"Но это не я, – бьётся в голове. – Это кто-то другой."

Отхожу от зеркала, обвожу взглядом комнату снова. Всё слишком идеально. Слишком аккуратно. Ни одной личной вещи. Ни фотографии родных, ни любимой книги, ни даже засохшего цветка в вазе. Будто этот интерьер создали для кого-то – но не для меня. Или… для той, кем я была раньше.

Подхожу к комоду, выдвигаю ящики один за другим. Пусто. Кристально. Даже пыли нет, будто перед моим прибытием кто-то утопил эту комнату в моющем средстве.

Виски снова простреливает, и я возвращаюсь в постель. Видимо, слишком много мыслей для сегодняшней ночи. Нужно спать. Нужно набраться сил и попытаться всё вспомнить. Я не смогу быть никем. Не выдержу. Я должна. Должна быть собой.

Ложусь, натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза, но сон не идёт. В голове – гул, словно где-то далеко работает мощный механизм. Я прислушиваюсь не к нему, а к дому.

Шаги в коридоре. Лёгкие, почти бесшумные. Кто-то ходит там, замирает у моей двери, отходит. Не мужчина – мой муж, у него тяжёлая походка, я успела это заметить. Прислуга? Охранник?

Мужчина... Я ведь даже имени его не знаю. Ничего. Только то, что у него гетерохромия. Великолепный гипнотический взгляд двух разных глаз. Синий – как холодный океан, и карий, немного желтоватый – как сердце самой пустыни.

Прислушиваюсь внимательнее. Шаги отдаляются, потом затихают совсем. Но я уже уловила ритм: три шага вперёд, пауза, два назад, снова пауза. Словно кто-то вышагивает пост, как часовой.

"Охрана, – решаю про себя."

Но зачем? Зачем мне охрана?

Закрываю глаза и стараюсь вспомнить хоть что-то. Хоть крупицу. Повторяю алфавит, надеясь, что всплывёт какая-то буква, и я вспомню знакомое имя, фамилию или название улицы. Но ничего. Глухо.

В отчаянии сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони – боль должна помочь сосредоточиться. Но и это не срабатывает. Только пульсация в висках становится сильнее, а в горле встаёт ком.

"Спокойно", – мысленно приказываю себе. – "Паника – враг".

Наконец истерика отступает, и я потихоньку проваливаюсь в забытье.

Сон приходит не сразу – сначала какие-то обрывки, тени, неясные силуэты. Потом – звук. Чёткий, настойчивый. Тик-так, тик-так… Часы. Те самые, с маятником, что висят на стене. Их ритм проникает в сознание, задаёт какой-то странный темп.

Во сне я иду по длинному коридору. Стены – белые, безликие. Ни картин, ни дверей – только бесконечная белизна. Я иду, иду, иду… И вдруг вижу впереди тёмный проём. Подхожу ближе – это зеркало. Большое, в резной раме.

Смотрю в него – и вижу не себя. Вижу девушку с испуганными глазами, но её лицо размыто, как будто кто-то стёр черты ластиком. Она открывает рот, будто хочет что-то сказать, но звука нет. Только безмолвный крик.

Она поднимает руку и указывает куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь – там дверь. Обычная деревянная дверь с латунной ручкой. На ней – цифра «25».

Просыпаюсь резко, задыхаясь. Сердце колотится так, будто я только что пробежала километр. Дышу тяжело, глубоко, пытаюсь прийти в себя.

Иду к окну. За окном – сад. Аккуратно подстриженные кусты, дорожка, ведущая к беседке. В беседке кто-то сидит. Приглядываюсь – это мужчина, назвавший себя моим мужем. Он разговаривает с мужчиной в тёмном костюме. Тот кивает, достаёт папку, передаёт ему. Муж листает бумаги, хмурится.

Голова гудит, будто в ней запустили какой-то механический механизм – шестерёнки крутятся, скрипят, но не могут зацепиться друг за друга. Виски пульсируют в такт шагам охранника за дверью – три вперёд, пауза, два назад. Всё вокруг словно сговорилось давить на меня: и этот гул в голове, и монотонный ритм, и моё собственное тело.

Снова возвращаюсь в кровать. Закрываю глаза, отпускаю тревоги, перестаю цепляться за обрывки воспоминаний. И наконец засыпаю – без снов, без метаний, в полной тишине разума. Сон накрывает меня, как тяжёлое одеяло, и я остаюсь под ним до самого утра.

Глава 5. Чужой

Аделина.

Открываю глаза, пробуждённая ужасной головной болью. Виски сжимает так, что создаётся впечатление, что меня засунули под пресс. Череп гудит, будто подключённый к трансформаторной будке. Затылок пульсирует острыми волнами. В горле – пустыня.

С трудом приподнимаюсь на локтях. Комната плывёт перед глазами, стены покачиваются, словно корабль в шторм. Моргаю несколько раз – постепенно очертания предметов становятся чётче.

"Сколько я проспала? – пытаюсь сориентироваться во времени. – Сутки? Больше?"

Опускаю ноги на пол. Ступни касаются холодного паркета – это хоть немного приводит в чувство. Делаю несколько глубоких вдохов. Воздух пахнет влажной землёй и чем-то металлическим – возможно, это запах моего собственного страха.

– Ты проспала двое суток. – Вздрагиваю, поворачиваясь к двери.

Высокий мужчина стоит на пороге, будто воплощение тёмной загадки. Его фигура словно вырезана из тени – широкие плечи, узкие бёдра, движения плавные, но в них чувствуется скрытая сила. Чёрная кожаная куртка облегает торс, подчёркивая рельеф мышц, а рукава небрежно закатаны, обнажая предплечье с татуировкой – сложным орнаментом, в котором переплетаются геометрические узоры и цветочные мотивы.

Его лицо – контраст между жёсткостью и необъяснимой уязвимостью. Короткая тёмная щетина обрамляет губы, придавая облику брутальности, а аккуратная стрижка подчёркивает высокий лоб. Глаза… Они завораживают. Разные, притягательные, с искрой, которая то ли угрожает, то ли манит. Взгляд цепкий, изучающий, будто он читает мои мысли, проникает в самые потаённые уголки души.

На шее – тонкая цепочка с подвеской в виде полумесяца. Этот аксессуар неожиданно смягчает его образ, добавляя нотку мистики. Руки крупные, с длинными пальцами, которые сейчас расслабленно опущены вдоль тела, но я чувствую: в любой момент он может стать молниеносным, как хищник.

Поза расслабленная, но в ней есть нечто напряжённое – как у зверя, который наблюдает за добычей, но ещё не решил, нападать или нет. Он не спешит входить в комнату, словно даёт мне время привыкнуть к его присутствию, но я ощущаю: он контролирует ситуацию полностью.

От него веет холодом и властью, но в этом холоде есть что-то притягательное. Что-то, что заставляет моё сердце биться чаще, а ладони – слегка вспотеть. Я не могу понять, боюсь ли я его… или меня влечёт к нему вопреки амнезии.

– Двое суток? – Прочищаю горло. – Ощущение такое, будто всего пару часов.

Он слегка приподнимает бровь, будто оценивает мою реакцию. Его губы искривляются в полуулыбке – не тёплой, не дружелюбной, а скорее хищной, как у кота, который играет с мышью перед тем, как проглотить.

– Время здесь течёт иначе, – произносит низким голосом, от которого по спине пробегает мороз. – Ты почти не реагировала на внешние раздражители. Врачи говорили, это хороший знак – организм восстанавливается. Но меня… это беспокоило.

Его взгляд скользит по моему лицу, будто сканирует, ищет ответы на невысказанные вопросы. Я невольно отвожу глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам.

– Твоё имя... – Выдыхаю, стараясь встать. Стягиваю с кровати плед и заворачиваюсь в него, словно в лаваш. – Я его не помню, прости... Я и своё-то принять пока не могу.

– Влас. – Прерывает. – Меня зовут Влас. Придётся с тобой начинать с начала. – Лёгкая ухмылка, которая почему-то вызывает липкий ужас.

– Влас... – Повторяю, пробуя его имя на вкус. В нём столько холода, сколько в январском ветре, пронзающем до костей. И в то же время – некая первобытная сила, будто этот звук несёт в себе приказ, который невозможно ослушаться.

Он наблюдает за мной, не скрывая интереса. Его глаза – как тёмная бездна, в которой тонут все попытки разобраться в происходящем. Я чувствую себя лабораторной мышью, которую изучают под микроскопом: внимательно, хладнокровно, без тени сочувствия.

– Ты удивительная, – произносит наконец, и в его голосе слышится нечто среднее между восхищением и угрозой. – Большинство людей, потеряв память, впадают в панику. А ты… ты словно скользишь по поверхности, не желая погружаться в глубину своего состояния.

Я сжимаю плед крепче, будто это моя единственная защита в этом чужом мире.

– А что, надо паниковать? – отвечаю с напускной бравадой, хотя внутри всё дрожит. – Я пока даже не понимаю, чего бояться. Может, я была королевой, а может – преступницей. Или… просто обычной женщиной, которая случайно оказалась не в том месте и не в то время.

Влас наклоняет голову, изучая мою реакцию. Его поза расслаблена, но я чувствую: он всегда готов к действию.

– Ты не была ни королевой, ни преступницей, – произносит медленно, будто взвешивая каждое слово. – Но ты точно не была обычной.

– Расскажи мне, – требую, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Расскажи всё. Кто я? Что со мной произошло?

Он делает шаг вперёд, и пространство вокруг нас будто сжимается. Тени на стенах становятся длиннее, воздух – тяжелее.

– Врач сказал, тебя нельзя погружать в воспоминания так быстро. Давай для начала вернём тебя в твою комнату. – Мягко пожимает плечами.

– А это...

– Нет. Это гостевая. Сразу нельзя было окунать тебя в твою среду. Это могло навредить. – Объясняет. – Идём.

Мы выходим в коридор, Влас идёт вперёд не оборачиваясь, а я следую за ним. Сейчас всё кажется более настоящим. Вазы с цветами, наши общие фотографии на стенах. Я всматриваюсь в снимки: мы с Власом смеёмся, обнимаемся, сидим у камина. Но лица кажутся незнакомыми, словно чужие маски. Я не чувствую ни радости, ни ностальгии – только холодную пустоту внутри.

Влас открывает дверь в комнату, которая, как он сказал, принадлежит мне. Интерьер в стиле модерн встречает меня спокойной, но выразительной эстетикой. Пространство выстроено на плавных линиях и асимметрии – ничего резкого, но и никакой нарочитой простоты. Как декорация для спектакля, в котором я не знаю своей роли.

В центре комнаты – большая кровать с высоким изголовьем, обитым бархатом глубокого изумрудного цвета. Рядом – низкий комод из тёмного дуба с глянцевой отделкой и бронзовой фурнитурой. Над ним висит зеркало в кованой раме, узор которой напоминает переплетение ветвей.

У окна – кресло с округлыми линиями спинки и подлокотников, обитое мягкой бежевой кожей. Рядом – торшер с абажуром из цветного стекла в технике Тиффани: переливы фиолетовых и бирюзовых оттенков создают на стенах причудливую игру света. На полу – небольшой ковёр с абстрактным растительным орнаментом в оттенках серого и терракоты.

На стенах – несколько картин в тонких рамах: неброские пейзажи с плавными линиями горизонта, акварельные наброски листьев. В углу – встроенный стеллаж с книгами и декоративными предметами: фарфоровая ваза с плавным изгибом, небольшая бронзовая скульптура, коллекция стеклянных шаров с вкраплениями перламутра.

– Это… моя комната? – спрашиваю, медленно оборачиваясь, пытаясь уловить хоть отголосок узнавания.

– Да, – кивает Влас. – Ты всегда говорила, что модерн даёт ощущение упорядоченной свободы. Никаких лишних деталей, но каждая вещь – как часть единого организма. Ты называла это "живой геометрией".

Я подхожу к окну, провожу рукой по подоконнику из полированного мрамора. Взгляд цепляется за небольшую фотографию в простой деревянной рамке: мы с Власом на фоне моря, я смеюсь, запрокинув голову, а он смотрит на меня так, будто во всём мире нет ничего важнее этого мгновения.

– Я правда это любила? – шепчу, всматриваясь в своё счастливое лицо. – Этот стиль, этот дом… тебя?

Влас делает шаг ко мне, его тень ложится на мрамор подоконника.

– Что значит любила? Ты любишь. Просто не помнишь.

Я оборачиваюсь к нему, всматриваюсь в лицо – в эти два разных глаза, которые раньше, видимо, умели меня завораживать. Синий – холодный, как зимнее море, и карий, с золотистыми крапинками, тёплый, почти домашний. Сейчас они оба смотрят на меня с какой-то затаённой болью.

– Как я могу знать, что люблю, если не чувствую этого? – спрашиваю тихо. – Если каждое твоё слово, каждый взгляд, каждая деталь этого дома – как чужой язык, который я не могу прочесть?

Влас опускает взгляд, проводит рукой по краю подоконника – медленно, будто ищет опору. Впервые он кажется не властным хозяином положения, а человеком, который тоже чего-то боится.

– Почувствуешь. Я заставлю тебя почувствовать это снова. – Касается меня. Впервые за это время он прикасается ко мне. Легонько, одними подушечками пальцев к щеке. Но меня прошибает таким ударом тока, что я чувствую разряд с головы и до пят. – Моя Аделина...

Глава 6. За чертой

Влас.

Нравится наблюдать за её растерянностью. За её паникой. За страхом. Я наслаждаюсь этим. Питаюсь.

Он скользит по её лицу, этот страх, – как тень от облака по траве: то сгущается, то рассеивается, но не уходит совсем. Аделина пытается держать себя в руках, сжимает пальцы, отводит взгляд, будто ищет опору в этих стенах, в мебели, в картинах. Но ничего не помогает. Она потеряна. И в этой потере – моя власть.

Я делаю шаг назад, даю ей пространство. Пусть дышит. Пусть пытается собрать себя по кусочкам. Её вопросы – острые, колючие – пока ещё не опасны. Она ещё не видит всей картины. Не понимает, что каждое её воспоминание – как ключ, который может открыть не только дверь к прошлому, но и к тому, что я так тщательно прячу.

– Я хочу есть. – Говорит тихо, оглядывая меня из под опущенных ресниц.

В её голосе – не каприз, а какая-то детская растерянность. Будто она и сама не ожидала, что скажет это. И теперь ждёт моей реакции, затаив дыхание.

– Дойдёшь до кухни, или сказать, чтобы тебе принесли? – Спрашиваю, получая огромное удовольствие от её лица. На нём целая гамма чувств. От растерянности до крохотного веселья.

– Дойду. – Булькает.

– Отлично, – киваю, стараясь не выдать внутреннего торжества. – Я провожу.

Она вскидывает голову, в глазах – настороженность.

– Хорошо. Идём.

Мы выходим в коридор. Аделина идёт чуть впереди, я – на два шага позади. Она оглядывается по сторонам, задерживает взгляд на картинах, на вазах с цветами, на дверных ручках. Каждый её взгляд, каждый поворот головы – попытка зацепиться за что-то знакомое.

– Красиво у нас… – бормочет, скорее себе, чем мне. – Или это не «у нас», а просто «здесь»? Я не помню.

– У нас, – мягко поправляю я. – Это наш дом. Ты сама выбирала эти картины. Говорила, что абстрактное искусство помогает тебе думать.

Она хмурится, проводит рукой по стене.

– Правда? Не чувствую никакой связи. Всё чужое.

Мы сворачиваем за угол. Перед нами длинная галерея с панорамными окнами. За ними – сад, подстриженные кусты, дорожка, ведущая к беседке.

На кухне я командую повару приготовить для моей новой гостьи что-нибудь особенное. А сам предлагаю Аделине устроиться за кухонным столом.

Она медленно подходит, садится, опирается локтями о стол, подпирает подбородок руками. Взгляд снова устремлён в сторону беседки.

Тем временем Антонио ставит перед ней тарелку с омлетом, украшенным микрозеленью, рядом – тосты, фрукты, стакан фреша. Аромат кофе заполняет пространство.

– Выглядит потрясающе, – шепчет, но не спешит брать вилку. – Но я не уверена, что смогу это съесть.

– Почему? – спрашиваю мягко.

– Потому что всё это… слишком идеально. Слишком продуманно. Как декорация. И я… я не знаю, вписываюсь ли в неё.

В её голосе – не каприз, а настоящая боль. Боль человека, потерявшего себя.

– Прекрати. – Жёстким тоном. – Переигрываешь, мышка. – Терпение моментально заканчивается. – Это всего лишь амнезия. Дом твой. Я твой. Что тебе ещё надо?

– Я. Мне нужна сама я. – Хмурит нос и берёт тост с тарелки. Откусывает. – Вкусно. Но... Я не уверена, люблю ли я это...

– Любишь. – Говорю уверенно. – Поверь мне.

– Я не могу верить незнакомому человеку. – Вздергивает подбородок.

– Я твой муж! – Уже рычу. Не думал, что девчонка сможет вывести меня из себя всего за один день полного сознания.

– Но я тебя не знаю. – Отвечает спокойно. – Всё, что было между нами, стёрлось. Я не люблю тебя. Не хочу быть с тобой. Не хочу находиться в этом доме. Я чувствую себя чужой.

– Иди в комнату, Аделина. – Встаю. – Сейчас же.

– Почему ты указываешь мне? – Брови съезжаются на переносице. – Если это мой дом, то я могу находиться там, где захочу. Разве нет? – Левая бровь выгибается в усмешке.

– У нас... Весьма другой уровень отношений. – Выдыхаю. – Жаль, что ты ничего не помнишь.

– Что значит другой? Я что, твоя половая тряпка?! – Вскрикивает, удивляя не только меня, но и Антонио.

– Что-то вроде того. – Пожимаю плечами. – Что-то вроде того...

– Тогда я тебя разочарую! – Фыркает, взмахивая волосами. – Если прошлая я целовала тебя в жопу, то нынешняя я может подставить тебе свою! – Глаза сверкают той самой искрой, что раньше горела в глазах её отца. – Если тебе что-то не нравится – можешь уходить! Или я... Я могу уйти.

– И куда ты пойдёшь? – Этот разговор начинает меня откровенно веселить. – Ты не помнишь, но я тебе скажу – ты сирота. У тебя нет ни дома, ни семьи. Никого, кроме меня. Я единственный родной человек в твоей жизни, Аделина.

– Был. – Поправляет уверенно. – Ты был единственным родным человеком. Теперь у меня нет никого. И знаешь... Я как-нибудь привыкну к этой мысли.

– Мышка... – Цежу сквозь зубы и одним рывком впечатываю её в себя. Вдыхаю запах её тела, какого-то хуя сводящий меня с ума. Чёрная смородина и мята. Летний холодный чай. – Не играй со мной. Я ведь могу и не быть хорошим мужем.

– Судя по тому, что я сегодня услышала – ты им никогда и не был. – Её не пугает моя близость. Она не дрожит от страха и не трепещет. И это, чёрт возьми, мне нравится.

– Прикуси язык, Аделина. – Жестко хватаю её за подбородок и заставляю заглянуть к себе в глаза. Воинственный взгляд, сшибающий напрочь все появившиеся чувства, кроме возбуждения.

Игра с ней будет тяжёлой. Утомительной. Сладкой. И мне она уже нравится. Ещё не финиш, но уже и не старт.

Она не отводит взгляда. Ни на секунду. В её глазах – ни тени страха, только вызов, чистый и неприкрытый. И это будит во мне что-то древнее, первобытное: смесь восхищения и ярости.

– Или что? – спрашивает тихо, но голос звенит, как натянутая струна. – Что ты сделаешь, Влас?

– Я тебя выпорю. – Улыбаюсь, чувствуя как всё моё нутро ликует от одной этой мысли. Мышка пришлась по вкусу коту. А это бывает очень редко.

– Ты... Что? – Её щёки краснеют, и зрачки впервые за это время смещаются на пол.

– Выпорю. – Повторяю, смакуя на языке удовольствие. – Ремнём. По твоей сладкой попке.

По помещению звенит пощёчина. Звук резкий, хлесткий – будто трещина в стекле, нарушающая хрупкое равновесие между нами.

Аделина отдёргивает руку, тяжело дышит. В глазах – не раскаяние, а чистая, незамутнённая ярость. Щека горит алым следом от удара, но она не опускает взгляда.

– Иди в свою комнату, Аделина. Иначе я сдержу слово. – После долгой паузы, повторяю. – Тебе нужно остыть. Травма сказалась на тебе больше, чем я того хотел.

– И слава Богу! – Фыркает и, развернувшись, уносится прочь из кухни.

Я поднимаюсь в свою комнату, раздеваясь по пути в ванную. Брюки, рубашка, трусы. Ступаю под холодные струи, но это не помогает. Всё тело горит от первобытного желания обладать. Такого не было давно. Очень давно. С тех самых пор, как она умерла.

Рука сама собой опускается к паху. Кисть сжимает окаменелый член, движется по направлению головки вверх, затем вниз, к изнывающим яйцам. Перед глазами – её лицо: ярость, вызов, блеск глаз, когда она ударила меня. Этот момент будто выжжен в сознании. И он уносит меня в самое пекло.