Текст книги "Бывшие. Кредит на любовь (СИ)"

Автор книги: Саша Девятова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

глава 27

Утром чуть свет, отправляемся в Светлое. Тётя Валя держится за мой локоть, кутаясь в пуховый платок, спотыкается, видит совсем плохо.

– Сначала в амбулаторию заглянем, – рассказываю я ей, – нужно у Ирочки расспросить про твой диагноз. Чтобы понимать, как тебя лечить, хорошо?

Старушка кивает, кажется, что сейчас для неё это не главное, а главное то, что рядом я и сам принимаю решения. Не хватало ей этого, простого человеческого отношения. Куда Витёк смотрит? Мать же.

По грунтовке доходим до ровной сельской дороги, теперь ей идти легче, она что-то мне рассказывает про свою жизнь, а я думаю о том, что нужно срочно приобрести какое-нибудь транспортное средство для удобства передвижения.

В амбулатории очередь. Сажаю Ильиничну на лавку в коридоре, сам иду искать эту Ирочку. Нахожу. Молодая фельдшер с усталым, но добрым лицом.

– Валентина Ильинична? Да, она у нас на учёте. Гипертония и катаракта в запущенной стадии. Говорили ей в райцентр, на операцию, хотели направление дать. А она отказывается. Боится. Я выписала ей поддерживающие капли, говорит что капает, но я, если честно, сомневаюсь. Зрение, Алексей… оно уже не вернётся. Можно только не дать совсем ослепнуть. Хоть что-то сохранить. И нервничать бы ей поменьше. Сдала старушка после того пожалра, сильно сдала.

Внутри всё каменеет. Киваю, благодарю. Возвращаюсь к Ильиничне, беру её под руку.

– Всё, тёть Валь. Теперь в храм.

Старушка улыбается, облегчённо вздыхает. Ей главное внимание.

Идём к храму. И я замечаю явные перемены. Храм в Светлом я помнил обшарпанным: покосившаяся ограда, ржавая кровля на сторожке. Теперь же – новый, тёмный забор из крепкого штакетника, свежий шифер на хозяйственных постройках. Выглядит… ухоженно. Небогато, но с любовью.

Входим во двор. Чистота, порядок. Даже зимой чувствуется рука, которая не даёт месту запустеть. Ильинична крестится на купола, шепчет молитву. Веду её внутрь, чтобы отогреться.

В храме тепло, пахнет воском, ладаном и старой древесиной. А ещё чем-то новым. Словно свежей краской, лаком. Взгляд падает на икону в центре. Большую, в резном киоте, явно новую. Лик Богородицы не суровый, а удивительно мягкий, печальный и добрый. От неё веет таким покоем, что на миг перехватывает дыхание. Дорогая работа. Очень дорогая.

За свечным ящиком никого. Решаем подождать, спешить нам некуда. Сажаю Ильиничну на скамью, сам стою, разглядывая обновления. Кто-то вложил сюда не только деньги, но и душу. Богатый паломник или местный меценат? Усмехаюсь про себя, не один я хочу душу очистить в святом месте, желающих в этом мире немало видимо.

Из алтаря выходит настоятель – отец Симеон. Такой же, как в памяти: борода, спокойные глаза, простая ряса. Он сразу видит нас, подходит.

– Здравствуйте, батюшка! – тётя Валя тут же поднимается с лавки, но он кладёт ей руку на плечо, оставляя сидеть.

Отец Симеон статный, силой от него веет, и не только физической. Как подошёл к нам, так словно спокойствием накрыло, всё мирское стало казаться не таким уж и важным. Рассказываю ему про Ильиничну, что привёл старушку помолиться, спрашиваю об изменениях в храме. Батюшка не скрывается.

– Душа заблудшая здесь пристанище нашла, – отвечает не прямо, но смысл понятен, – помогает храму, и самой себе легче делает. Ты же тоже не просто так сюда пришёл? Ноша тебе плечи гнёт. Расскажешь?

Отходим вместе от тёти Вали как раз к новой иконе Богородицы. Как на духу выкладываю свою жизнь. Здесь словно легче признавать свои ошибки, легче открывать их другому, чувствую, что не осудит. Отец Симеон слушает внимательно, не перебивая, и только когда я заканчиваю свой рассказ, медленно подносит руку к своей бороде и проводит по ней сверху вниз.

– Бог милостивый, Алексий, – как заключение слышится из уст священника. – Молись и будешь прощён. Не закрывай сердце, помогай, тем, кто нуждается, всё зачтётся.

– Можно мне при храме работу какую-нибудь? Мне платы не нужно, я руки хочу занять благим делом. Поможете, батюшка?

Симеон задумывается, и впервые за всё время, пока мы стоим у образов, я вижу слабую одобряющую улыбку.

– Работы в храме хватает, руки рабочие никогда лишними не будут. Приходи завтра после утренней службы, обеспечу трудом на благое дело. Хороший ты человек, Алексий. Помогу, в стороне не останусь. Но и ты не бросай, то, что начал, если выбираешь светлый путь, следуй ему до конца. В тёмное всегда легче дорога, отмывать грязь сложнее. Не ропщи, когда трудно будет. Бога в сердце держи, он всегда поможет. Благословляю тебя, иди с миром.

После долгого разговора с батюшкой, словно камень с души свалился. Я и так понимал, что возвращаться к старому не хочу, а сейчас так вообще смысл в этом увидел. Хватит куролесить, буду в храме работать, дом матери поднимать и тёте Вале помогать. Дальше пусть будет как будет.

Выходим со старушкой на улицу, ветер поутих, колючие снежинки просто медленно падают на землю. Веду тётю Валю под руку, одновременно ищу в телефоне подходящий авто для деревенского бездорожья. Пока доходим до дома, у меня уже есть несколько вариантов, теперь нужно всех прозвонить, съездить на осмотр машины и определиться окончательно.

На выходе из Светлого заходим в сельский магазин, чтобы купить продуктов, и в небольшой очереди к прилавку я вижу её...

глава 28

Сначала кажется, что это обман зрения, галлюцинация от усталости, но нет. Она стоит спиной, выбирает бутылку воды в холодильнике-витрине. Тонкая шея, знакомый изгиб плеча под простым пальто, светлые волосы, собранные в небрежный хвост.

Всё внутри резко обрывается. Сердце замирает, потом начинает биться с такой силой, что слышу стук в висках. Кровь отливает от лица, руки холодеют. Ильинична что-то говорит мне, но звук доносится как из-под воды.

Это она. Даша. Не может быть, но это она.

Она поворачивается с бутылкой в руке. Её взгляд скользит по прилавку, по полкам, и на секунду задерживается на мне. В глазах сначала ничего. Простое отсутствие узнавания. Потом короткая, молниеносная вспышка. Шок. Не испуг, не ненависть. Чистый, неотфильтрованный шок. Она замирает, пальцы сжимаются вокруг пластиковой бутылки так, что она хрустит.

Мы смотрим друг на друга через три метра и четыре года ада. Воздух в душном магазине становится густым, как сироп. Я не могу пошевелиться. Не могу отвести взгляд. Вижу каждую деталь: тень под её глазами, чуть поблёкшую помаду на губах, простые джинсы и поношенные сапоги. Она выглядит… обычной. И от этого – ещё более чужой и недосягаемой.

Ильинична, кажется, что-то чувствует. Она дёргает меня за рукав.

– Лёшенька, ты что? Кого-то увидел?

Её шёпот, похожий на сухой шелест листьев, разбивает паралич. Даша тоже слышит. Её взгляд переключается на старушку, цепляющуюся за мой локоть, и в её глазах появляется что-то новое – растерянность, попытка сложить пазл.

Я должен что-то сделать. Сказать. Но горло сжато. Все слова, которые копил все эти годы – извинения, оправдания, крики – рассыпаются в прах.

Дарья принимает решение первой. Короткий, почти незаметный кивок. Не мне. Себе. Потом опускает глаза, кладёт бутылку воды на прилавок, быстро расплачивается купюрой, не дожидаясь сдачи. Разворачивается и выходит из магазина. Дверь с колокольчиком хлопает за ней.

Только тогда я могу вздохнуть. Воздух обжигает лёгкие.

– Лёша, да кто это была? Знакомая твоя? – допытывается Ильинична.

– Никто, тёть Валь. Показалось. Давай купим что нужно, и домой.

Голос звучит хрипло. Я механически набираю в корзину хлеб, молоко, крупу. Руки слегка дрожат. В голове белый шум, сквозь который прорывается только одна ясная, режущая мысль: «Она здесь. В Светлом. Она та самая душа».

Всё сходится. Новый забор. Икона. Отец Симеон: «Душа заблудшая здесь пристанище нашла». Это она. Она вкладывает сюда деньги, которые я ей отдал. Успокаивает душу здесь. В том самом месте, куда меня потянуло, как в последнее прибежище.

На улице её уже нет. Следы от сапог ведут к дороге, где обычно останавливаются такси из райцентра. Сбежала. Увидела меня и сбежала.

Весь путь обратно в Заозёрье я молчу. Ильинична что-то бормочет, но я не слышу. В ушах только хруст снега под ногами и оглушительный хлопок двери в магазине.

Дома у соседки помогаю раскладывать продукты, ставлю чайник. Руки делают дела сами. Голова – пустая и тяжёлая одновременно.

– Лёшенька, да скажи ты мне, что случилось? Чувствую же, что что-то не так, – Ильинична садится за стол, её слепые глаза пытаются поймать моё лицо. – Кого ты там увидел?

Я сажусь напротив, сжимаю кружку. Горячая кружка обжигает ладони.

– Дашу, тёть Валь. Мою бывшую Дашу. Ту самую, что вещи привозила.

Старушка замирает, потом медленно кивает.

– Поняла. Вот оно что. И что же она тут делает?

– Похоже, храму помогает. Скорее всего, это она забор новый поставила, икону ту… – голос срывается. – Она тут, покой ищет. А я… я ей этот покой снова нарушил. Просто своим присутствием.

– Интересно складывается, – Ильинична говорит тихо, но твёрдо. – Но ты же не зря сюда пришёл. И она не зря. Может, пути Господни…

– Не надо, тёть Валь, – резко обрываю я, не могу слушать про пути Господни, не сейчас. – Наши пути разошлись навсегда. И правильно. Я для неё – напоминание обо всём худшем. Она меня увидела и убежала. Всё правильно.

Но внутри, под слоем горечи и привычной вины, шевелится что-то другое. Надежда? Не знаю. Мы оба, как раненые звери, приползли к одному и тому же источнику. Чтобы зализывать раны. Только я приполз позже. И теперь моё присутствие отравляет её воду.

Вечером не могу уснуть. Лежу под одеялом и смотрю в потолок. Завтра нужно ехать в райцентр, смотреть машины. Нужно начинать работать в храме. Нужно жить дальше.

Но теперь всё иначе. Раньше Светлое было просто тихим местом. Теперь оно помечено ей. И моё присутствие там – вторжение. Отец Симеон благословил, но что он скажет, когда узнает? А он узнает. Рано или поздно.

Встаю на рассвете. Ильинична ещё спит. Выхожу на крыльцо, закуриваю. Морозный воздух обжигает лёгкие. Решение приходит холодное и жёсткое, как этот утренний воздух.

Я буду работать в храме. Я буду помогать Ильиничне. Но я буду делать это максимально незаметно. У меня нет права нарушать её покой. Это – единственное, что я могу ей сейчас дать. Невидимость.

И если однажды наши пути снова пересекутся… я просто отвернусь и уйду. Потому что иногда искупление – это не прощение, а умение исчезнуть из жизни того, кому ты причинил боль.

Только вот как исчезнуть, когда мы оба ищем спасения в одном и том же месте?

глава 29

Утром еду за машиной. Нужно начинать новую жизнь. Ту, в которой я буду тенью даже в месте, предназначенном для света.

Покупка машины занимает два дня. Встречаюсь с тремя продавцами в райцентре. Третий вариант – старый, но честный уазик «буханка». Ржавчина по порогам, зато двигатель ровный, полный привод, и цена смешная. Беру его. Плачу налом. Доволен, для просёлочных дорог самая подходящая машина.

За рулём чувствую себя чужим. Четыре года не водил. Дорога кажется слишком широкой, слишком быстрой. Но к концу пути привыкаю. Руки всё помнят.

Подъезжаю к дому Ильиничны, сигналю. Она выходит на крыльцо, щурясь в мою сторону.

– Это я, тёть Валь! – кричу из окна. – Поехали кататься!

Её лицо расплывается в улыбке, какой я не видел давно. Усаживаю её на пассажирское сиденье, пристёгиваю, как ребёнка.

– Вот, теперь свои колёса. Ко врачу, в храм – без проблем.

– Ох, Лёшенька… – она гладит потрёпанный пластик панели, и у неё наворачиваются слёзы. – Спасибо, родной.

На следующий день – первая работа в храме. Встаю затемно, чтобы быть там до начала утренней службы. Хочу успеть начать до того, как… до того, как она, возможно, появится.

Отец Симеон уже ждёт во дворе. Видит «буханку», кивает одобрительно.

– Работа найдётся, не волнуйся. За зиму много накопилось. Сегодня начнём с дров.

Он ведёт меня к поленнице за амбаром. Гора неколотых брёвен. Идеально. Физический труд, шум, усталость – то, что нужно для моей головы, уставшей от вечного шума мыслей.

Достаю из багажника новый топор, купленный вчера. Первый удар – звонкий, точный. Щепки летят на снег. Мускулы на спине и плечах напрягаются, жалуются после лет бездействия, но боль – хорошая. Она заземляет. С каждым ударом голова очищается. Только я, топор, дерево. Никаких мыслей. Никаких лиц.

Работаю несколько часов. Рубашка промокает потом, несмотря на мороз. Складываю поленья в аккуратные штабеля. Создаю порядок из хаоса – маленький, примитивный, но порядок. Это успокаивает.

Слышу колокол на утреннюю службу. Звон чистый, ледяной, разливается по селу. Останавливаюсь, опираюсь на топорище. Из ворот храма выходят первые старушки. Даши среди них нет.

Отец Симеон выносит мне кружку чая.

– Не торопись. Работа не волк. Важно делать с молитвой в сердце, а не со злостью в руках.

– Со злостью на себя тоже нельзя? – спрашиваю, отпивая горячее.

– Особенно на себя. Себя простить – самое трудное. На то воля Божья, всё приходит вовремя, именно тогда, когда ты к этому готов. Всё будет, Алексей, будь терпелив.

Симеон уходит, а я допиваю чай, возвращаюсь к работе. Но теперь ритм сбит. Слушаю, как из храма доносится протяжное, печальное пение. Не понимаю слов, но мелодия ложится прямо на душу, на ту самую ноющую рану.

Потом служба заканчивается. Люди начинают выходить. Я отворачиваюсь к поленнице, делаю вид, что усердно работаю. Краем глаза вижу их: бабушки в платочках, мужики. Обычная сельская община. Её опять нет.

Чувствую и облегчение, и странную, предательскую горечь. Значит, она не приезжает каждый день. Значит, у неё есть своя жизнь там, в городе. Конечно. Она не могла всё бросить и поселиться здесь. Она лишь помогает. Издалека. Как благотворитель.

Дорабатываю до обеда. Отец Симеон зовёт в трапезную. Простая еда: щи, картошка, хлеб. Ем молча. Он не расспрашивает. После обеда даёт новое задание – чинить скамейки в воскресной школе.

Весь день я настороже. Каждый шорох, каждый звук подъезжающей машины заставляет внутренне сжиматься. Но её нет.

Возвращаюсь в Заозёрье затемно. Ильинична ждёт с ужином. Рассказывает, что соседка заходила, принесла пирогов. Жизнь здесь течёт медленно, по кругу.

– Как в храме? – спрашивает она.

– Нормально. Дрова колол, скамейки чинил.

– А… Дарью свою не видел?

– Не моя она, тёть Валь, – отвечаю слишком быстро. – Не моя.

Ложусь спать рано. Завтра снова вставать затемно. Завтра снова буду прятаться за работой, прислушиваясь к чужим шагам.

Так проходит неделя. Я становлюсь частью пейзажа в Светлом. Меня уже знают в лицо. «Новый работник у отца Симеона». Помогаю носить тяжёлое, чищу снег, начал готовить стены трапезной к покраске. Работаю, пока тело не немеет от усталости. Домой возвращаюсь, ем, сплю. Цикл.

Её я больше не вижу. Начинаю думать, что тот раз в магазине был случайностью. Призраком. Может, она и правда только переводит деньги, а в Светлое приезжает раз в год. Может, нечего бояться, мы больше не встретимся.

Но однажды, в пятницу, всё меняется.

Я крашу рамы в том самом помещении воскресной школы, которое выходит окнами на главные ворота. День солнечный, морозный. Слышу, как на двор заезжает машина. Ровный, мягкий звук хорошего двигателя.

Инстинктивно отступаю от окна вглубь комнаты, в тень. Смотрю украдкой.

Из тёмного седана выходит она.

Даша. В длинном сером пальто и сапогах на плоской подошве. В руках – два больших бумажных пакета. Она выглядит сосредоточенной, деловой. Не оглядывается по сторонам, сразу идёт к крыльцу трапезной, где её уже ждёт отец Симеон.

Они о чём-то говорят. Он улыбается, берёт один пакет. Потом она передаёт ему второй. Разговор короткий. Она кивает, что-то говорит. Потом поворачивается и… смотрит прямо в моё окно.

Я замираю, вжимаюсь в стену. Но слишком поздно. Наши взгляды встречаются.

На её лице нет шока, как тогда в магазине. Есть усталое, глубокое понимание. Она знала. Отец Симеон, наверное, сказал. Царёва смотрит на меня несколько секунд. Без злобы и агрессии. Просто… принимая факт. «Да. Ты здесь. Я понимаю».

Потом она медленно, очень медленно кивает. Один раз. Как тогда в магазине. Тот же жест. Не приветствие. Не прощение.

И разворачивается. Садится в машину. Уезжает не оглядываясь.

Я стою у окна, в руке застыла кисть, с которой капает белая краска на пол. В груди – странная, тяжёлая пустота. Не боль. Не облегчение. Тишина после долгого ожидания взрыва, который так и не произошёл.

Она видела меня. Узнала. И просто уехала.

Значит, вот как это будет. Мы будем существовать в одном пространстве, разделённые стенами, временем и всей нашей историей. Она будет привозить помощь. Я буду её принимать и превращать в дрова, в крашеные стены, в порядок. Мы не будем говорить. Не будем подходить. Будем лишь изредка пересекаться взглядами, как два призрака в намоленном месте, каждый со своим грузом вины.

И, возможно, это и есть та самая милость, на которую я могу рассчитывать. Не прощение. Не забвение. А просто – молчаливое, общее право находиться здесь. В тишине, где души, говорят, находят покой.

Даже если наши души находят его по разные стороны одной и той же тихой стены.

глава 30

Краска засыхает на полу. Я смотрю на белую каплю, медленно превращающуюся в пятно. Звон колокола к вечерней службе заставляет вздрогнуть. Механически откладываю кисть, иду вымыть руки в ледяной воде во дворе. Пальцы немеют, но это лучше, чем та ледяная тишина, что сейчас внутри.

Отец Симеон выходит из трапезной, когда я прохожу мимо. Он останавливает меня взглядом.

– Алексей. Заходи на чай, когда закончишь.

В его голосе нет вопроса. Есть мягкое, но неоспоримое указание. Киваю.

Возвращаюсь в помещение, заканчиваю красить раму. Движения точные, выверенные. Руки работают, голова пуста. Хорошо.

Иду в его маленькую келью рядом с алтарём. Простое помещение: стол, две табуретки, икона в углу, книжная полка. Пахнет книжной пылью и ладаном.

Он уже наливает чай в две простые кружки.

– Садись.

Сажусь. Чай горячий, обжигает губы.

– Дарья помогает храму уже больше года, – начинает Симеон без предисловий. – Сначала просто переводила деньги. Потом стала приезжать. Привозит книги для воскресной школы, краску, стройматериалы. Никогда не задерживается надолго. Молится у новой иконы и уезжает.

Я молчу, сжимая кружку. Что я могу сказать?

– Вы знаете про нас? – я чувствую, что он знает, иначе бы не позвал на чай, явно сказать что-то хочет.

– Исповедовалась она мне, когда впервые приезжала. Много боли выплеснула, спрашивала, как грехи замолить, я ей помог чем мог.

– Она знала, что я здесь? – спрашиваю наконец, глядя на пар над чаем.

– Да. Я сказал ей на прошлой неделе. После того, как ты пришёл.

– И что она?

– Спросила, зачем. Я сказал, что ты работу просил. Она пожалела тебя.

Глоток чаю застревает в горле. Кашляю.

– Пожалела? Больше ничего?

Отец Симеон смотрит на меня долго, изучающе.

– Нет, Алексий. Больше ничего, и не жди от неё большего пока. Вы оба принесли своё покаяние к одним и тем же стенам. Дальше Господь рассудит.

– Она должна меня ненавидеть.

– Должна? По чьим законам? – он отпивает чай, ставит кружку. – Ненависть – тяжёлая ноша. Дарья устала её нести. Как и ты.

Встаю, подхожу к крошечному окну. Виден двор, тёмные очертания моего уазика.

– Что мне делать? – вопрос вырывается сам, тихий, почти детский.

– Вернуть её хочешь?

– Не знаю, имею ли я на это право...

– Делай, что и делаешь. Работай. Молись, если можешь. Не беги. И не преследуй. Дай ей пространство. Дай себе время, – отец Симеон тоже встаёт, кладёт руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую. – Иногда искупление, Алексей, – это не громкие слова. Это тишина и терпение. Умение ждать, когда раны зарастут. Даже если шрамы остаются.

Возвращаюсь к Ильиничне поздно. Она уже спать легла. Сижу на крыльце, курю. Его слова крутятся в голове. «Не бежать. Не преследовать. Дать пространство».

Значит, так. Новые правила. Я буду работать. Она будет приезжать. Мы будем существовать параллельно. Как два монаха в одном монастыре, давшие обет молчания. Только наш обет – не перед Богом, а перед нашей собственной, изувеченной историей.

Проходит ещё неделя. Две. Три. Месяц. Я вливаюсь в ритм. Утром – работа в храме. Вечером – забота об Ильиничне, мелкий ремонт в её доме, поездки за продуктами. Постепенно начинаю вывозить обгорелые брёвна со своего пепелища. Заказываю новый сруб. Деньги трачу, но это не страшит. Страшит другое.

Каждый раз, когда слышу на улице непривычный для села звук двигателя, всё внутри сжимается. Но она появляется редко. Раз в неделю, иногда реже. Я научился вычислять эти дни по косвенным признакам: отец Симеон просит меня в этот день заниматься работой в дальней части двора или в сарае. Он не говорит прямо, но это его способ дать нам обоим то самое «пространство».

Я видел Дашку ещё раз. Издалека. Она стояла у своей иконы. Я чинил забор в пятидесяти метрах. Смотрел не на неё, а на свои руки, на молоток, на гвозди. Но видел краем глаза её профиль, сосредоточенный и печальный. Она не обернулась.

Мы стали призраками друг для друга. Безмолвными, вежливыми, неопасными.

Однажды, возвращаясь из райцентра со стройматериалами, я застаю у дома Ильиничной незнакомую машину. Городскую, дорогую. Сердце ёкает, она? Но из машины выходит не она. Выходит Артём Викторович, мой бывший адвокат.

Он в строгом пальто и шарфе, выглядит чужеродно на фоне деревенского пейзажа.

– Алексей. Нашёл тебя.

– Что-то случилось? – первый, инстинктивный вопрос.

– Всё в порядке. Можно поговорить?

Усаживаемся в салон его авто, продолжаем беседу.

– Дарья Сергеевна просила передать, – говорит он, снимая перчатки. – Она продаёт пакет ценных бумаг. Тот, что ты ей передал. Хоть юридически всё оформлено на неё, но ей нужно твоё нотариально заверенное согласие на операцию. Формальность, но необходимая.

Внутри всё холодеет. Продаёт. Значит, решила избавиться. Окончательно. Бросить моё наследство, как горячий уголь.

– Почему? – спрашиваю я, и голос звучит глухо.

– Не вдавалась в подробности. Сказала, что хочет вложить средства во что-то «осязаемое». В благотворительный проект. Конкретно – в строительство нового корпуса для детской больницы в райцентре. Сумма крупная.

Я молчу, переваривая. Не потратила на себя. Инвестирует в больницу. «Осязаемое». Она хочет видеть результат. Не цифры на счету, а стены, которые спасут чью-то жизнь. Икону она уже купила. Теперь – больницу.

– Где подписать? – спрашиваю я.

Артём достаёт из портфеля бумаги. Я бегло просматриваю. Всё чисто. Подписываю, не глядя, в указанных местах.

– Передай ей… – начинаю я и замолкаю. Что передать? «Молодец»? «Прости»?

Артём ждёт, его лицо – профессиональная маска.

– Передай, что я согласен. И что… пусть делает так, как считает нужным.

– Передам.

Он уезжает. Я остаюсь сидеть на крыльце, жадно затягиваясь уже не первой сигаретой. Дашка перечёркивает последнюю формальную связь между нами. Теперь у неё будут её деньги, вырученные от моих. А у меня – пепелище, слепая старуха и работа в храме, который она спонсирует.

Ирония ситуации настолько горькая, что хочется зарыдать или захохотать. Но я ничего не делаю. Просто сижу. Потом встаю, иду пилить половые доски для нового сруба. Каждый распил – это звук разрыва. Чистый, окончательный.

Вечером, когда уже темнеет, смотрю на дом Ильиничны. Она вяжет что-то под лампой. Простая, тёплая картина.

И вдруг понимаю: это и есть моя новая жизнь. Не та, о которой мечтал. Не та, которой боялся. Просто жизнь. С работой, с долгом, с тишиной. Без неё. Но и без той ярости и боли, что пожирали меня изнутри. Есть просто усталость. И странное, плоское спокойствие.

Может, отец Симеон прав. Может, это и есть тот самый покой, который обещают стены храма. Не счастье. Не забвение. А просто – возможность дышать дальше. День за днём. Удар топора за ударом. Поездка за поездкой.

И если где-то там, в своём городе, она находит свой покой в том, чтобы строить больницы и обновлять храмы… что ж. Пусть. У каждого свои способы залатывать раны.

Я смотрю на тёмное небо, усыпанное звёздами. Они холодные, безучастные, вечные. Как и эта тишина во мне. Тишина после битвы, которая проиграна, но после которой, как ни странно, всё ещё можно жить. Просто жить.