Текст книги "Бывшие. Кредит на любовь (СИ)"

Автор книги: Саша Девятова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

глава 23

Вещи Алексея в прихожей стоят как обвинительный столб. Чемодан и спортивная сумка, привезённые из пентхауса, не распакованы. Сначала я думала, что выброшу их, потом хотела отдать адвокату Вольского. Но руки не поднимаются ни на то, ни на другое. Вещи просто стоят у стены, и я обхожу их стороной, будто они радиоактивны. Каждое утро я на них натыкаюсь. Каждый вечер они напоминают, что часть жизни человека, который вторгся в мою жизнь, теперь физически в моей квартире.

Одним вечером я вдруг вспоминаю про адрес прописки Алексея, который фигурирует во всех документах. Там не городская квартира и не дом в элитном районе, не зарубежная недвижимость, там значится обычная деревня Заозёрье.

Долго смотрю на этот адрес. Деревня Заозёрье, улица Озёрная, дом 17. Это дом матери, наверное. Тот самый, куда он прятался тогда, оставляя меня с долгами. Тот самый, откуда вышел Лёха Мухин, прежде чем стать Алексеем Вольским.

И тут всё сходится. Вещи в прихожей. Этот адрес. Чувство, что не могу двигаться дальше, пока не закрою этот последний вопрос.

Они не дают мне жить. Эти вещи. Не потому, что ценные. А потому что призраки. Призраки того Лёхи, которого когда-то любила. Призраки того Вольского, которого возненавидела. И призраки того незнакомца, который отдал мне всё, что у него было и сидит теперь в камере.

Надо вернуть их. Не адвокату. Не на свалку. Туда, откуда вышли. Замкнуть круг. Чтобы больше не спотыкаться.

На следующее утро погружаю чемодан и сумку в багажник своей машины. Навигатор настраиваю на Заозёрье. Двести километров от города. Последние двадцать – по грунтовой дороге.

Деревня встречает меня ноябрьским безмолвием. Озеро, плоское и свинцовое под низким небом. Дома, будто пригнувшиеся от ветра. Тишина, нарушаемая только хрустом гравия под колёсами.

Дом номер 17 по Озёрной оказывается крепким бревенчатым срубом с новой крышей. Ухоженным, но безжизненным. Занавески на окнах, ставни покрашены. Кто-то присматривает, но явно никто не живёт.

Соседский дом через дорогу выглядит обжитым. Дым из трубы, горшок с засохшей геранью на крыльце и бельё на верёвках сушится. Выхожу из машины, стою в нерешительности. Потом перехожу дорогу и стучу.

Дверь открывает пожилая женщина в платке и клетчатом фартуке. Лицо старое, просечённое морщинами.

– Здравствуйте, – говорю я, и мой голос звучит неестественно громко в этой тишине. – Вы не подскажете, кто отвечает за дом напротив? За дом Вольских?

Женщина оценивающе смотрит на меня, на мою городскую одежду, на машину у обочины.

– А вам-то что?

Делаю шаг назад, словно боясь, что она меня сейчас столкнёт со своего крыльца.

– Я знакомая Алексея, из города… вещи его привезла. Хотела оставить в доме.

Её взгляд смягчается, глаза прищуриваются и смотрят на меня словно рентген. Она кивает, словно что-то поняв.

– Знакомая, говоришь? – женщина хитро усмехается. – Это когда это бывшие жёны в знакомые переписывались. Узнала я тебя, Лёшка карточки показывал, заходи, с дороги-то помёрзла, поди. Я Ильинична. Ключ у меня, он всегда мне его оставлял. Входи, не стой.

Её кухня пахнет хлебом, печкой и сушёной мятой. Она без лишних слов ставит на стол чайник, две кружки.

– Садись, милая. А чего Лёшенька-то сам не приехал, занят, как обычно? Работает. Он помнится, когда ко мне заезжал деньги на ремонт оставить и так, помочь по-соседски, всегда жаловался на свою работу. Трудно, говорил, ему было. И про тебя вечно вспоминал. Ты же Дарья, правильно я тебя узнала?

Вопрос застаёт врасплох. Просто опускаю глаза. Ильинична хмыкает, разливая чай, всё она поняла.

– Вижу. Не скучаешь по бывшему, чем же он тебе так насолил, что сбежала? Хороший мужик ведь. Однолюб. Наверное, другого нашла, того, кто получше. Так?

Хочется сказать в своё оправдание, да только зачем? Я для неё просто бывшая жена, а вот к Алексею здесь, похоже, более трепетное отношение. Пусть так и будет, не буду ничего говорить.

– Алёшка тут редко бывал. Но дом материнский берёг. Деньги на содержание постоянно мне присылает. А сам… будто тень ходит. На душе, видать, тяжко. Как приезжал, сразу в Светлое отправлялся. Бывало посидим, о делах поговорим, и туда.

– В Светлое? – переспрашиваю машинально.

– Село соседнее. Там храм старый. Место намоленное, сильное. У отца Симеона души отдыхают, которые не находят покоя в миру. Лёшенька туда ходил, когда приезжал. Стоял, на крест смотрел… Будто прощения просил, хоть и не крестился.

Она вздыхает, отпивает чай.

– Всякое бывает в жизни. Кто мы такие – судить?

Допиваю свой чай. Горячий напиток обжигает горло, но внутри остаётся холод.

– Можно я оставлю его вещи в доме?

– Можно, конечно. Вот ключ. Только не пугайся, там пусто, как в гробу.

Ключ холодный и тяжёлый. Дверь открывается со скрипом. Внутри – чистота, порядок и полное отсутствие жизни. Простые деревянные стены, печка, кровать, стол. Никакого намёка на того человека, что владел пентхаусом. Только фотографии на полке: мальчик с женщиной (мать), подросток с удочкой, молодой солдат.

Ставлю чемодан и сумку в угол. Провожу ладонью по столешнице – пыли нет. Всё готово к возвращению хозяина, который, возможно, никогда не вернётся.

Делаю, что приехала сделать. Возвращаю его прошлое на место.

Ильинична провожает меня до машины, суёт в руку маленький свёрток в платке.

– На, возьми. Просвирка из Светлого. Отец Симеон печёт. У тебя, вижу, на душе тоже неспокойно. Ты завтра, как встанешь, помолись на иконы и съешь натощак. Полегчает. Ей-богу, не вру.

Беру, благодарю. Свёрток тёплый и пахнет воском и церковным ладаном.

По дороге обратно в городе наступают сумерки. Вещей в прихожей больше нет. Ставлю просвирку на кухонную полку, рядом с солью и чаем. Утром сделаю так, как Ильинична сказала. Вдруг поможет.

глава 24

Время теперь становится странной субстанцией. Оно не течёт, а скачет: длинные, тягучие недели оцепенения сменяются короткими, лихорадочными вспышками деятельности. Проходит месяц. Два. Четыре. Я теряю счёт, живу на автомате, просыпаюсь, делаю то, что запланировано, засыпаю снова.

Вещей Вольского в прихожей больше нет. Их отсутствие – не облегчение, а новая форма пустоты. Теперь я спотыкаюсь не о чемодан, а о тишину, которую он оставил после себя. Думала, забуду, вывезу из квартиры, вычеркну из жизни, а по факту – фантом Алексея всё время здесь со мной рядом, именно в том месте, где стоял его чемодан. Я с ним здороваюсь, разговариваю, обвиняю и даже пытаюсь понять... Устала.

Просфора из Заозёрья, которую мне дала соседка Ильинична, лежит на полке, засохшая и твёрдая как камень. Символ обещания, на которое я никак не могу решиться.

Николай Петрович, управляющий банком, становится моим проводником в мир банковских сделок, который теперь принадлежит мне по документам. Мы встречаемся раз в неделю в кабинете №5. Тот самый кабинет. Первое время меня тошнило от одного запаха кожи и дорогого дерева. Теперь просто немеют кончики пальцев.

Учусь. Быстро и яростно, как будто от этого зависит моя жизнь. Может, так оно и есть. Финансовые отчёты, кредитные портфели, договоры рефинансирования. Цифры становятся моим языком. Безопасным, стерильным, не причиняющим боли.

Я провожу первую сделку с его недвижимостью – продажу пентхауса. Через агентство. Они находят покупателя, иностранного инвестора, которому нужен «ключ от города». Сбиваю цену на двадцать процентов, лишь бы это произошло быстрее. Когда деньги падают на счёт, я чувствую не триумф, а физическое облегчение, как будто вырезали из меня злокачественную опухоль. Ту самую, что называлась «жизнь с ним».

Освободившиеся деньги я с помощью Николая Петровича вкладываю в ценные бумаги. Не хочу тратить на себя, а создавать что-то новое я ещё не готова, ничего в голову не лезет. Может, позже, потом...

Моя личная жизнь словно белый шум. Мужчины появляются. Успешные, приятные, предсказуемые. Я даже иногда хожу на свидания, но все они похожи больше на деловые, чем на романтические встречи. Я улыбаюсь в нужных местах, поддерживаю беседу, пытаюсь запоминать, что мне рассказывают, но возвращаюсь в свою пустую квартиру, снимаю туфли и понимаю, что не помню ни лиц, ни имён. Их прикосновения оставляют на коже лишь лёгкий, легко стираемый налёт скуки.

В такие ночи я достаю из ящика письмо. Тот самый листок. Не перечитываю. Просто держу в руках, ощущая шершавость бумаги. Он где-то там. В камере. Его время течёт по другим законам. Медленнее. Тяжелее. Смогу ли когда-нибудь полностью его понять и отпустить? Или так и буду мысленно разговаривать то с Мухиным и его ужасным прошлом, то с Вольским и его нахальством, то с тем самым Лёхой, который смотрел на меня, прожигая кожу насквозь своим взглядом.

Иногда, проходя мимо зеркала, я ловлю своё отражение. Женщина в строгом костюме, с собранными в пучок волосами, с лицом, на котором я научилась не отражать ничего, кроме вежливой концентрации. Кто это? Даша, которую сломали? Или Дарья, что сама себя собрала из осколков, но склеила не совсем правильно?

Проходит год.

Я отмечаю его незаметно. Сижу на балконе с бокалом вина, смотрю на огни города. Год назад в эту ночь он сидел в этом же городе, в своём стерильном пентхаусе, и разбивал всё, что мог достать. Теперь пентхаус продан. Его осколки выметены. А мои – всё ещё внутри, глубоко, откуда я никак не могу их выковырять.

На следующий день я еду в офис. У меня назначена встреча с адвокатом Вольского, Артёмом Викторовичем. Но не по его делу. По одному из активов фонда, созданного на деньги от продажи пентхауса. Но когда деловая часть нашего разговора заканчивается, он откладывает папку в сторону.

– Кстати, Дарья Сергеевна. По поводу Алексея Николаевича. Через три месяца слушания по УДО. Шансы… умеренные. Но есть. Его характеристика от администрации колонии положительная. Алексей Николаевич работает в библиотеке, нарушений нет.

Я киваю, будто речь идёт о погоде.

– Спасибо, что проинформировали.

– Если появится возможность свидания перед слушаниями – сообщить вам?

Я смотрю на него. Лицо адвоката – профессиональная маска, но в глазах читается что-то ещё. Любопытство? Сожаление?

– Да, – говорю я ровным голосом. – Сообщите.

Свидание. Нужно будет смотреть ему в глаза. Слушать его голос. Я не знаю, готова ли к этому. Знаю только, что не могу отказаться. Как не смогла выбросить его вещи тогда.

Выхожу из офиса. Вечерний город обволакивает меня своим шумом, светом, безразличной суетой. Я иду по тротуару, и вдруг среди рёва машин и гулких голосов, мне снова слышится тихий, деревенский голос Ильиничны:

«Место намоленное… души отдыхают…»

Останавливаюсь прямо посредине тротуара. Люди обтекают меня, бросая раздражённые взгляды. Я стою внутри потока, и во мне всё резко замирает. Не мысль. Не решение. Инстинкт. Глубинный, животный зов.

Я ещё не знаю, когда и как. Но знаю, что поеду. Не в Заозёрье. В Светлое. Я хочу увидеть то место. Просто увидеть. Потому что это единственная точка на карте, где я ещё не была, и куда мне, похоже, очень надо. И кто знает, может быть, там я, наконец, пойму, куда мне дальше двигаться.

глава 25

Выхожу из серых металлических ворот и делаю жадный вдох. Лёгкие тут же наполняются химическим запахом реагентов с дороги и выхлопными газами проезжающих мимо машин. Грудину скручивает отвращение, надрывно кашляю.

– Алексей, идите сюда!

Метрах в десяти от ворот стоит чёрный седан. Узнаю своего адвоката Артёма. Хороший мужик, не бросил, довёл дело до конца, добился досрочки, причём неслабой, два с половиной года скостили, благодарен ему.

Хотя он работал не на голом энтузиазме, денег я в свою защиту вбухал немало. На счетах этого адвоката были красивые круглые цифры с шестью нолями, но другой бы мог срулить, как только получил доступ к деньгам, этот оказался порядочным.

Ещё и Дашке помог со всем разобраться, и насколько помню из нашего разговора на последней встрече, до сих пор помогает. Уважаю.

Широким шагом иду к его машине, и он сразу приглашает в салон. На улице конец февраля, погода мерзкая: в лицо ветер бьёт острыми, как мелкие осколки снежинками. Вспоминаю свой последний вечер в пентхаусе, в котором планировал провести год со своей любимой женщиной. По факту получилось совсем не так, как я хотел. Вообще не так…

– С выходом, поздравляю, – Артём крепко жмёт мне руку. – Условия стандартные: отметка в инспекции раз в месяц, не менять место жительства без уведомления, невыезд.

– Знаю, – говорю я, и голос звучит хрипло от непривычки, я почти разучился говорить без необходимости.

Адвокат передаёт мне конверт, заглядываю внутрь, там пачка нала и пластиковая карта.

– Возвращаю всё, как договаривались. Счета проверял регулярно, проценты шли на капитализацию. Доход за время вашего… – он делает едва заметную паузу, словно подбирая не обидное слово, и тут же продолжает, – за время вашего отсутствия вышел не плохой.

– Благодарю, – убираю конверт во внутренний карман куртки, – подвезёшь до автовокзала?

– Могу до места отвезти? Далеко нужно?

– Нет, туда я сам, мне только до автовокзала, – отказываюсь я.

– Ещё чем-нибудь могу быть тебе полезен? – Артём заводит машину, и мы выезжаем на серое в мягкой снежной жиже шоссе.

– Расскажи про Дашку, как она.

Я сижу рядом со своим адвокатом, а в груди разливается чёрная горькая хмарь. Зачем я у него о ней спросил? Но с другой стороны, у кого ещё узнать?

– Дарья Сергеевна справляется, к моему удивлению, деньгами не сорит. Банк работает с прибылью, бумаги под управлением брокерской компании, единственное, что она сделала сразу и словно на эмоциях – продала пентхаус. Но деньги вложила в ценные бумаги. Не шикует. Живёт всё также в своей квартире.

Голос Артёма спокойный, перечисляет сухие факты, а у меня на языке совсем другое.

– Замуж вышла?

– Вы же знаете, я не спец по таким разговорам, но сколько я с ней встречался, Дарья Сергеевна всегда приходила одна.

– Понятно, – неожиданная изжога поднимается из желудка и буквально выжигает в горле.

– Она два раза спрашивала у меня о свидании с вами, но в то время был запрет, а после, когда уже условия стали лояльнее, она больше не интересовалась.

Хмыкаю, конечно, она, наверное, до сих пор меня ненавидит. Знаю я её. Не нужны ей мои деньги. А держит всё для того, чтобы мне по выходу в лицо плюнуть. Типа: «держи свои грязные бабки, больше меня не ищи».

Не буду её искать. Буду планомерно выжигать из памяти. И в прошлую жизнь возвращаться не буду, буду тихо у себя в деревне сидеть. Бабок мне хватит на скромную жизнь. Как-нибудь перекантуюсь.

– Вот и автовокзал, точно не надо до места отвезти, – уточняет Артём ещё раз.

– Точно не надо. Пока. Номер мой у тебя есть, помогай Дашке, если нужно будет. Я заплачу за услуги. Давай!

Жму руку своему адвокату и выхожу из авто в сторону здания автовокзала. Тысячу лет не ездил на автобусе туда, последний раз, наверное, когда студентом был, ладно, разберусь.

Покупаю билет, сажусь на лавке, жду свой транспорт. Ну что же, встречай Заозёрье блудного сына. Надеюсь, тётя Валя жива, а то ключ от дома матери у неё.

Долгая езда в душном салоне автобуса убаюкивает. Я засыпаю, а просыпаюсь оттого, как меня водила в плечо толкает. Извиняюсь, выхожу на улицу и ищу глазами бамбил. Как всегда с краю от площадки, где разворачиваются автобусы, стоит пара машин.

– В Заозёрье отвезёшь?

– Триста.

– Поехали.

К деревне ведёт грунтовка, после моста через реку дорога превращается в сплошную кашу, водила даёт заднюю и наотрез отказывается соваться в эту глину. Понимаю его опасения, если здесь засядешь, то без трактора не вылезти. Плачу ему и обхожу размытую грунтовку по засохшей, припорошённой снегом траве. До места минут пятнадцать пешком, иду налегке, документы и бабки в куртке не считаются. Когда добираюсь до деревни, на душе становится так легко и одновременно тоскливо. Мамка уже не встретит.

Смотрю на время и решаю вначале на кладбище заглянуть. Долго стою у могилки, ничего не говорю, просто мысли фоном идут. Через какое-то время понимаю, что дико замёрз. Пора домой. Натоплю печку, завалюсь на кровать и расслаблюсь. Я дома. Здесь моя родина.

На улице мой дом почти последний, подхожу ближе и понимаю, что что-то не так. Я не вижу крышу, не вижу крепких бревенчатых стен сруба, вместо добротной избы матери меня встречает чёрный обгорелый остов с проваленной крышей.

глава 26

– Лёшенька, ты что ли? А я смотрю-смотрю, кто там ходит, никак не разгляжу, – на крыльце соседнего дома фигура бабушки-соседки, которую я просил за домом матери приглядывать.

– Тёть Валь, это я, – отвечаю на взволнованный голос старушки, – А что здесь случилось? Давно пожар был?

– Ой, горе-то какое, горе, Лёшенька! Не уберегла. Прости ты меня. Недоглядела…

Иду к соседке на участок и понимаю, что тётя Валя совсем не та, какой я её помню. Постарела сильно, и глаза такие белёсые стали, смотрит, а как будто не видит.

– Тёть Валь, что с тобой, что с глазами? Ты чего, ослепла, что ли? – рывком подлетаю к старушке, смотрю в её лицо, а она плачет и постоянно шепчет, прося у меня прощения. – Пойдём в дом, замёрзнешь, чего неодетая на улицу выбежала, пойдём.

Обнимаю её за плечи, она как была в домашнем, так и вышла, только шаль на плечи накинула, веду её на крыльцо, старушка очень плохо видит, поднимаемся по ступеням, и там она уже по стеночке самостоятельно шагает на кухню.

– Ой, родненький, всё же ночью случилось, я даже не поняла как, слышу только, мужики орут, и шифер стреляет, к окну бросилась, а там… Я же туда даже не ходила, и печь не топила, нечему там вспыхнуть-то было. Лёшка, невиноватая я…

– Тише, тише, тёть Валь, ну ты чего, я же тебя не виню. Успокойся, – она утирает старые глаза платочком, а слёзы не кончаются. – Давай чайник поставлю, сейчас чаю попьём, и ты мне всё расскажешь. Не плачь только. Я тебя не виню, клянусь.

Потихонечку старушка начинает успокаиваться, всё ещё всхлипывая и поминая Бога. Я грею чайник, разливаю по кружкам, сажусь напротив за стол и первым делом про глаза спрашиваю. Валентина Ильинична отнекивается, будто это неважно, но я настаиваю.

– Дом уже не вернёшь, он сгорел, что говорить, а тебе можно помочь, ты поживёшь ещё, рассказывай, что по здоровью.

Ещё немного повздыхав, старушка начинает рассказ:

– Это случилось три месяца назад, прямо ночью, ни с того ни с сего. Пожарные написали в акте, что проводка. А там, Лёш, и электричество отключено было, на всякий случай. Я специально Михалыча просила, он на щитке отключал. А этим чертям не докажешь. Привыкли, раз дом деревянный, то проводка. Как теперь жить-то?

– Ладно, тёть Валь, разберусь я с домом, не переживай. С тобой-то, что случилось, – добиться от старушки внятных объяснений никак не получается.

– А мне чего? Я уж старая. Доживу как-нибудь, – отмахивается она, явно не желая меня посвящать в свои беды. – Вот ты-то без дома остался. Как теперь?

– Сын давно у тебя был? – вспоминаю Виктора, он старше меня лет на пятнадцать, должен же за матерью приглядывать.

– У Витьки семья в городе, дети, жена, чего ему ко мне ездить, так, звонит иногда, и ладно.

Вздыхаю со злостью, себя вспоминаю, сам за своими гулянками мать упустил. Если б вовремя обратил внимание не её здоровье, может, живая была б, а так… Эх…

– В больницу ходишь?

– А чего мне больницы эти, к нам Ирочка из Светлого приходит давление мерить. Она мне и таблетки приносит.

– А глаза? Ты же раньше хорошо видела, тёть Валь, что с глазами?

Вздыхает, отмахивается, отворачивает лицо к окну.

– Ладно, – понимаю я, что от неё ничего не добьёшься. – Давай так: я сегодня у тебя переночую, а завтра сам в Светлое схожу, найду там эту Ирочку и расспрошу её, раз ты мне не отвечаешь.

Сидим молча, каждый о своём думаем, я насчёт пожара. Три месяца назад Артём добился наконец УДО, решение было принято, осталось досидеть срок и меня выпускали. Вот тогда, видимо, кто-то и захотел мне отомстить за сдачу Серого. Дом матери последней недвижкой на мне был. Остальное всё Дашке отписал.

– Алёш, а ты где так долго пропадал? Времени то прошло сколько? Раньше каждый квартал заезжал и чаще, а сейчас поди лет пять не был?

– Четыре, тёть Валь. Работа такая. Занят был сильно. Но теперь чаще к тебе буду заходить, не переживай.

– А она к тебе приезжала. Твоя бывшая. Дарьюшка, – Ильинична говорит это тише, словно не до конца уверена, нужно ли мне это сообщать.

– Когда? – эти слова как тупой гвоздь в голову. – Зачем приезжала?

– Вещи какие-то привозила, я ей ключ от дома давала. Эх... Всё сгорело…

– А что говорила? – спрашиваю Ильиничну, пока та снова не расплакалась.

– Ничего не говорила, только с тоской такой смотрела, словно весь мир похоронила. Она давно приезжала, очень давно, даже не помню когда. И уехала быстро. Вот такие дела, Лёшка. Такие дела.

Машинально пью из кружки горячий кипяток с бледной заваркой на мяте, думаю. Скорее всего вещи из пентхауса привозила, перед продажей, а это реально давно было. Артём мне говорил про единственную её сделку, и то, себе не взяла, всё в бумаги вложила. Не понимаю. Если ненавидит, зачем бережёт?

Ещё какое-то время беседуем с Ильиничной, она мне рассказывает деревенские новости, кто с кем войну ведёт, кто уехал, а кто, наоборот, вернулся и строится, про Светлое вспоминает, что сейчас в храм дойти одна не может, снова плачет.

Как за окном начинает темнеть, старушка собирает нехитрый ужин на двоих, вместе едим и укладываемся спать. Утром пойдём в Светлое вместе. И в амбулаторию сельскую её отведу, и в храм наведаемся. Может, хоть там меня отпустит. Там всё по-другому, даже дышится свободнее. Пойдём к отцу Симеону.