Текст книги "Бывшие. Кредит на любовь (СИ)"

Автор книги: Саша Девятова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

глава 16

Я не знаю, сколько времени проходит. Часов в этой комнате нет, окон, чтобы понять день сейчас или ночь, тоже нет. Я лежу на кровати и гипнотизирую взглядом в трещину на бетоне над головой. Она извивается, как река на карте. Как ручеёк крови.

Кровь. Мысль возвращает меня в пентхаус. Его руки. Сбитые в кровь костяшки.

«Ты ведь не на совещание едешь?»

Глупая, наивная дура. Я тогда ещё подумала, что он просто связан с чем-то грязным. Что деньги его пахнут грязью и криминалом. А оказалось, они пахнут кровью. Моей кровью и моей свободой. Он совершил с кем-то сделку, опасную и крупную, похоже, сделку, а меня отдал в качестве сдачи. В заложники. Чтобы я была его «страховкой».

Я встаю и начинаю метаться по своей клетке. Три шага до стены, разворот. Три шага. Разворот. В горле комок бессильной ярости. Я хочу разбить что-нибудь. Эту тумбочку. Этот стеллаж. Мне нужно выплеснуть этот ад наружу, иначе он сожжёт меня изнутри.

Мои пальцы натыкаются на пластиковый стакан на тумбочке. Я с силой швыряю его в стену. Жалкий глухой удар. Он отскакивает и катится по полу.

– Эй! – я снова бью кулаком в дверь, знаю, что не выпустят, но я не могу просто сидеть и ничего не делать. – Выпустите меня! Вы слышите!

Шаги снаружи. Та же тётка в халате, её каменное лицо. В руке поднос с едой. Какая-то серая жижа в пластиковой тарелке.

– Ешьте, – ставит она поднос на тумбочку.

– Я не буду это есть! Отдайте мой телефон. Мне нужно позвонить в больницу! Хотя бы один звонок!

Она смотрит на меня своими маленькими глазками. И вдруг я вижу в них не просто безразличие, а нечто другое. Скуку. Рутину. Я для неё не человек, а просто животное, которое нужно кормить и усмирять уколами, чтобы хозяин был доволен.

– С вашей мамой всё в порядке, – говорит она монотонно. – Операция прошла успешно. Вам не о чем беспокоиться.

Она лжёт. Я это чувствую каждой клеткой. Но что я могу сделать? Рвать на себе волосы? Биться головой об стену?

Внезапно её взгляд падает на пол, где валяется тот самый стакан. Она не упрекает меня. Она просто достаёт из кармана новый, чистый, ставит его рядом с подносом. И уходит. Замок щёлкает.

Я отшвыриваю поднос ногой. Тёплая жижа разбрызгивается по стене и полу. Жалкий, ничтожный протест. Я падаю на кровать и зарываюсь лицом в подушку, но слёз уже нет. Только сухая, разъедающая ярость.

Лёха. Алексей Вольский. Лютый. Как там тебя? Сидишь сейчас в своём стерильном дворце, попиваешь коньяк? Закрыл сделку? Радуешься? А я здесь. Твоя страховка. Твой разменный фонд.

Сжимаю простыни так, что пальцы немеют. Хорошо. Хорошо, Мухин. Ты выиграл этот раунд. Ты купил меня спасением мамы и посадил в клетку. Но если я когда-нибудь отсюда выберусь... Клянусь, я сделаю всё, чтобы ты пожалел. Я уничтожу тебя. Я уничтожу твой банк, твой пентхаус, твоё самодовольное лицо. Я заставлю тебя ползать на коленях и просить прощения.

А самое страшное, что где-то там, под грудой ненависти, шевелится что-то тёплое и глупое. Что-то, что помнит, как он дул на пораненную ногу. Как в его глазах мелькала не ярость, а боль. Но я давлю это чувство. Топчу его. Оно слабость. А слабость в этом мире значит смерть.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить лицо мамы. Её улыбку. Но оно расплывается, его заслоняет другое лицо. Со сбитыми костяшками и взглядом, полным отчаяния, которое он так старательно прятал.

Нет. Он монстр. А монстрам не верят. Их уничтожают.

Лежу и просто смотрю в потолок. Дышу. Глубоко и медленно, пытаясь загнать обратно эту дикую, животную панику, что рвётся из груди наружу криком. Истерики, крики, удары в дверь – всё это не работает. Это реакция загнанного зверя. А зверя здесь либо усмиряют уколом, либо просто игнорируют.

Мне нужно перестать быть зверем.

Мысль приходит холодная, чужая, но неумолимо логичная. Что они хотят видеть? Испуганную, сломленную женщину, которую можно кормить снотворным и держать в четырёх стенах, пока её ценность, как залога не иссякнет.

А если я перестану быть ею?

Если я стану спокойной. Покорной. Если я буду молча есть их бурду, молча сидеть на кровати, молча смотреть в стену. Если я превращусь в удобный, предсказуемый предмет мебели, который не доставляет хлопот... Их бдительность притупится. Они расслабятся. А расслабленная охрана всегда, всегда совершает ошибки.

Вера в побег – роскошь, на которую у меня сейчас нет сил. Но вера в то, что я могу заставить их ошибиться... В этом есть холодный, острый, как лезвие, смысл.

Я подхожу к валяющемуся на полу подносу, подбираю его, как могу, собираю скользкую кашу с пола, ставлю это обратно на тумбочку. Иду в ванную, беру туалетную бумагу и убираю следы своей ярости.

Затем возвращаюсь на кровать, усаживаюсь поудобнее, складываю руки на коленях. И просто жду.

Я не знаю, сколько времени проходит, наконец, снаружи слышатся шаги. Те же самые, тяжёлые и неторопливые. Ключ поворачивается в замке, и снова входит она. Та же санитарка. Её взгляд сразу падает грязный поднос, стоящий на тумбочке. Женщина молча ставит на тумбочку новый поднос с такой же серой кашей и стакан с мутной водой. Забирает старый.

– Спасибо, – говорю я, и мой голос звучит тихо, немного хрипло от непривычки, но абсолютно ровно: без вызова, без мольбы, просто констатация.

Она снова замирает на секунду. Впервые пристально, изучающе смотрит на меня. Она ждала истерики, слёз, новых требований. А получила... вежливость.

– Можно мне, пожалуйста, зубную пасту и щётку? – спрашиваю я тем же спокойным, почти бытовым тоном, каким можно попросить передать соль.

Санитарка ничего не отвечает. Просто разворачивается и уходит, снова запирая дверь.

Я не двигаюсь. Не позволяю себе даже намёка на разочарование. Просто жду.

Проходит, может, час, может два. Временные ориентиры здесь стёрты. Но когда дверь открывается снова, в руках у неё маленький, самый дешёвый набор: зубная щётка в целлофане и тюбик пасты.

Она кладёт его на тумбочку.

– Спасибо, – снова говорю я, глядя прямо перед собой, не на неё.

На этот раз она не просто уходит. Она стоит в дверном проёме несколько секунд, её тяжёлый взгляд ощущается на моей коже.

– Ведёшь себя умно, – наконец, произносит она своим безжизненным голосом. – Так и продолжай. И тебе будет спокойнее.

И уходит. Щелчок замка звучит громче, чем обычно.

Только когда звук её шагов окончательно затихает в коридоре, я позволяю себе медленно, очень медленно выдохнуть. Мурашки бегут по спине. Это сработало. Всего пара слов, простая просьба, поданная правильно. Я получила не просто зубную щётку. Я получила первую, крошечную уступку. Признание того, что я не просто животное, а нечто, с чем можно иметь дело.

Я поднимаюсь, подхожу к тумбочке и беру тюбик. Рука чуть дрожит от сдерживаемого напряжения. Я откручиваю крышечку. Внутри – стандартная белая паста. Никаких записок, никаких тайных посланий. Я почти смеюсь сама над собой. Конечно. Это не кино.

Но это и не важно. Важен сам факт.

Я кладу щётку обратно и возвращаюсь на кровать. Моё сердце бьётся ровно и холодно. Это не надежда. Это – расчёт.

Они начнут воспринимать меня по-другому. Теперь нужно ждать. Ждать и быть идеальной, скучной, предсказуемой. Ждать, пока их бдительность не ослабнет настолько, что они совершат ошибку.

А когда они её совершат... я буду готова.

глава 17

Коньяк не берёт. Водка тоже. Почти приконченная бутылка виски оставляет горькое послевкусие, которое не может перебить главного – вкуса пепла. Пепла от сгоревшей жизни.

Мразь! Подонок! Тварь...

Из всех поступков, которые можно было сделать, чтобы начать путь к возвращению бывшей, я выбрал самый фатальный. Он был сразу обречён на провал, но разве я об этом думал, когда представлял её в своём доме, связанную со мной обязательством по договору и не имеющей права расторгнуть договорённости. Я планировал плавно завоёвывать её расположение, а когда почувствую ответные чувства, быстро закончить штурмом.

Сколько раз представлял упрямые глаза Дашки в сантиметрах от моих, и момент, когда она моргнёт и подарит мне свои губы. Аж ноет под сердцем. Дебил. Кусок идиота. Таких, как я надо сразу казнить, без права на жизнь. Я только всё порчу.

Сижу на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрю на хаос из осколков, который я устроил в пьяном угаре. Разбил всё, что только мог, на полу в кухне вообще некуда ступить, одни осколки, в баре ничего не осталось: что-то во мне, но бо́льшая часть на полу, воздух пропитан алкоголем и смертельным отчаянием.

Ничто не может затопить тот огонь, что горит внутри. Однозначный огонь вины и моего бессилия.

В кармане лежит телефон. На нём голосовое сообщение, которое я не могу заставить себя удалить.

Голос врача из клиники, холодный и профессиональный:

«Алексей Николаевич, вынуждены сообщить... внезапное осложнение... тромбоэмболия... спасти не удалось...»

Они не смогли дозвониться Дашке, поэтому этот удар пришёлся на меня. Поделом. Я думал, что помогу, дам денег на операцию, её мама станет здорова... И здесь всё сломал. Нет, я понимаю, что не бог, и оторвавшийся тромб это не моя вина, но... Если бы я в это не влез, возможно всё пошло бы по-другому. Абсолютно по-другому.

Это случилось три дня назад. Три дня я живу с этим. Организовал похороны. Стоял у свежей могилы один. Как вор. Как убийца.

А она... Где-то там. У Серого. В какой-то дыре, о которой я не знаю. Думает, что её мама жива. Ненавидит меня за то, что её не дают позвонить. И я не могу ей ничего сказать. Не могу найти её. Все мои попытки выйти на след – ноль. Серый хорошо её спрятал. Лучше, чем я думал.

Мой старый контакт, «запасной план», на который я так надеялся, перестал отвечать. Испугался. Кто б не испугался Серого?

Я остался один. Совсем один.

Поднимаюсь с пола, подхожу к окну. Город внизу живёт своей жизнью. Где-то в нём – она. Моя бывшая жена. Та, что оставила в моём сердце такую глубокую борозду, что забыть невозможно. А я не могу её найти. Не могу защитить. Не могу даже сказать ей правду о маме...

Хочется сорваться с места и бежать. Бежать в никуда со скоростью, опережающей время, очутиться там, где ничего не будет напоминать о произошедшем. Спрятать внутрь, забаррикадировать, скрыть ото всех, забыть, залить, заморозить... Только поможет ли? Это всё бессмысленно. Они найдут меня и уничтожат, как лишний и ненадёжный элемент, и Дашку тоже, она просто пропадёт без вести, и искать её никто не будет.

Вернуться к Серому? Тогда он точно её не отпустит, будет держать вечно, как рычаг давления, а я превращусь в послушную болванку, которая исполняет любые приказы. Как закончится такой поворот жизни тоже понятно. Абсолютно идентично первым вариантом.

Выход один. Единственный. Безумный.

Достаю одноразовый телефон, который всегда в запасе. Пальцы чуть дрожат. Набираю номер.

– Слушаю, – сухой, официальный голос.

Говорю быстро, чётко. Без эмоций. Они здесь ни к чему.

– У меня есть информация о готовящемся крупном деле группировки Серого. Места, время, схема. Нужна личная встреча с оперативником. Нейтральная территория.

Пауза. Слышу, как на том конце что-то щёлкает. Заносят в базу.

– Ждите звонок на этот номер в течение часа, – голос остаётся безразличным, но я чувствую – зацепил.

Вешаю трубку. Сердце колотится где-то в горле. Я только что перешёл Рубикон. В моём мире за такое убивают. Медленно и мучительно.

Через сорок минут телефон вибрирует. На экране высвечивается неизвестный номер.

– Завтра. Четырнадцать ноль-ноль. Центральный рынок, мясной ряд, секция 19б, скажешь, что у тебя был заказ на рёбра, – мужской голос, молодой, жёсткий, тут же отключается.

Я опускаю телефон. Рука сжимает его так, что пластик трещит.

Завтра. Я стану стукачом. Предателем. Но это единственный способ вытащить её оттуда. Единственный шанс спасти то, что от неё останется, когда она узнает правду о матери.

Подхожу к зеркалу, висящему в прихожей, смотрю на своё безликое отражение. Да, Мухин. Как был придурком, так и остался. Ничего в жизни не поменялось. Никакие деньги и связи мозгов не заменят. Рубанул с плеча, а дерево повело и комелем всё снесло, в мясо...

Прости, Даш. Прости за всё. И за то, что сделал. И за то, что сейчас сделаю. И за ту правду, которую тебе придётся услышать.

Телефон в моей руке внезапно вибрирует, заставляя вздрогнуть. Не тот, одноразовый. Мой личный.

Ледяная волна прокатывается по спине.

Поднимаю трубку. Молчу.

– Лютый, – в трубке – спокойный, узнаваемый голос Серого. Он не кричит, не угрожает. – Заскучал по своей птичке?

Горло пересыхает. Не могу вымолвить ни слова, лишь хмыкаю в ответ, он слышит.

– Расслабься, – тихий смешок режет уши. – С ней всё в порядке. Пока. Она у нас умницей стала, тихая, спокойная. Прямо загляденье.

Он делает паузу, и в тишине я слышу собственное бешеное сердцебиение.

– Но всё когда-нибудь кончается, Лютый. И мое терпение тоже. Так что, насчет нашего общего дела? Готов к работе? Или... – его голос становится сладким, как яд, – мне нужно найти способ тебя... воодушевить?

глава 18

Операция штурма готовится быстро, я получаю подробный план, как действовать, и обещание того, что мои показания зачтутся в момент принятия судебного решения. Я понимаю, глупо надеяться на благоприятный исход. Меня, скорее всего, закроют. Я повязан с Серым, он не будет это скрывать, выйдут наружу все мои противоправные действия.

Поделом. Так и надо. Пусть.

Дашка, что будет с ней? Она ведь совсем одна. Как выживет?

Стараюсь об этом не думать, всё, что я могу сделать сейчас – я делаю, дальше будет после. Нужно спасти из заложников, а потом… Хрен знает, что будет потом.

С Серым созваниваемся уже под прослушкой, я прошу отпустить Дарью, обещаю сделать всё, что он потребует, и он требует… много, сразу и надолго… соглашаюсь.

Моё прикрытие всё записывает, я пытаюсь торговаться, чтобы выглядело более правдоподобно, но Серый отжимает своё. Окей. Теперь следующий этап.

Наше общее дело запланировано ночью, штурмовики уже готовы, часть сопровождают меня, часть едет освобождать Дашку и возможно других, таких же, как и она.

Всё происходит синхронно. Я слышу короткие распоряжения в наушнике, также мне сообщают, что заложница освобождена. Я делаю свой ход, согласно разработанному сценарию, накрывают группировку, всех вяжут и меня в том числе. Сопротивляться бесполезно. Меня закрывают в СИЗО до решения суда. Финиш.

***

Дарья

После дачи показаний меня отпускают. Я спешу, всё время, пока я находилась с полицейскими, я молила вернуть мне телефон или хотя бы дать позвонить, но меня не слышали, просили немного подождать, просто отмахивались. Теперь я бегу не домой, а прямиком в больницу. Сейчас я, наконец, увижу свою мамочку, попрошу прощения, что так долго не приходила, обниму её…

– Дарья Сергеевна, а вам разве не сказали?

В коридоре клиники меня встречает знакомая медсестра Ксюша, подозрительно оглядывает мой несвежий вид и нервно закусывает губу.

– Ксюш, давай после поговорим, скажи, в какой она палате, скорее.

Я тороплюсь, мне нужно повидаться, наконец сжать в своих руках её руку, увидеть улыбку на родном лице, услышать её дыхание.

– Даш, она не в палате, – на лице Ксюши непонятное и абсолютно нечитаемое мной выражение лица.

– Её выписали? Уже? Так быстро восстановилась? Не может быть? – на моих глазах проступают слёзы, и мне хочется верить, что это слёзы радости, я заставляю себя в это верить, просто физически направляю в мозг установку, что моя мама дома, и я сейчас поеду туда, но…

Ксения слишком тяжело молчит, она отводит взгляд, нервно прячет руки в карманы медицинского халата, вздыхает…

Нет, нет и нет… Мне всё это просто кажется. Мало ли тут в клинике что произошло, может у Ксюши день плохой, может пациент противный, или главврач отругал, её грусть со мной не связана, нет, ни в коем случае.

– Ладно, спасибо, я тогда домой полетела, – трогаю я медсестре за плечо, а она вдруг резко хватает меня за руку и буквально тащит к ряду стульев возле стены.

– Даша, ты меня не поняла. Тебе должны были сказать ещё неделю назад. Твоя мама… Она не справилась…

– Нет, ты меня обманываешь, перестань так говорить, – теперь я понимаю, но верить не хочу, не могу, уши заволакивает густым шумом, в глазах пелена слёз.

– Даш, операция прошла успешно, но никто не мог предположить, что у неё оторвётся тромб.

– Молчи, я в это не верю! – я кричу, дыхание сбивается, внутри слишком быстро накатывает ком боли, я просто не могу с ним бороться, меня размазывает, я бессвязно что-то выкрикиваю, выходит усталость и злость, что копилась всё то время, пока я была заперта у друзей Вольского.

– Сюда, скорее, нужно успокоительное!

Я слышу голос Ксении и чувствую, как она держит меня за руки. Я не владею собой, не вижу, слышу как в тумане, пытаюсь вырваться и куда-то бежать, но доза седативного быстро продвигается по моей крови и достигает пункта назначения.

– Ты слышишь меня, Даша?

Моргаю. Заметно медленнее. Хочу закрыть глаза и не открывать. Не хочу ничего видеть. Не хочу ничего знать. Хочу обратно в ту тёмную коробку, где меня кормили баландой, а я знала, каждую секунду знала, что она жива и ждёт меня.

– Даша, приляг, так будет легче.

Ксюша помогает мне принять горизонтальное положение, и я окончательно расслабляюсь. Тело становится неподвижным, мысли медленно сменяют друг друга, но не вызывают вспышек агрессии, хаоса и других эмоций. Я просто лежу и принимаю в себя то, что мне пытаются вложить в голову. Мамы больше нет. Совсем.

– Давайте её в палату, помогите мне, да в сто седьмую, там пока свободно, ей нужно пару часов.

Голоса врачей доносятся словно из прошлой жизни. Я чувствую, как меня перекладывают на каталку, везут, после укладывают на больничную койку. Понимаю, всё понимаю, но словно в трансе, не могу шевелиться и соображаю очень медленно.

– Даша, мы не смогли тебе дозвониться, когда это случилось. Я и после звонила, но твой телефон не отвечал, я не знала, как с тобой связаться. Прости…

Хочу ответить ей, понимаю, Ксения не виновата, она, конечно же, сказала бы мне, но я была без связи. Язык не поворачивается, тихое мычание – единственный звук, который я могу себе позволить.

– К нам пришёл Алексей Вольский, тот, кто оплатил лечение твоей мамы, он организовал похороны, у меня есть адрес кладбища, как отдохнёшь и придёшь в себя, я тебе всё дам. А сейчас поспи. Закрой глаза и просто отпусти всё, хорошо?

Снова мычу, чтобы успокоить Ксюшу.

Вольский. Опять этот Лёха. Это по его вине всё случилось. Нельзя было с ним связываться. Никогда. Ненавижу…

Глаза медленно закрываются и меня накрывает плотной серой пеленой без ничего…

глава 19

Я лежу под белым больничным одеялом и чувствую, как седативное медленно отпускает свою хватку. Сознание возвращается обрывками, как плохой монтаж в фильме ужасов – рваными кадрами, лишёнными логики, но от этого ещё более пугающими.

Голос Ксюши, приглушённый, будто из-под воды: «Тромбоэмболия... никто не мог предположить...»

Мой собственный крик, разрывающий горло – дикий, нечеловеческий.

Резкая боль от укола в плечо.

И наступающая за этим бархатная, беспросветная тишина.

Медленно открываю глаза. Потолок. Совершенно другой. Не тот, низкий, давящий, из плена, с жёлтой люминесцентной лампой. Не тот, высокий и стерильный, из его пентхауса. Простой, белый, с потрескавшейся лепниной в углу. Обычная больничная палата. Запах антисептика смешивается с запахом остывшей больничной еды, какая-то сладковатая, тошнотворная смесь.

Память возвращается не волной, а ледяным приливом, сковывающим каждую клеточку. Но странно – на этот раз она не вызывает истерики. Вместо неё ощущение полной, абсолютной пустоты. Как будто из меня вынули душу, выскребли всё дочиста и оставили только холодную, мёртвую оболочку, способную лишь дышать и моргать.

Скрип двери заставляет меня повернуть голову. Входит Ксюша. Её лицо – маска осторожной надежды, за которой прячется жалость. Она подходит ближе, и я вижу, как её взгляд скользит по моему лицу, выискивая признаки жизни.

– Ты как? – её голос звучит слишком громко в этой тишине.

Я просто киваю. Мне нечего сказать. Все слова, все эмоции застряли где-то глубоко, под толстым слоем ваты, льда и пепла. Язык тяжёлый, неповоротливый.

– Врач сказал, что ты можешь уже ехать домой. Срстояние стабилизировалось. Всё в порядке. Я договорилась с нашим соцработником, тебя довезут до самого дома. Хорошо?

Дом.

Это слово отскакивает от моего сознания не задерживаясь. Оно кажется таким чужим, таким бессмысленным. У меня нет дома. Есть лишь квартира, которую я в спешке бросила, наивно думая, что отправляюсь навстречу спасению. К нему. К человеку, который...

Мысли обрываю, с силой сжимая веки. Нет. Не сейчас. Не могу думать об этом. Не могу.

Механически подписываю какие-то бумаги, которые она мне протягивает. Одеваюсь в свою старую одежду – те самые джинсы и свитер, в которых меня похитили. От них пахнет пленом, пылью, страхом и чужими руками. Всё это происходит как в густом, беспросветном сне, где я всего лишь марионетка.

Соцработник – молодая, румяная девушка с добрыми глазами – без умолку болтает о чём-то по дороге, пытаясь разрядить обстановку. Я смотрю в окно машины, но не вижу улиц. Вижу лишь размытое пятно из красок и света. Город проносится мимо: яркий, живой, кипящий энергией, но абсолютно чужой. Он существует где-то параллельно, за толстым стеклом, которое отделяет меня от всего мира.

Вот мы останавливаемся у моего старого, обшарпанного дома. Девушка оборачивается ко мне, и на её лице расплывается успокаивающая, профессиональная улыбка.

– Ну вот и дома! Звоните, если что! Не стесняйтесь!

Я киваю, отводя взгляд. Знаю, что не позвоню. Не «если что». Потому что это «что» уже случилось. Самое страшное, что только могло случиться.

Поднимаюсь по лестнице. Ноги ватные, каждое движение даётся с огромным трудом. Сердце стучит где-то в горле, учащённо и неровно. Достаю ключ со дна сумки – холодный, металлический, словно чужой. Вставляю его в замок. Поворачиваю. Раздаётся глухой щелчок.

Дверь открывается.

И на меня обрушивается тишина.

Не просто отсутствие звуков. Это физическое существо, живое и плотное. Оно оглушает, давит на виски, звенит в ушах настойчивым, невыносимым гулом, в котором я слышу, как рушится моя жизнь. Как всё, что было до этого – все надежды, страхи, борьба, любовь, ненависть – обращается в прах и пепел.

Стою на пороге, вжавшись в косяк, и понимаю – это финал. Конец. Больше не за чем держаться, не к чему стремиться.

Остаюсь только я. И эта всепоглощающая, мёртвая тишина.

С трудом отрываю ноги от пола и делаю шаг вперёд. Дверь с глухим стуком закрывается за мной, окончательно отрезая от внешнего мира.

Воздух в квартире спёртый, неподвижный, густой от пыли. Пахнет забвением и одиночеством. Я стою посреди прихожей, не в силах сделать ни шага, и чувствую, как тяжесть оседает на плечах, пригибая меня к земле.

Ноги сами, помимо моей воли, несут меня по знакомому, исхоженному тысячу раз маршруту: прихожая, короткий коридор, кухня. Всё здесь точно такое же, как и тогда, когда я уходила. И в то же время, всё совершенно другое. Изменилась не квартира. Изменилась я.

На автомате ставлю чайник, нажимаю кнопку. Гул нагревательного элемента на несколько секунд прорывает тишину, и я замираю, прислушиваясь к этому простому, житейскому, такому чужому теперь звуку. Он кажется неестественно громким, почти кощунственным в этой гробовой тишине.

Подхожу к окну, раздвигаю тёмные шторы. За стеклом серый, унылый двор-колодец. Пасмурно. Весь мир за окном будто выцвел, лишился красок, кто-то выкрутил насыщенность до нуля. Так же, как и мой внутренний мир. Всё внутри выжжено дотла. Сначала яростью, отчаянием, борьбой за маму. А потом тем уколом и той пустотой, в которую меня погрузили, сообщив новость, перечёркивающую всё.

Мамы нет.

Поворачиваюсь, чтобы взять чашку с открытой полки, и мой взгляд цепляется за маленькую фотографию, прилепленную старым магнитом к холодильнику. Мы с мамой, всего два года назад, в парке. Я пытаюсь вспомнить, что это был за праздник, но не могу. Просто солнечный день. Мама смеётся, зажмурившись от солнца, одна рука обнимает меня за плечи, а другой придерживает развевающиеся волосы. У неё были самые добрые, самые лучистые глаза на свете. Глаза, в которых всегда можно было утонуть и найти утешение.

И вот сейчас, глядя на эти беззаботные, счастливые глаза, тишина внутри трескается. Сначала это просто сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя, вырывающийся из самой глубины души. Потом всё моё тело содрогается в одном, непрерывном судорожном вздохе. Чайник на плите с резким щелчком выключается, закипев, но я уже не слышу ничего, кроме нарастающего гула в собственной голове.

Я цепляюсь за край стола, пальцы белеют от напряжения, и тогда из меня вырывается горловой, животный вопль. Тот самый, что копился все эти дни плена, беспомощности, страха и неведения. Он рвётся наружу, неудержимый и разрушительный. Я не плачу. Я рыдаю, задыхаюсь, бьюсь в истерике, выворачивая наизнанку всю свою боль, всё отчаяние, всю чёрную, ледяную пустоту, что заполнила меня до самых краёв.

Стукаюсь головой о холодную металлическую дверцу холодильника. Больно. Острая, физическая боль. И это хорошо. Это хоть какая-то, самая жалкая замена той, главной, душевной боли, которую не унять и не заткнуть никакими страданиями плоти.

«Мама... Мамочка, прости... Прости меня, я не пришла... Я не была рядом... Я не держала тебя за руку...» – я хриплю, захлёбываясь слезами и собственной виной.

Спускаюсь на колени, потом на четвереньки. Ползу по холодному линолеуму, оставляя на полу мокрые следы от слёз. Рыдаю в пол, пока не выбиваюсь из сил окончательно. Истерика постепенно иссякает, сменяясь тошнотворной слабостью и чувством полного, абсолютного опустошения. Я лежу на полу, уткнувшись лицом в холодный линолеум, и не могу пошевелиться. Не могу даже пальцем шевельнуть. Просто лежу и смотрю в одну точку перед собой.

Мысли возвращаются медленно, обрывками, как щепки после кораблекрушения. И ярче всего, чётче всего – его лицо. Алексей. Вольский. Мухин. Лютый. Калейдоскоп имён, масок, сущностей. Весь этот клубок, который привёл меня сюда, на этот грязный пол, к этой невыносимой пустоте.

И тогда ярость вспыхивает вновь. Не ослепляющая, как раньше, а холодная, концентрированная, как кислота. Она разливается по венам, согревая изнутри ледяную пустоту. Он. Во всём виноват только он. Его грязные деньги, его маниакальная, эгоистичная игра, его уверенность, что всё можно купить и всем можно управлять. Это он отнял у меня последнее, что имело значение: возможность быть с матерью в её последние часы. Украл моё горе, моё право держать её за руку, сказать последнее «прости», услышать её последний вздох. Он украл у меня даже это.

Сила возвращается в тело, медленно, нехотя. Я поднимаюсь с пола. Движения снова становятся механическими, но теперь в них есть страшная, неумолимая цель. Сажусь за кухонный стол. Достаю из ящика чистый блокнот и шариковую ручку.

Я не юрист. Никогда не разбиралась в законах. Но сейчас я чувствую себя следователем, который начинает самое важное дело в своей жизни. Дело против главного преступника, разрушившего её мир.

Твёрдой рукой вывожу на чистом листе крупными, давящими на бумагу буквами: «АЛЕКСЕЙ ВОЛЬСКИЙ (МУХИН)».

И начинаю писать. Короткими, рублеными фразами, без эмоций, как протокол:

– Фиктивный брак по принуждению. Использование безвыходного положения.

– Шантаж. Ультиматум.

– Похищение. Лишение свободы. (Сообщники – «Серый» и его группа).

– Косвенная причастность к смерти С.Ц. (матери Д.Ц.) в результате лишения связи.

Я не знаю, будут ли эти пункты иметь какую-либо юридическую силу. Сейчас это не важно. Это мой личный счёт. Мой обвинительный акт. Моя карта, на которой я отмечаю путь к его уничтожению.

Затем я достаю из своей сумки тот самый, смятый, с надорванным уголком, брачный договор. Пластиковая папка хрустит в моих пальцах. Я разворачиваю её и снова вижу его. Не того растерянного парня из прошлого, а уверенного в кожанке, в своём кабинете, с дорогими часами и стаканом коньяка. Эдакий хозяин жизни, покупающий меня, как вещь, на один год. Воспоминание об этом унижении жжёт меня изнутри, смешиваясь с горем, создавая гремучую, ядовитую смесь, которая теперь будет питать.

«Хорошо, Алексей, – тихо шепчу я, сжимая в кулаке листок с обвинениями. – Ты хотел играть? Мы поиграем. Но теперь по моим правилам. Я сделаю всё, чтобы твоя новая, красивая, стерильная жизнь рассыпалась в прах. Так же, как рассыпалась моя».

Подхожу к окну. За стеклом ранний вечер. В окнах напротив зажигаются жёлтые, тёплые огни. Где-то там, за этими стёклами, люди пришли домой. К семьям. К детям. К любимым. К ужину. К любви.

А у меня больше нет уюта в доме. Нет семейного тепла. Нет мамы...

Осталась только эта всепоглощающая, холодная ненависть. И впервые за эти страшные, бесконечные сутки я чувствую, что стою на ногах по-настоящему твёрдо. Потому что ненависть – это не эмоция. Это точка опоры. Это компас. Это цель.

Месть. Холодная, выверенная, методичная, безжалостная.

Она становится моим новым спасением. Моим щитом от пропасти отчаяния. Единственным смыслом сделать вдох и выдох. Единственной причиной дождаться следующего утра.