Текст книги "Бывшие. Кредит на любовь (СИ)"
Автор книги: Саша Девятова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
глава 31
Который час уже пытаюсь заснуть, но глаза ни в какую не закрываются. Неровные доски белёного потолка давят сверху вниз, сейчас бы встать и начать хоть что-то делать, но что? Два ночи, тётя Валя за стенкой уже спит, а у старушек сон чуткий, начну по дому ходить – разбужу. Нет. Пусть спит, ей важнее, я просто буду лежать, пока не срубит окончательно.
Вдруг в соседней комнате раздаётся громкий глухой стук. Я вскакиваю с постели, сердце тут же ускоряет ритм. Из комнаты Ильиничны слышен шорох и короткий, болезненный стон.
– Тёть Валь? С тобой всё в порядке? Можно я войду?
Открываю дверь, а она лежит на полу у кровати, пытается приподняться, но правая рука не слушается, скользит по половику. Лицо перекошено, уголок рта подёргивается. Глаза мутные, полные животного страха.
– Голова… Лёша… всё плывёт…
Адреналин ударяет в виски холодной, чистой волной. Мысли сбиваются в одну чёткую команду: не паниковать, действовать.
– Всё, тёть Валь, всё, я тут. Сейчас помогу.
Аккуратно, но быстро подхватываю её на руки. Она лёгкая, как пучок сухих прутьев. Укладываю снова на кровать, олову на подушку. Глаза закатываются.
– Не спи! Тёть Валь, смотри на меня! – команда звучит резко, почти грубо, Ильинична моргает, пытается сфокусироваться.
Руки сами набирают номер участкового фельдшера из Светлого. Ту самую Ирочку. Голос в трубке сонный.
– Скорую вызывать бесполезно, она сейчас из райцентра приезжает, значит ждать врачей минимум час-полтора. Я сейчас сама приеду, ждите, померю давление, если что укол поставлю.
– Едь. Быстро.
Вешаю трубку. Сижу рядом, держу холодную, сухую руку старушки в своей. Вторая, непослушная, дёргается. Слежу за дыханием. Оно хриплое, неровное. Каждая секунда растягивается в вечность. Память подбрасывает обрывки из прошлого: мама в больнице, я тогда не смог ей оплатить должное лечение, весь в долгах был, её последний хрип, как постоянное напоминание из того времени… Потом мама Дашки. Я думал, смогу спасти, оплачу операцию и залатаю чёрную дырку в душе, но нет... и здесь меня ждала неудача. Ильиничну я обязан спасти. Просто обязан, если не я, то кто?
Ирочка приезжает через двадцать минут – вечность. Быстро мерит давление. Цифры заставляют её присвистнуть.
– У неё криз. Микроинсульт, похоже. Укол сейчас сделаю, но в больницу надо обязательно, причём срочно. В город, в сосудистый центр. Там точно помогут, заодно пока лечат и глаза ей глянут, это же катаракта запущенная, могла из-за падения быть, не увидела, куда ступает.
Город. Та больница, где умерла моя мама. Нет. Нельзя. Могут тоже не спасти. Быстро набираю телефон из старых связей, мне тут же советуют лучший диагностический и реабилитационный центр, звоню, договариваюсь, что привезу больную сам.
– Ирина, готовь тётю Валю к перевозке. Я машину заведу.
Дорога в город – кошмар. Я гоню свою «буханку» по скользкой трассе, стараясь не трясти. Ильинична на откинутом заднем сиденье, Ирочка рядом с ней, мониторит состояние. В ушах – лишь рёв двигателя и собственное тяжёлое дыхание.
До нужного центра добираемся без особых проблем, ночь, в городе все дороги свободные. Со стороны входа к моей машине уже катят каталку санитары, грузим тётю Валю на больничный транспорт и везём внутрь, на стойке администратора заполняю все нужные документы, подписываюсь: «Вольский Алексей Николаевич… родственник…».
Ирочка, сделав всё что могла, уезжает обратно в село, я оплачиваю ей такси, не забыв поблагодарить за отзывчивость. Остаюсь один в белом, гулком коридоре. Ильиничну забрали на обследование. Нужно ждать. Сидеть не могу, начинаю мерить шагами короткий отрезок линолеума. Десять шагов туда. Десять обратно. В горле ком. Глаза сами ищут ту самую дверь в палату, где…
И тут я вижу её. Как? Что она делает здесь глубокой ночью? Неужели что-то случилось?
Дарья идёт по коридору в противоположном конце. В белом халате поверх обычной одежды. С планшетом в руках. Волосы убраны, лицо сосредоточенное, деловое.
Не могу оторвать от неё взгляда. Она – единственное, что сейчас для меня существует. Даша что-то говорит молодой медсестре, кивает, делает пометку.
Инстинкт кричит: отвернись, спрячься, исчезни. Но ноги отрываются от пола сами. Я делаю шаг вперёд, потом ещё. Горло сжимается, голос взрывается чужим хрипом:
– Дарья!
Звук режет гулкую тишину коридора. Несколько человек оборачиваются. Она замирает. Медленно, очень медленно поворачивает голову.
Наши взгляды встречаются. В её глазах нет шока. Нет ненависти. Сначала – просто узнавание, как будто увидела знакомую мебель. Потом – вопрос. Глубокий, бездонный вопрос.
Я не могу вымолвить ни слова. Просто стою, и, наверное, всё моё лицо – сплошная мольба. Мольба не о себе. О той, что сейчас за дверью.
Она смотрит на меня несколько секунд. Потом что-то говорит медсестре, та кивает и уходит. Даша поворачивается и идёт ко мне. Твёрдыми, ровными шагами. Не спеша. Не убегая.
Останавливается в двух шагах. Молчит. Ждёт.
– Привет...
Это слово вырывается отчаянным выдохом, я не знаю, что должен говорить дальше, да и захочет ли она меня слушать?
– Что-то случилось? – просто задаёт вопрос, без эмоций, абсолютно ровно, как робот.
– Ильинична… – выдавливаю я из пересохшего горла. – Моя соседка… та, с которой ты общалась, когда вещи мои привозила, помнишь? У неё инсульт… Я только её только привёз, ещё ничего не говорят, ты здесь работаешь?
Слова вылетают обрывками, бессвязно. Я запинаюсь, пытаюсь собрать мысли в кучу.
– Я заплачу сколько нужно, но мне очень важно, чтобы её спасли, райне важно... Я не знаю, к кому ещё можно обратиться. Прости. Прости, что окликнул.
Даша молча слушает. Её лицо не меняется. Потом она переводит взгляд на дверь отделения, где Ильинична, и обратно на меня. Она делает шаг вперёд, подходит к пластиковым стульям у стены и садится на один. Потом кивает на стул рядом. Жест ясен: «Садись. Говори».
Я опускаюсь рядом. Расстояние между нами – полметра. Кажется, будто оно раскалено докрасна. И я начинаю говорить. Всё подряд. Про сгоревший дом. Про то, как Ильинична ослепла, пока я сидел. Про работу в храме. Про её падение буквально час назад. Про свой страх, что она умрёт из-за моей нерасторопности, как моя мама, как её мама. Голос то хрипит, то срывается. Я не прошу прощения за прошлое. Я просто излагаю факты своего настоящего кошмара. Показываю ей дно, на котором нахожусь.
Она слушает. Не перебивает. Смотрит то на свои руки, то в стену напротив. Когда я заканчиваю, в коридоре воцаряется тишина, густая и тяжёлая.
Потом она говорит. Голос у неё ровный. Профессиональный.
– Ирина из Светлого права. Нужна комплексная помощь. Невролог, офтальмолог. Здесь это можно сделать. – Она делает небольшую паузу. – У меня тут… есть контакты. Я помогаю этому отделению. После мамы… – она не договаривает, но я понимаю. – Я поговорю с заведующим. Организуем консилиум. Операцию на глаза можно сделать в плановом порядке, после стабилизации состояния.
Она говорит дело. Чётко, по пунктам. И в конце добавляет:
– Одному тебе не справиться с уходом после больницы. Нужна будет сиделка, реабилитация. Я найду хорошего специалиста. Мы справимся.
Мы.
Слово повисает в воздухе между нами. Нежное и оглушительное, как взрыв. Оно не про «я помогу тебе». Оно про «мы справимся». Как команда. Как… как союзники.
Я замираю, не в силах пошевелиться. Смотрю на её профиль, на решительную линию губ, на тени усталости под глазами, которые теперь видны так близко. Всё, что я мог выжать из себя, – это хриплый шёпот:
– Спасибо.
Она кивает, встаёт.
– Подожди здесь. Я всё узнаю и вернусь.
И уходит по коридору, её шаги тихо отдаются в тишине. Я остаюсь сидеть на жёстком пластиковом стуле, и внутри меня бушует ураган из немыслимого облегчения, стыда и какой-то новой, щемящей, совершенно незнакомой надежды. Она не отвернулась. Она не плюнула. Она сказала «мы».
глава 32
«Мы справимся».
Эти слова вылетают сами, прежде чем мозг успевает их остановить. Я говорю их ровным, деловым тоном, будто обсуждаю смету на ремонт крыши в Светлом. Но внутри – полный, оглушительный хаос.
Увидеть его здесь, в этом коридоре… Это как получить удар тупым предметом в солнечное сплетение. Воздух застревает в лёгких. Но не от страха. Не от ненависти. От полной, абсолютной неожиданности. Зачем он здесь? Почему именно в этом центре? Что случилось?
Когда он крикнул моё имя, хрипло, отчаянно, я обернулась. И я увидела его лицо. Оно было другим. Стёртым. Усталым до самого дна. И в глазах – не требование, не манипуляция. Мольба. Такая голая и настоящая, что становится физически больно.
Алексей начинает говорить, я слушаю. Стою и слушаю, как этот мужчина, который когда-то мог одним взглядом сломить и купить, теперь спотыкается на каждом слове. «Ильинична… давление… глаза… почти слепая…». И на его словах, когда он произносит: «Боюсь опоздать… боюсь не спасти…», что-то обрывается и во мне.
Этот страх. Я знаю его на вкус. Горький, металлический, всепоглощающий. Страх не успеть. Не донести. Остаться один на один с тишиной, в которой больше никогда не будет голоса самого близкого человека.
Ненавижу ли я его? Нет, ненависти не осталось. Она выгорела дотла в те недели после мамы, оставив после себя холодный пепел и пустоту. Жалость? Нет. Жалость – это для слабых. А он не слабый. Он сломанный. И в этом разница.
Но когда он произносит «не спасти», я вдруг понимаю: я не могу этого допустить. Не ради него. Не ради той старушки за дверью, которую он, этот чудовищный эгоист, тащит на себе. Не из-за искреннего ужаса в его глазах, который я узнаю слишком хорошо. Ради самой себя – потому что, если я сейчас развернусь и уйду, я стану хуже, чем он когда-то был. Стану тем, кто проходит мимо чужой боли, потому что когда-то эту боль причинили тебе.
Я сажусь рядом и позволяю ему говорить. Слушаю про пепелище, про слепую старуху, про тот самый храм, где он колет дровa. Это его исповедь. И в ней нет попыток вызвать сочувствие. Только голая, неприкрытая правда о том, во что он превратился. В сторожа. В рабочую лошадь. В человека, который боится потерять последнее, что у него есть, – чужую бабушку.
Когда Алексей замолкает, полностью опустошённый, во мне включается чёткий, холодный, натренированный годами управления кризисами механизм. Невролог. Офтальмолог. Контакты. Заведующий. План. Я говорю ровно то, что говорила бы любому другому, кто попал в беду у стен моей больницы – больницы, которую я теперь знаю изнутри, как свои пять пальцев, в которую вложила столько денег и сил, чтобы хоть как-то искупить своё собственное «не успеть».
А потом с языка срывается это «мы».
Я встаю и ухожу, пока не передумала. Пока эта странная, тихая солидарность, возникшая на пепелище наших общих потерь, не испарилась под грузом прошлого.
В кабинете заведующего неврологией я уже другая. Дарья Сергеевна Царёва, попечитель. Говорю убедительно, ссылаюсь на благотворительные программы фонда, на важность случая. Договариваюсь о срочном консилиуме, о полном обследовании, о дальнейшем включении в план высокотехнологичной операции по поводу катаракты. Всё решается за двадцать минут. Деньги и связи правят миром. Горькая ирония, которую мы с ним когда-то поняли с противоположных сторон.
Возвращаюсь в коридор. Он сидит там же, сгорбившись, уставившись в пол. Когда подхожу, он поднимает голову. В его взгляде – ожидание приговора.
– Всё устроено, – говорю я коротко. – Её переведут в палату, проведут все обследования. За операцией на глаза очередь, но сейчас главное не это, главное – её стабилизировать и сделать всё возможное, чтобы она вернулась к обычной жизни с минимальными потерями.
Он молча кивает. Потом поднимается. Кажется, он хочет что-то сказать, но слова застревают.
– Спасибо, – наконец выдавливает он. – Я… я всё оплачу. Сколько скажешь.
– Не надо, – отвечаю я автоматически, его деньги для меня давно перестали быть просто деньгами, они были орудием, потом бременем, а теперь… просто цифры, которые могут принести пользу здесь и сейчас. – Это покрывает программа фонда.
Он снова кивает, отводит взгляд. Неловкость висит между нами плотной завесой.
– Я буду навещать её, – говорю я, чтобы прервать тягостное молчание. – Контролировать процесс. Тебе… тебе нужно будет место в городе, чтобы быть рядом? – вопрос вырывается против моей воли, но логистика есть логистика.
– Нет. Я в Заозёрье. Если нужно будет, на машине доберусь. Не беспокойся.
– Хорошо, – говорю я. – Я свяжусь с тобой завтра, сообщу подробности.
Разворачиваюсь, чтобы уйти. Сделать хоть шаг назад к привычным, безопасным границам.
– Даш.
Его голос останавливает меня. Тихий, но чёткий.
– Да?
– Я… рад, что ты нашла своё дело. Здесь. Это правильно.
Он говорит не о больнице. Он говорит о моём спасении. Так же, как я только что увидела его спасение в колке дров и заботе о старухе.
Я не оборачиваюсь. Просто киваю, понимая, что он видит.
– Я тоже, – тихо говорю в пространство перед собой. – Рада, что ты нашёл своё.
И ухожу. Быстро. Пока не сломалась эта хрупкая, новая конструкция из тихого перемирия и общего горя. Пока не задала себе главный вопрос: а что, если это «мы справимся» – не про одну только Ильиничну?
глава 33
(спустя неделю)
Она пролетает как один спрессованный, лихорадочный день. Я живу на трассе между Заозёрьем и городом. «Буханка» уже привыкла к ежедневному маршруту. Каждый день я захожу в больничную палату, сажусь у кровати Ильиничны. Она молчит, бо́льшую часть времени спит или смотрит в одну точку мутными глазами. Я кормлю её с ложки, когда её руки трясутся. Держу её ладонь – сухую, холодную, всю в морщинках. Говорю ни о чём: про погоду, про то, что сруб уже поставил, теперь нужно крышу поднимать. Она кивает не понимая. Но, кажется, ей просто важно слышать голос.
Даша появляется чётко, как по расписанию. Раз в день. Приходит не с пустыми руками – то с бумагами для врачей, то с какими-то анализами, которые она «ускорила». Мы почти не разговариваем. Обмениваемся парой фраз над головой Ильиничны: «Завтра консилиум», «Офтальмолог свободен в четверг». Она – холодный, эффективный менеджер для спасения. Я молчаливая тень у кровати. Но в этом есть странный, вынужденный ритм. Мы работаем на один результат.
Однажды вечером, Ильинична вдруг хватает меня за рукав, с глазами, полными мольбы.
– Лёшенька, найди моего Витю, привези, сына увидеть хочу, прошу тебя.
Голос у неё слабый, но упрямый. Киваю. Выхожу в коридор, чтобы не дышать на неё. Даша как раз идёт мимо, заканчивая очередной телефонный разговор.
– Надо её сына найти. Привезти, – говорю я, глядя в пол.
– Адрес есть? Телефон?
– Есть.
– Я позвоню.
– Нет, – резко поднимаю голову. – Я сам. Но… пожалуйста, поедем со мной. Чтобы он понял серьёзность.
Она смотрит на меня секунду, потом коротко кивает. Никаких лишних вопросов.
На следующий день мы едем в городскую квартиру Виктора. Я за рулём, она молчит рядом, смотрит в окно. Чувствую её присутствие кожей – тихое, плотное, добавляющее веса каждому моему слову. Виктор открывает дверь – растерянный, немытый, от него несёт вчерашним перегаром. Я не даю ему опомниться.
– Твоя мать в больнице и хочет тебя видеть, у неё инсульт, сейчас уже лучше, но планируется операция. Будешь помогать – приезжай, навещай. Не будешь – я найму сиделку, но ты тогда даже не звони. Выбирай.
Даша стоит позади, чуть в стороне. Молчит. Но её вид – дорогая одежда, прямой взгляд, – работает как молчаливое усиление моих слов. Виктор мнётся, бормочет про работу, но в его глазах читается испуг. В конце концов, он сдаётся. Соглашается.
Наступает день операции.
Я не сплю всю ночь перед ней. Сижу в больничном холле, сжимаю и разжимаю кулаки. Даша появляется на рассвете. Не говорит ничего, просто садится на стул в другом конце зала. Мы ждём молча. Вместе, но раздельно.
Операция длится два часа. Выходит врач, улыбается. «Всё прошло отлично. Зрение вернётся почти полностью». У меня подкашиваются ноги. Отвожу взгляд, чтобы она не видела, как у меня на мгновение всё плывёт перед глазами.
Через сутки с Ильиничны снимают повязку. Она плачет, щурится, протягивает руку, чтобы потрогать моё лицо.
– Лёшенька… вижу тебя, родной…
Потом её взгляд падает на Виктора, жмущегося в углу. «И Витьку вижу», – шепчет она. Сын смущённо улыбается, отворачивается к окну.
Я не отпускаю Виктора. Заставляю его остаться, вожу в кафетерий, почти силой заставляю купить матери новый тёплый халат в больничном киоске.
– Ты ей сын, – говорю я ему тихо, но так, что во рту пересыхает. – Веди себя как сын. Хотя бы сейчас.
Он кивает, уже не споря. Я чувствую на себе взгляд. Оборачиваюсь. Даша стоит в дальнем конце коридора, прислонившись к стене. Наши взгляды встречаются на секунду. Она не улыбается. Просто смотрит. А потом очень медленно, почти незаметно, кивает. Один раз. Как будто говорит: «Да. Именно так».
(две недели спустя)
Ильиничну выписывают. Она снова шутит, ругает меня за небритость, сама читает вывески в коридоре, пусть и крупные. Сын, под моим неусыпным давлением и, кажется, проснувшейся совестью, забирает её к себе в город «погостить на месяц». Я лично гружу её узелок в его жигули, сую ему в карман пачку денег.
– Это на витамины. На хорошую еду. Если захочет – вези обратно в деревню, я смогу о ней позаботиться. Но раз в две недельки – ты у неё. Понял? Как настоящий сын, без напоминаний.
Виктор кивает, уже без возражений. Машина трогается. Ильинична машет мне в окошко. Я стою и смотрю, пока она не скроется за поворотом.
И тогда напряжение, копившееся все эти недели, спадает. Разом. Плечи гудят, спина ноет. Я провожу ладонью по лицу. Чувствую себя выжатым, пустым и… спокойным. Сделал, что смог.
Слышу шаги. Оборачиваюсь. Даша. Она подходит, останавливается в паре шагов. В руках у неё папка – видимо, только что подписала какие-то свои бумаги.
– Всё? – спрашивает она.
– Всё, – отвечаю я. Голос звучит сипло. – Справились.
Стоим так. Ветер вьюжит под ногами. Между нами – неловкость, но уже не та, колючая. Какая-то другая. Тихая. После всего, что прошли бок о бок эти недели.
– Отвезти тебя? – киваю на свою «буханку».
– У меня своя тут, – она указывает взглядом на тёмный внедорожник.
Киваю. Пауза тянется. Но она не давит.
– Спасибо, – говорю я наконец.
И в это слово вкладываю всё. За то, что не бросила тогда в коридоре. За каждую решённую проблему. За её молчаливую поддержку, когда я давил на Виктора. За то, что позволила нам быть «мы», пусть и в этом одном, чудовищно трудном деле.
– Не за что, – отвечает она. И по тому, как она это говорит, я понимаю: это не отмахнуться. Это значит: «я сделала это не ради тебя. Я сделала это, потому что это было нужно сделать. И точка».
Она поворачивается, делает шаг к своей машине. Потом оборачивается.
– Дом восстанавливаешь?
– Да. Сруб уже стоит. Крыть буду.
– Если понадобится помощь с материалами… – она не договаривает.
– Справлюсь, – говорю я, не отказываюсь, просто констатирую факт и добавляю, – но спасибо за предложение.
Она кивает. Садится в машину, заводит двигатель. Я отхожу к своему уазику, сажусь за руль, но не завожу. Смотрю, как её внедорожник плавно выезжает с парковки и скрывается в потоке машин.
Справлюсь. Да. Но теперь это слово звучит по-другому. Не как угроза самому себе. Не как приговор одиночеству. А просто как констатация: я буду делать то, что должен. И где-то там, на другой дороге, едет человек, который это понимает. Может, даже уважает. И этого… этого уже больше, чем я когда-либо мог надеяться заслужить.
эпилог
Ветер на городском кладбище гудит по-иному. Он не поёт в соснах, а бьётся о мраморные стелы, свистит в ажурных оградах, гонит по асфальтовым дорожкам пыль и прошлогодний мусор. Весна здесь пахнет выхлопами с ближайшей трассы и сыростью бетона. Я прихожу сюда каждое воскресенье. Это правило.
Сегодня ветер злой, порывистый. Он задувает под полы моего тонкого весеннего пальто, норовит сорвать с головы платок. Я стою у маминой плиты из чёрного гранита, стараясь не думать, просто смотрю на её улыбку под стеклом. Рядом, в вазоне, стоят пожухлые ярко-оранжевые герберы. Не мои. Я знаю чьи. Они появляются здесь каждую неделю, как часы. Сначала я хотела их выбросить. Но не смогла. Теперь они часть пейзажа. Немой, упрямый знак памяти, которая не просит ничего взамен.
Слышу шаги. Твёрдые, размеренные, по асфальту. Не оборачиваюсь. Я знаю, кто это. Алексей.
Шаги замирают в шаге позади. Слышу лёгкий шелест, он ставит в вазон новый, яркий букет. Только потом раздаётся его голос, приглушённый ветром:
– Здравствуй, Даш.
Киваю, не поворачивая головы. Не могу оторвать взгляд от маминых глаз на фото.
– Здравствуй, – выдавливаю из себя с напряжением, голос срывается.
Молчим. Ветер находит щель у горла, забирается под плащ, ледяными пальцами сжимает плечи. Я чувствую, как начинаю дрожать – мелко, предательски, зубы стучат. Заметит ли он? Слышу за спиной тихий звук – расстёгивается молния. Боковым зрением вижу, как он снимает кожаную куртку. Не рабочую бушлатку, а добротную, чёрную, с тёплым подкладом. Ту самую, в которой когда-то приходил в банк, пахнущий деньгами и властью. Теперь от неё пахнет только им – кожей, свежим воздухом, сдержанной мужской силой.
Лёша не спрашивает. Не предлагает. Просто накидывает её мне на плечи. Тяжёлая, тёплая, невероятно чужая и в то же время до боли знакомая тяжесть обволакивает меня. Запах – его запах, чистый, резкий, без примеси алкоголя или лжи, – ударяет в голову. Я замираю. Инстинкт кричит отстраниться. Но тело, измученное холодом и одиночеством этого места, цепенеет в этом тепле. Я позволяю. Пальцы сами сжимают прохладную кожу изнутри.
И тогда он делает шаг вперёд, встаёт сзади, вплотную. Его руки, осторожные и твёрдые, касаются моих плеч поверх толстой кожи. А потом – он просто обнимает меня. Не порывисто. Не как любовник. Как щит. Как укрытие. Прижимает мою спину к своей груди, принимая на себя основной удар ветра, который теперь бьёт только в него.
Всё внутри обрывается. Вой ветра, шум города за оградой, стук собственного сердца – всё тонет в гуле крови в висках. Его дыхание ровное и тёплое у меня над головой. Его руки держат уверенно, но без силы, давая понять: держу, но не удерживаю. Его куртка, пахнущая им, греет лучше любого камина.
Слёзы, копившиеся бог знает сколько, подступают комом. Не от горя. От этого внезапного, невыносимого тепла после ледяного одиночества. От понимания, что тебя видят не просто так – видят твою боль, твой холод и… укрывают. И самое страшное – что делает это тот, от кого ты ждала только новых ран.
Мы стоим так. Время растворяется в порывах ветра. Я плачу. Беззвучно. Слёзы текут по щекам, оставляя солёные дорожки на кожаном воротнике. Он чувствует это. Его руки чуть крепче сжимают мои плечи, просто подтверждая: «Я здесь. Я держу. Держись и ты».
Алексей шевелится первым. Не отпускает, а медленно, с бесконечной бережностью, ослабляет объятие. Я делаю шаг вперёд, выходя из кольца его рук, но не сбрасывая кожаную тяжесть с плеч. Поворачиваюсь к нему. Лицо мокрое, макияж размазанный. Мне всё равно.
Он смотрит. Никакого триумфа. Никакой жалости. Только та же усталая, бездонная ясность, что поселилась в его глазах за эти месяцы. И полное, абсолютное понимание.
– Спасибо, – говорю я. – За герберы. За тепло. За тишину.
Он молча кивает. Его взгляд скользит на мамину фотографию.
– Она бы не хотела, чтобы ты здесь замёрзла, – говорит он тихо, просто называя вещи своими именами.
– Знаю.
Вольский наклоняется, поправляет яркие лепестки гербер в вазоне, которые ветер уже пытался помять. Потом выпрямляется.
– Я пойду, – говорит он, оставляя мне пространство и выбор.
Киваю ему в ответ.
– Пока.
Он разворачивается и идёт по асфальтовой дорожке, оставляя меня в своей куртке, с его запахом, с его теплом, прижатым к груди. Я смотрю ему вслед. Он не оборачивается. Но и не ускоряет шаг, не бежит прочь. Он просто идёт. К выходу. К своей новой, трудной, одинокой жизни, в которой отныне будет знать – где-то на ветреном городском кладбище есть женщина в его куртке, которая приняла его тепло, не оттолкнув рук.
А я остаюсь. Стою, пока ветер не выдохнется, уступая место вечерней сырой прохладе. Потом аккуратно снимаю кожаную куртку. Она тяжёлая, живая в руках. Сворачиваю её, прижимаю к себе. Беру свои увядшие розы и кладу их рядом с его огненными герберами. Два букета. От двух людей, которых жизнь разбила вдребезги, а тихая, упрямая память собрала здесь, у одного камня.
Выхожу за ворота кладбища. В кармане плаща – ключи от пустой квартиры. Кожаная куртка лежит на пассажирском сиденье, как живое напоминание. Она тяжёлая, чужая и бесконечно важная. Запах из подкладки – его запах – заполняет салон. И я уже знаю. Я встречу его завтра.
Уже завтра.
Я еду домой, а наутро возвращаюсь в Светлое. Сердце стучит где-то в горле, но это не страх. Это решимость, ясная и холодная, как весенний ветер.
Нахожу его у сарая за храмом. Он рубит дрова. Каждый удар топора – точный, мощный, отдающийся в тихом воздухе. Он не слышит, как подъезжаю. Останавливаюсь в десяти шагах, беру его куртку и выхожу из машины.
Алексей словно чувствует моё присутствие, оборачивается. Топор замирает в воздухе. В его глазах – не удивление. Вопрос. Тихий, без слов.
Я подхожу ближе, протягиваю куртку.
– Твоё.
Он медленно опускает топор, упирается обухом в землю. Смотрит то на куртку, то на моё лицо. На следы вчерашних слёз, которые уже не скрыть. Берёт её. Пальцы слегка касаются моих.
– Спасибо, что привезла.
Мы стоим так, в звенящей тишине, нарушаемой только нашим дыханием. И я понимаю, что не могу просто развернуться и уехать. Что-то держит меня здесь, на этом куске утоптанной земли перед ним.
– Она… она согрела, – говорю я, и голос звучит неуверенно. – Вчера.
Он кивает. Потом его взгляд падает на куртку в его руках, и он делает нечто неожиданное. Он не надевает её. Он просто перебрасывает её через плечо. И делает шаг ко мне.
Я не отступаю.
Его руки снова находят мои плечи – теперь уже без толстой кожи между нами. И он снова обнимает меня. Так же, как вчера – крепко, без всякого умысла, закрывая от всего мира. Я прижимаюсь лбом к его груди, к простой хлопковой футболке, пахнущей деревом и трудом. И снова плачу. Тихо. От облегчения. Оттого, что мне не пришлось просить. Оттого, что он просто понял и обнял.
Я чувствую, как его губы касаются моей макушки. Легко, почти невесомо. Как печать. Как благословение. И его голос, глухой, идущий из самой груди:
– Для меня это… самое дорогое сейчас.
В этих словах нет страсти. Есть смиренная, потрясающая благодарность. За то, что я здесь. За то, что приняла. За то, что вернулась.
Мы стоим так, пока слёзы не высохнут сами собой. Пока сердце не перестанет бешено колотиться, уступая место странному, глубокому покою.
Я отрываюсь от его груди, смотрю ему в глаза. В них нет былой ярости, нет ледяной маски. Только усталая, выстраданная ясность и та же самая, едва зародившаяся надежда, что живёт теперь и во мне.
– Я… мне пора, – говорю я.
– Хорошо, иди.
– Но я… я могу вернуться. Вечером. Если… если пригласишь.
Он не улыбается. Но уголки его глаз чуть смягчаются.
– Приезжай, всегда рад тебе, – отвечает он тихо, – очень буду ждать.
Я киваю. Это не обещание. Это договорённость. Самая честная из всех возможных.
Разворачиваюсь и иду к машине. Не оглядываюсь. Но чувствую его взгляд на своей спине. Не тяжёлый. Провожающий.
Сажусь за руль, завожу двигатель. В зеркале заднего вида вижу, как он стоит на том же месте, с топором в одной руке и своей кожанкой, перекинутой через плечо. Он поднимает свободную руку. Короткий, скупой жест. Не «прощай». «До встречи».
И я уезжаю. Не с пустотой внутри. А с теплом у самого сердца. С тяжёлым, живым ощущением его горячих ладоней на моих плечах. И с ясным знанием дороги, которая теперь ведёт не в прошлое и не в никуда. Она ведёт сюда. К топору, вонзённому в чурбак. К плите, на которой будет греться чайник. К тишине, которую больше не нужно бояться. К человеку, который наконец-то стал просто человеком. Рядом.
