Текст книги "Бывшие. Кредит на любовь (СИ)"

Автор книги: Саша Девятова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

глава 12

Не ложусь, сижу в кресле, тупо уставившись в окно, жду, когда она проснётся. В голове – каша, полный бардак из мыслей и образов. Даша была права. Я не изменился. Не думаю о завтрашнем дне, не просчитываю последствия. Всё, что снаружи: пентхаус, деньги, статус, это лишь декорации. Они пришли и уйдут. А что останется внутри? Пустота. Грязь.

И эту грязь я принёс ей. Зачем? Покрасоваться? Показать, какой я теперь успешный, а она когда-то ошиблась? Но ей это не нужно. Она всегда была выше денег. Даже на операцию матери соглашалась с таким страхом, будто брала в долг не деньги, а кусок собственной свободы.

А я? Я, как последний эгоист, втянул её в свой ад. Сделал её уязвимым местом, мишенью. Теперь Серый и ему подобные получили идеальный рычаг давления. Через неё меня можно сломать.

Я даже этого не предусмотрел.

Нужно заканчивать. Немедленно. Пока не случилось непоправимое.

Поднимаюсь с кресла, иду на кухню. Достаю бутылку коньяка, наливаю в стакан. Два глотка, янтарная жидкость обжигает горло, тепло растекается по телу. Циничная насмешка. Калечить посторонних людей меня не пугает, а сказать этой женщине, чтобы она ушла, от этого сжимается желудок. Какой же я Лютый. Обычный идиот.

Решение приходит вместе с алкогольным жаром. Тяжёлое, неизбежное, как приговор. Так будет правильно. Снова стать для неё тем Лёхой Мухиным, безответственным подонком, который ломает её жизнь одним махом. Чтобы на этот раз – спасти.

Подхожу к двери её комнаты. Не стучу. Вхожу.

Она сидит на краю кровати, обхватив колени руками. Поднимает на меня взгляд. Глаза воспалены, но сухие.

– Собирай вещи, – говорю я, и голос звучит чужим. – Уезжай.

_________

(от лица Дарьи)

Я слышала, как он пришёл. Слышала, как долго он мыл что-то в ванной, как затих, иногда громко вздыхая в просторной гостиной, как пошёл к холодильнику и гремел стеклом, явно наливая себе какой-то напиток.

И вот его шаги решительно приближаются к моей спальне. Чего ждать не знаю, голова раскалывается от боли, я так и не смогла заснуть после его ухода. Ненадолго отключалась и снова смотрела в чёрное ночное окно.

– Собирай вещи, уезжай.

Без стука, без приветствия, без единого подготовительного слова, сразу в цель, сразу к сути. Но…

Поднимаю на него взгляд, полный непонимания. Он реально меня сейчас прогоняет? Или мне послышалось?

– Даш, не смотри на меня так. Я долго думал и передумал. Ты мне не нужна. Не хочу всего этого, договор порви, про деньги не думай, воспринимай их как благотворительную помощь. Всё. Пока!

Разворачивается, выходит из спальни, оставляя меня не просто в подвисшем состоянии, а в реальном ступоре. Я слышу, как он заваливается на диван в гостиной и врубает на стене плазму. Звук делает нарочно громко, мне даже здесь уши закладывает, а там перед колонками, наверное, оглохнуть можно.

Скидываю свои вещи в сумку, медленно выхожу и беру направление к выходу. Чтобы уйти, приходится пройти мимо него, на несколько секунд загородив собой экран огромного телевизора. Плазма вещает какие-то новости, репортаж журналистов про криминальные разборки, крупным планом показывают потерпевшего лежащего на койке в палате больницы.

– Проводишь? – останавливаюсь, не понимаю его, эта резкая смена поведения, эта холодность, он изменился до неузнаваемости после своей поездки куда-то в ночь.

– Ключ в личине, просто иди, Даш, я потом закрою, – коротко отвечает он, даже не поднимая на меня глаз.

В его руке полупустой стакан с коньяком, он делает глоток и нервно машет рукой, чтобы я отошла от экрана. Я делаю шаг, но потом что-то внутри словно перещёлкивает, не могу я просто так уйти. Я что, игрушка?

Захотел – взял, не захотел – выбросил. Без объяснений, без разговора, чувствую себя превратно.

– Лёш, объясни, что произошло, – подхожу ближе к плазме и отключаю её с кнопки.

Зачем я это делаю? Мне предложили уйти, просто, без условий, вставай и топай, зачем я включаю спасателя?

Он, наконец, поднимает на меня глаза, и я обжигаюсь ледяным холодом.

– Дарья, ты не хотела со мной жить, я отпускаю тебя, иди, – он цедит эти слова сквозь зубы, и я вижу, чего ему это стоит.

– Я не могу просто так уйти, ты оплатил моей маме операцию, я чувствую себя обязанной, – упрямо стою на своём, не отводя взгляда с его прожигающих яростью зрачков.

– Да ёб твою мать! – он как спущенная пружина подскакивает на диване и в два шага подлетает ко мне, хватая рукой за плечо и сжимая его так крепко, что я шиплю от боли. – Даша, я сказал иди, значит, иди. Дверь там. Нужно проводить? Я тебя провожу, давай, топай! Свободна!

Он чуть не волочёт меня в прихожую, а я замечаю свежесбитые в кровь костяшки на его кулаке.

– Это ты его? – указываю рукой на чёрный экран, имея в виду только что показанный там репортаж.

Говорю просто так, хочется чем-то задеть, чтобы он не молчал, чтобы говорил, объяснил, почему у него такое поведение, и на этом вопросе Лёха замирает. Буквально на пару секунд, одно мгновение, ничего не поменялось, может мне это показалось, но ведь показалось.

Мой бывший муж толкает меня к двери, возвращается к спальне за моей сумкой, приносит и швыряет её к моим ногам.

– Во что ты вляпался? Лёш? Ты связан с чем-то противозаконным? Оттуда шикарное жильё и куча долгов в блокноте? Расскажи? Почему ты молчишь? Ты же именно из-за этого меня сейчас выгоняешь? Скажи мне, Мухин! Скажи!

глава 13

– Дарья, – он делает долгую весомую паузу, смотря мне в глаза с такой яростью, будто я ему ткнула в самое больное место. – Ты же меня ненавидишь? Так?

Медленно киваю, совершенно не ожидала такого поворота в разговоре. Я действительно его ненавижу, хотя… После того, как моей маме была оплачена операция, и с меня снялось бремя по поиску крупной суммы денег, честно скажу, моей ненависти немного поубавилось. Появился интерес. Стало любопытно, как так мой бывший муж, которого я считала романтиком-недотёпой, вдруг взлетел до пентхауса и собственного банка. Как такое могло случиться? Что в его жизни кардинально изменилось, чтобы он так вырос?

– А если ты меня ненавидишь, тебе должно быть сейчас очень неприятно стоять рядом со мной и слушать мой голос. А раз так, то вали.Я освобождаю тебя от обязательств. Мне от тебя больше ничего не надо, просто топай домой и продолжай жить свою жизнь. Маме привет!

Он демонстративно открывает передо мной дверь и жестом показывает на выход.

– Лёш, – не знаю, что говорить, но чувствую, уходить без разговора не вариант. – Я могу тебе помочь?

«Дура, Даша! Уходи! Просто перешагни порог и иди домой! Чего ты добиваешься?»

В ответ на мой вопрос раздаётся безумный хохот Лёхи, резко переходящий в яростный крик:

– Царёва, ты как была дурой, так и осталась! Вали из моего дома, ты мне на хер не нужна. Это я сначала подумал, что будет прикольно замутить с бывшей женой, но сейчас понимаю, что проще найти новую для развлечений, послушную, на всё готовую, без личных проблем и таланта к битью посуды.

Каждое его слово, как удар ниже пояса, каждое завуалированное обвинение, как тупым ножом по старой ране. Я не железная, у меня внутри тоже всё закипает, на автомате замахиваюсь, чтобы влепить обидчику пощёчину, но Лёха мастерски перехватывает мой замах и резко опускает мою руку вниз, так, что плечу становится больно.

– Это лишнее, – ехидно замечает он. – Я считаю до пяти, и если ты не уберёшься, придётся известным способом придать тебе скорости. Врубаешься каким?

– Идиот! – бросаю в него весь свой заряд злости. – Ну и оставайся, тешь себя призрачным богатством, я видела твой блокнот с записями, понимаю, что всё это показное. А насчёт денег, которые ты мне перевёл, не беспокойся, я тебе всё верну, с процентами!

Говорю это на эмоциях, хочется сделать ему больнее, на что он снова ржёт.

– Можешь не напрягаться, я знаю какой у тебя оклад, оставь свои копейки при себе. Я просто помог твоей маме. Ничего больше.

Из моих глаз брызжут слёзы обиды, ишь какой меценат-благодетель, вот теперь я вспоминаю, почему ещё ненавидела его. В голове всплывает множество таких моментов в нашей прошлой жизни. Он всегда умел так себя поставить, что рядом ощущаешь себя просто ничтожеством. Абьюзер хренов! Ну и чёрт с тобой.

Беру с пола свою сумку, решительно выхожу из его шикарного пентхауса, направляюсь к лифту.

Пусть, так даже лучше. Сейчас поплачу, заткну в себе взбухающую гордость и начну жить дальше. Пусть он остаётся в своём мире, а у меня другой. У меня мама после операции, мне нужно о другом думать, а не пытаться спасти того, кто явно не хочет выбраться из своего дерьма.

Вызываю лифт, украдкой оборачиваюсь на его дверь и вижу, как он всё ещё стоит на пороге, провожая меня взглядом. На какое-то мгновение ловлю в его глазах другое: не ярость, не злость, не унижающее безразличие, а боль… Такую тягучую, всеобъемлющую, сжирающую изнутри до тонкой оболочки. Такое возможно?

Лёха ловит мой изучающий взгляд и тут же хлопает дверью с такой силой, что у меня уши закладывает.

– Дурак! – мне кажется, что я кричу это изо всех сил, но, оказывается, беззвучно шепчу одними губами.

Лифт подъезжает, я спускаюсь вниз, и выхожу из стеклянных дверей подъезда. Здесь уже меня ожидает такси, и вежливый водитель открывает заднюю пассажирскую дверь.

– Дарья Сергеевна? Садитесь, господин Вольский распорядился отвезти вас домой, – натренированная улыбка немолодого, но очень приятного водителя подкупает, хоть что-то позитивное в этом ужасном начале дня.

Сажусь в салон авто, водитель прикрывает за мной дверь и, обойдя машину вокруг, садится за руль.

– В двери есть вода, если захотите пить, в городе пробки, поездка до вашего дома, к сожалению, не будет скорой. Надеюсь, вы не сочтёте это за непрофессионализм.

Мужчина, на вид лет пятидесяти, может, чуть больше, доброжелательно смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Всё хорошо, – отвечаю я ему. – Я понимаю.

Рука тянется за бутылкой воды, я открываю крышку с бутылочки известной фирмы и делаю большой глоток. Прохлада освежает сжимающееся от обиды горло, я пью ещё и ещё, ощущая, как меня плавно охватывает сонное состояние. Видимо, сказывается то, что я не спала нормально ночью, я сообщаю водителю, что немного вздремну и прошу разбудить меня на подъезде к моей улице. Мужчина согласно кивает и плавно давит на педаль газа, машина выезжает из двора на четырёхполосное шоссе.

глава 14

Дверь захлопывается и от этого звука будто воздух сгущается, становится тяжёлым и густым. Стою в прихожей, вдавленный в тишину. В ушах звон. Всё тело – один сплошной нерв.

Ушла.

Сначала мне по плечу хлопает пустота. Потом из глубины поднимается волна паники. Сначала тихая, потом – сметающая всё на пути.

Какого хрена?!

Разворачиваюсь, несусь в спальню, срываю с вешалки спортивные штаны. Ноги сами несут в спортзал. Всё внутри горит. Череп раскалывается.

И это мой нормальный план? Сидела бы тут, под моим боком, я бы её медленно покорял... Откуда это сраное благородство? Почему я решил, что там за дверью безопаснее?

Подхожу к тяжёлой груше. Первый удар. Рука врезается в синюю кожу, отдача отдаётся в плече. Знакомая, тупая боль.

Почему я решил именно так? Они же в любой момент могут на неё выйти! И что я? Буду говорить, что мне на неё посрать?

Второй удар. Сильнее. Груша отлетает, с воем летит обратно.

Но это же неправда!

Третий удар. Со всей дури. Костяшки горят. Ссадины рвутся заново. По руке течёт тёплая струйка крови.

Что я за идиот? Опять на импульсе! Сделал, а думать забыл!

Бью снова и снова. Остервенело, без ритма. Одна тупая ярость. К себе. К Серому. Ко всей этой долбаной жизни. Если Серый уже обмолвился про неё, это неспроста. Они её уже вписали в уравнение.

Возьмут, спокойно возьмут, я даже не узнаю об этом. Чтобы не соскочил. Чтобы шёл до конца, как послушный пёс. Вот дерьмо...

От удара груша отскакивает, бьёт меня по плечу. Останавливаюсь, опираюсь о неё лбом, тяжело дышу. Пот с кровью капает на пол. Всё тело дрожит от напряжения и бессилия.

В тишине режет слух короткий сигнал телефона.

Медленно, через боль в каждом мускуле, иду к столику. Поднимаю мобилу. Неизвестный номер. Три слова:

«Это наша страховка».

Сердце замирает, потом падает словно с крыши небоскрёба вниз. Палец дрожит, открываю вложение.

Даша. Спит на заднем сидении незнакомой машины. Лицо неестественно-расслабленное. Безмятежное. Как у ребёнка.

Телефон выскальзывает из рук, с глухим стуком бьётся о пол. Отступаю, натыкаюсь на стену, сползаю на пол. В ушах оглушительный вой сирены, но только внутри, снаружи тишина и тяжёлое дыхание.

Они взяли её. Не где-то. Не когда-то. А сразу, прямо сейчас. Они подождали у моего дома. У моего, сука, подъезда. Прямо под камерами. Прямо под моим носом.

Я не заказывал такси.

Осознание бьёт с новой силой, острее любого удара по груше. Это не случайность. Не оплошность. Это чёткий, холодный расчёт. Они не просто воспользовались ситуацией. Они её создали. Они знали, что я её выкину. Ждали этого. Или... спровоцировали?

Я закрываю лицо окровавленными руками. И тихо, беззвучно, начинаю ржать. Надрывно, истерично. В этом смехе – ни капли веселья. Один пепел.

Всё, чего я боялся... всё, что пытался предотвратить... уже случилось.

И самый долбаный пипец в том, что я сам врубил им свет зелёный. Своим «благородством». Своим горем. Своим чёртовым выгораживанием.

Они не просто забрали её. Они сделали это, когда я сам оттолкнул её от себя. Теперь у них не просто заложница. У них живое доказательство того, насколько я предсказуем. Слаб. Уязвим.

И виноват в этом только я.

Не знаю, сколько времени провожу на полу, вдавленный в ошмётки собственной ярости. Беззвучный смех переходит в такие же беззвучные всхлипы, а потом и они иссякают. Остаётся только ледяная, кристальная пустота.

Поднимаю голову. Глаза, красные от напряжения, смотрят в одну точку на стене, но уже не видят её.

Поднимаюсь. Медленно, как старик. Каждое движение отдаётся болью в разбитых костяшках. Прохожу в ванную, не глядя в зеркало. Включаю ледяную воду, сую руки под поток. Боль от ссадин острая, живая, отрезвляющая. Тру их, пока кровь не перестаёт сочиться, и вода не становится прозрачной.

Страховка.

Они не просто взяли её. Они прислали фото. Это не просто факт. Это – послание, написанное моей же кровью.

«Мы контролируем твою слабость. Работай, и с ней ничего не случится. Попробуешь выйти из игры – она станет разменной монетой».

Выхожу из ванной, прохожу в кабинет. Падаю в кресло перед мониторами. Обычно отслеживаю на них котировки и финансовые потоки. Сейчас смотрю и не вижу. В голове, поверх хаоса, начинаю выстраивать холодный, безжалостный алгоритм.

Вариант А: Позвонить Серому. Начать угрожать. Потребовать вернуть. Но это мгновенно поставит крест на Даше. Её станут использовать как рычаг немедленно. А я стану марионеткой.

Вариант Б : Сделать вид, что мне плевать. Игнорировать сообщение. Вести себя как ни в чём не бывало. Слишком рискованно. Они решат, что я правда её бросил, и она станет не нужна. А ненужное – утилизируют.

Вариант В: Согласиться. Стать послушным. Выполнить этот «финальный аккорд». А потом… попытаться вытащить её, когда они ослабят хватку. Но после «финального аккорда» хватка не ослабнет. Она станет мёртвой.

Значит, только один путь. Вариант Г. Играть их же игрой. Но по своим правилам.

Тянусь к специальному, зашифрованному телефону. Не к тому, на который пришло сообщение. К другому. Чистому. Набираю номер, который не набирал уже два года. Номер человека из моего «прошлого», который однажды предложил «чистый выход». А я тогда с хохотом отказал.

Трубка поднимается почти мгновенно. Молчание.

– Мне нужна помощь, – мой голос низкий и ровный, без следов паники.

– Это будет дорого стоить, – лаконичный ответ.

– У меня есть что предложить.

– Жди, с тобой свяжутся, – бросают в трубку и отключают вызов.

Откидываюсь в кресле. Теперь самое трудное. Ничего не делать. Ждать. Игнорировать дикую боль в груди, что зовётся страхом. Игнорировать ярость, требующую немедленно всех разорвать.

Встаю, подхожу к окну. Город живёт своей жизнью. Где-то там, в одной из его серых клеток, – она. Надеется ли, что я приду? Или уже проклинает, считая виновником всего?

Сжимаю кулаки. Боль от свежих ран впивается в мозг, как укол адреналина.

Держись, Дашка. Держись. Я всё испортил. Но сейчас… сейчас я буду думать. За нас обоих.

Поворачиваюсь от окна. Телефон с фотографией лежит на полу. Поднимаю его, стираю сообщение, вынимаю и ломаю сим-карту. Никаких следов. Никаких эмоций. Только холодный, отточенный расчёт.

Впервые за много лет я абсолютно, кристально спокоен. Потому что знаю – любая моя ошибка теперь будет стоить ей жизни. А это единственная цена, которую я не готов платить.

глава 15

Сознание возвращается медленно, нехотя, будто продираясь сквозь густой, липкий сироп. Первое, что я чувствую – это тупая, ноющая боль в шее. Я лежу в неудобной позе, голова закинута назад. Рот сухой, на языке – противный, горьковатый привкус лекарств.

Я медленно открываю глаза. Потолок. Низкий, белый, с трещинами. Тусклая люминесцентная лампа за решёткой излучает мертвенный, желтоватый свет. Воздух спёртый, пахнет хлоркой, дешёвым дезодорантом и чем-то ещё… Сыростью? Плесенью?

Я лежу на жёсткой кровати, укрытая колючим, синтетическим одеялом. На мне та же одежда, что и вчера: джинсы, свитер, носки. Вчера…

Мысль пронзает мозг, как разряд тока, вышибая остатки оцепенения. Такси . Вежливый водитель. Вода в машине. Невыносимая, сковывающая усталость, накатившая будто ударом по голове. Я заснула. Я заснула в машине незнакомого человека, которого мне подсунул Лёха.

«Господин Вольский распорядился отвезти вас домой».

Гнев, горячий, ядовитый и беспомощный, подкатывает к горлу, сжимая его тисками. Мухин. Вольский. Чёртов кукловод. Это всё он. Его «забота», его показное рыцарство после ночного приступа ярости, его желание поскорее от меня избавиться – всё это оказалось одной большой, продуманной ловушкой. Но куда? Куда он меня отправил? В психушку, чтобы спрятать «неудобную» бывшую жену? В какой-нибудь частный реабилитационный центр для «проблемных» родственников?

Я резко сажусь, и комната плывёт перед глазами, закручиваясь в тёмную воронку. Я судорожно хватаюсь за край кровати, пока волна головокружения не отступает.

Помещение маленькое, почти квадратное. Стеллаж из светлого, дешёвого ДСП. Тумбочка такая же. Дверь, предположительно, в санузел. И… всё. Больше ничего. Ни картин, ни штор. Ни окон. Вообще. Ни одного окна. Я в четырёх стенах, освещаемых только этой жутковатой лампой. Как в камере. Или в самом дешёвом придорожном мотеле, том самом, куда свозят тех, кого не хотят, чтобы видели.

Моя дорожная сумка стоит на полу, у кровати. Я соскальзываю с постели и рывком расстёгиваю её. Внутри всё так же, как я укладывала – джинсы, футболки, туалетные принадлежности. Всё на месте. А вот телефона нет. Я лихорадочно ощупываю карманы джинсов, свитера, шастаю руками по дну сумки, вываливаю всё содержимое на колючий ковёр. Ничего. Ни в одном углу. Ни в одном отделении.

Телефона нет.

Тихий, ползучий ужас, дремавший где-то глубоко внутри, вдруг просыпается, расправляет крылья и с оглушительным рёвом заполняет всё моё существо. Мама. Сегодня у неё операция. Сейчас в эти самые минуты, её, возможно, готовят, везут в операционную. А я… я здесь. Я не с ней. Я не могу ей позвонить, не могу узнать, как всё прошло, всё ли в порядке. Меня нет рядом, когда я нужнее всего.

Идиотка! Тупая, наивная, доверчивая дура! Как я могла так легко повестись? Выпила воды от незнакомца, почувствовала сонливость и… просто отключилась! Не сопротивлялась, не заподозрила неладное, не позвонила сама такси! Я позволила ему, Лёхе, снова, уже в который раз, решать мою судьбу. И он решил. Решил вот так.

Я подбегаю к единственной двери – той, что явно ведёт в коридор – и дёргаю ручку. Намертво. Заперто снаружи. От этой простой, железной истины по телу пробегает ледяная дрожь.

– Эй! – мой голос звучит хрипло и непривычно громко в этой звуконепроницаемой коробке. – Откройте! Что происходит? Выпустите меня немедленно!

Я бью кулаком по холодному дереву, чувствуя, как боль отдаётся в костяшках, но это ничто по сравнению с паникой, сжимающей грудную клетку, не дающей дышать.

Снаружи доносятся шаги. Медленные, тяжёлые, мерные. Кто-то остановился по ту сторону двери. Я замираю, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу.

– Откройте сию же минуту! – кричу я, снова начиняю колотить в дверь, уже ладонью, уже не чувствуя боли. – Я знаю, что вы там! Где мой телефон? Мне нужно сделать звонок! Вы не имеете права меня здесь держать! Это похищение!

Молчание. Долгое, давящее. Потом – щелчок мощного замка. Дверь открывается, и в проёме возникает тучная, широкая фигура женщины лет пятидесяти в белом, слегка застиранном халате. Лицо у неё крупное, мясистое, с обвисшими щеками и маленькими, свиными глазками. Выражение – абсолютно невозмутимое, отстранённое, будто она смотрит не на человека, а на предмет мебели.

– Успокойтесь, Дарья Сергеевна, – говорит она ровным, безжизненным тоном, не предвещающим ничего хорошего.

– Где я? – перебиваю я её, голос срывается на визгливый, истеричный фальцет. – Почему я здесь? Кто вы такая? Верните мне мой телефон!

– Вы находитесь в частном медицинском учреждении, – женщина делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю вглубь комнаты, натыкаясь на кровать. – Для вашего же блага. Вам необходим покой и наблюдение.

– Какой ещё покой?! – из меня вырывается нечто среднее между криком и рыданием. – Вы ничего не понимаете! У моей матери сегодня операция! Сейчас, прямо сейчас! Мне нужно быть в больнице! Я должна быть с ней! Выпустите меня!

Видение мамы, бледной, беспомощной на больничной койке, придаёт мне сил. Я делаю рывок, пытаюсь проскочить мимо этой горы плоти в белом халате в коридор. Но она оказывается на удивление проворной. Её толстая, сильная рука ловит меня за предплечье, хватка настолько железная, что у меня перехватывает дыхание от боли.

– С операцией всё в порядке, – её голос по-прежнему ровен, будто она читает с листа. – Всё оплачено. За вашей матерью присматривают лучшие специалисты. А вам сейчас нужно успокоиться и отдохнуть.

– Не трогайте меня! – я вырываюсь, с силой дёргая руку, и отскакиваю к тумбочке. Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит. – Отстаньте! Кто вас нанял? Он? Вольский? Скажите этому ублюдку, чтобы он… чтобы он сам сюда приехал и объяснил, что это за цирк!

Женщина не реагирует на мои оскорбления. Её свиные глазки холодно скользят по моему лицу. Она медленно, не спеша, достаёт из кармана халата шприц, уже заправленный прозрачной жидкостью. Длинная, тонкая игла блестит под светом лампы.

– Нет! – вопль вырывается из самой глубины души, рождённый чистейшим, животным страхом. Я отшатываюсь, задеваю тумбочку, и стоящий на ней пустой пластиковый стакан с грохотом падает на пол. – Не подходите! Не смейте! Дайте мне телефон! Хотя бы один звонок! Пожалуйста, я просто должна узнать, как мама! Один звонок, и я сделаю всё, что вы скажете!

Я умоляю. Унижаюсь. Слёзы, горячие и солёные, наконец, прорываются и текут по моим щекам. Но её лицо не выражает ни капли жалости, ни малейшего раздражения. Только холодное, профессиональное безразличие. Она приближается. Я замахиваюсь, чтобы оттолкнуть её, но она парирует моё движение легко, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и снова хватает меня за руку, на этот раз выше локтя, фиксируя её с нечеловеческой силой.

– Вам нужно поспать, – говорит она, и её голос звучит уже где-то очень далеко.

Боль от укола острая, жгучая и невероятно унизительная. Я чувствую, как холод растекается по вене, поднимается к плечу, заливает мозг.

Тьма накатывает стремительно и неумолимо, как лавина. Она гасит панику, гнев, отчаяние и единственную ясную, прожигающую насквозь мысль, что выжигается в сознании: «Лёха… Это всё ты. Ты отнял у меня всё. Даже право быть с матерью в самый страшный час. Я в аду, и ты меня сюда отправил. Я тебе этого никогда не прощу. Никогда».