Текст книги "Бывшие. Кредит на любовь (СИ)"

Автор книги: Саша Девятова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

глава 5

Выхожу из клиники, прижимая к груди сумку, будто она может защитить от этого стыда. Ноги сами несут меня вниз по лестнице, к выходу на улицу, на воздух, который хоть как-то освежит мою взрывающуюся голову.

Каждый шаг отдаётся болью в висках. Противно. Так противно, что сводит желудок. Но я не останавливаюсь.

Выхожу из дверей, и солнце режет глаза. Мне нужно вызвать такси до банка. Это единственная мысль. Единственный маршрут.

Набираю номер службы, жду, сажусь в машину, смотрю в окно на мелькающие улицы. В горле стоит ком, горький и невыносимый. Я сглатываю, стискиваю зубы.

Это ради мамы.

Это просто фикция.

Это ничего не значит.

Моя ненависть никуда не денется.

Повторяю про себя, как мантру. Как заклинание, которое должно защитить меня от самой себя.

Такси останавливается у знакомого здания «Финансовая Опора». Теперь это название звучит как насмешка. Я плачу водителю и выхожу. Ноги не хотят, но я заставляю их идти. Вход. Холл. Стойка охраны.

Тот же охранник. Он узнаёт меня.

– Дарья Сергеевна, здравствуйте. К господину Вольскому?

Я просто киваю, не в силах издать ни звука.

Лифт. Тот самый этаж. Пустой, залитый светом коридор. Дверь из тёмного дерева. Кабинет №5.

Я не стучу. Я просто толкаю дверь и вхожу.

Алексей сидит за своим столом и разговаривает по телефону. Его поза расслаблена, пальцы свободной руки медленно постукивают по полированной столешнице. Увидев меня, он не меняет выражения лица, лишь делает паузу в разговоре, его взгляд, тяжёлый и неподвижный, на мгновение залипает на мне. Вольский, не спеша, заканчивает фразу, кладёт трубку. Все его движения плавные, выверенные, будто у него в запасе целая вечность.

Он совершенно не удивлён. Словно ждал. Взгляд спокойный, изучающий.

Я останавливаюсь посреди кабинета, дышу тяжело, почти рыдаю, но сдерживаюсь. Руки дрожат, сжимаю пальцы в кулаки и ногтями впиваюсь в ладони, пытаясь вынырнуть из полуобморочного состояния.

Лёша молчит. Ждёт.

– Я согласна, – выдыхаю я, эти два слова обжигают губы как яд. – На твои условия. На этот... брак.

Смотрю на него, вкладывая в свой взгляд всю накопившуюся ненависть. Чтобы он понял. Чтобы он знал.

– Но это ничего не изменит. Ничего. Я делаю это только ради мамы.

Алексей медленно поднимается из-за стола. Его высокая фигура в тёмной кожаной куртке заслоняет свет от окна. Он подходит ко мне неспешными, бесшумными шагами, чувствуя себя полновластным хозяином этого пространства. Останавливается совсем близко, нарушая все границы личного. Его запах, кожи и дорогого, терпкого парфюма, снова окутывает меня, становится гуще и навязчивее.

– Я даже не сомневался, что ты примешь единственно верное решение, Даш, – говорит он тихо, и в его голосе нет ни торжества, ни злорадства. – Контракт уже готов. Осталось только подписать.

Дышать нечем. Воздух густой, как сироп, и он не попадает в лёгкие. Голова кружится, я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть.

– Присядь, – его голос доносится будто издалека, он не помогает мне, лишь отодвигает стул одним точным движением ноги.

Я не сажусь, я падаю на сидение, потому что ноги больше не держат.

Передо мной на стол ложится прозрачный файл. За пластиковой плёнкой текст. В глазах слёзы, они искрятся и не дают сфокусироваться. Я вижу только жирную шапку: «БРАЧНЫЙ ДОГОВОР».

Всё, что ниже, это расплывшееся серое месиво. Буквы пляшут и убегают.

– Дай воды, – хриплю я, отрываясь от этой пытки, горло сжимается до боли.

Вольский не двигается с места первое время, давая мне прочувствовать всю глубину моего унижения. Потом, не сводя с меня взгляда, наливает в стакан воду из хрустального графина на столе. Движения бывшего экономны, в них нет ни суеты, ни лишней жалости, взгляд скользит по моему лицу, по дрожащим рукам.

– Может, чего-нибудь покрепче? – произносит, прищуривая взгляд, и в голосе слышна лёгкая, шутливая нотка.

Закусываю губу до крови и киваю. Коротко, отчаянно.

Да. Мне нужно именно это. Прямо сейчас. Иначе я рассыплюсь здесь, в пыль, в истерику, в ничто.

Он разворачивается к скрытому в стене мини-бару. Спина прямая, плечи расправлены. Каждое его действие – это демонстрация полного контроля. Наливает коньяка ровно столько, чтобы помочь, но не чтобы опьянеть. Ставит стакан передо мной с тихим, но чётким стуком по дереву.

– Выпей. Приди в себя, – говорит он уже без насмешки. Деловито. – Контракт нужно читать внимательно.

Я смотрю на янтарную жидкость. Рука дрожит, когда я беру стакан. Залпом выпиваю половину. Острое, обжигающее тепло разливается по желудку, ударяет в голову.

Мир на секунду теряет резкость, становится чуть менее болезненным.

Теперь глоток ледяной воды, чтобы сбить жар. Глубокий, дрожащий вдох.

Ещё один глоток коньяка, уже меньше.

Тело понемногу отпускает панику, сменяя её тяжёлым, пластмассовым онемением.

Я протягиваю руку к файлу. Пальцы всё ещё не слушаются, но я разворачиваю сколотые степлером листы. Заставляю глаза бежать по строчкам.

«...совместное ведение хозяйства не предполагается...»

«...раздельное проживание...»

«...в случае расторжения брака в течение 12 месяцев с даты заключения, Дарья Сергеевна Царёва обязуется выплатить единовременную выплату в размере 1 000 000 рублей...»

Цифры. Сроки. Юридические формулировки. Всё выверено, стерильно, бесчеловечно. Это не брак. Это бухгалтерский отчёт, где я статья расходов.

Поднимаю на него взгляд. Коньяк придал мне нужной ясности. Холодной и острой.

– Где подписывать? – голос звучит уже ровно и абсолютно пусто.

Алексей протягивает руку, и его пальцы, длинные, уверенные, указывают на закладку. Он не улыбается. Просто наблюдает, как я с дрожащей, но решительной рукой ставлю свою подпись. Завтра мама будет спасена. Сегодня я продала душу. Всё кончено.

Я опускаю ручку и отодвигаю от себя лист, чувствуя, как внутри всё обращается в пепел.

– Деньги будут на счету клиники уже сегодня, – говорит Алексей, забирая себе один экземпляр договора и протягивая мне второй. – Как и договаривались.

Я киваю, уже поворачиваясь к выходу. Мне нужно выбраться отсюда. Сейчас же.

– Кстати, Даш... – его голос останавливает меня у самой двери, я не оборачиваюсь, слушаю спиной. – Наш брак, хоть и фиктивный, но должен выглядеть правдоподобно. Поэтому первое публичное появление уже завтра вечером. Ужин с моими ключевыми инвесторами.

– Хорошо, – коротко бросаю я, хватаясь за ручку двери, пусть хоть на бал, лишь бы маму прооперировали.

– И ещё один нюанс, – его голос становится тише, но от этого каждое слово врезается в сознание будто раскалённым гвоздём. – Они знают, что мы... как это сказать... воссоединились после долгой разлуки. И что мы безумно счастливы. Поэтому... ты переезжаешь ко мне. Сегодня.

Взрываюсь от такой наглости.

– Что? – это даже не возмущение, это животный ужас. – Но в договоре... «раздельное проживание»!

Он наклоняет голову, и в его глазах наконец-то вспыхивает тот самый, опасный огонёк, который я хорошо помню. Огонёк человека, который любит играть на грани.

– В договоре много чего написано, – тихо говорит он. – И я уверен, что ты будешь приятно удивлена, когда прочитаешь его более вдумчиво. А пока… Ты переезжаешь ко мне. Без разговоров. Если не согласна, ещё есть время отказаться.

Он подбрасывает в воздух монетку и ловит её в кулак.

– Добро пожаловать домой, Даш. Пора начинать нашу с тобой маленькую игру.

глава 6

(Алексей)

Дашка вылетает из кабинета, хлопнув дверью так, что стёкла дребезжат. Я остаюсь один. Маска холодной уверенности спадает мгновенно, в кабинете тишина.

Сжимаю кулаки так, что костяшки белеют. Чёрт. Всё не так. Всё пошло не по плану. Я видел её глаза: это была не ненависть, это был животный ужас. А я, как последний подонок, воспользовался этим. Пытался казаться непробиваемым, а внутри всё горело.

Она думает, я не вижу, как она дрожит. Вижу. Каждый её вздох, каждое движение отдаётся во мне физической болью. Когда у неё ноги подкосились, мне потребовалась вся воля, чтобы не броситься к ней. Вместо этого я отодвинул стул ногой. Идиот.

А этот коньяк... Наливая, видел, как рука Дашки трясётся. Отмерил в стакан ровно столько, чтобы не сломать её окончательно. Она не любит алкоголь, во всяком случае раньше не любила, а сейчас так быстро согласилась, видимо, совсем в отчаянии.

До сих пор не могу её отпустить. Люблю. Все эти пять лет. Каждый день. Именно поэтому и не могу подойти просто так. Не могу сказать: «Даш, я всё исправил, я другой человек». Потому что я не до конца другой. Прошлое не отпускает, оно грязное, опасное, совсем не для её нежной сути. Свою тёмную сторону только я вытяну. И если она узнает, кем я был до недавнего времени, будет меня ещё больше презирать.

Бежаь от меня надо, не оглядываясь. Бежать сверкая пятками.

Но когда я увидел её заявку в системе... Увидел отказ... Узнал про маму... Понял, что это шанс, единственный способ войти в её жизнь снова: жестокий, грязный, но зато безошибочный.

«Переезжаешь ко мне».

Чёрт, вышло ужасно. А я ведь просто хочу... защитить её. Мой дом – единственное место, где я могу быть уверен, что к ней не придут те, с кем мне когда-то пришлось иметь дело. Там она будет в безопасности, но я не объяснил, я преподнёс это как ультиматум, как похищение.

Дашка смотрела на меня, как на монстра. До сих пор её взгляд кожей ощущаю. И видел я в её глазах не себя сейчас, а того самого Лёху Мухина, который снова всё испортил. Только теперь у этого Лёхи есть деньги и власть, чтобы причинять боль более эффективно.

Подхожу к окну, упираюсь лбом в холодное стекло. Где-то там она, разбитая, ненавидящая меня ещё сильнее.

Операция её мамы будет оплачена сегодня. Независимо ни от чего. Даже если она передумает и не переедет. Это не часть сделки. Это искупление.

Поворачиваюсь, беру со стола её экземпляр договора. Дашкина подпись нервная, рваная. Совсем не такая, как раньше, когда она подписывала наши открытки на свадьбу.

Я помню целый ворох картонных листков, в каждом из которых она аккуратно выводила нашу общую на тот момент фамилию Мухины. Даша не любила её, но любила меня, сейчас она снова Царёва, как до брака, а я Вольский, по двоюродному деду.

«Начинаем нашу маленькую игру», – сказал я ей.

Враньё.

Это не игра. Это моя попытка всё исправить. Даже если она будет ненавидеть меня все эти 365 дней. Даже если, в конце концов, уйдёт. Хотя бы год, но она будет со мной рядом, и я постараюсь не просрать этот шанс.

Я буду стараться, каждый день стараться, и может, за этот год я смогу стать тем человеком, который заслуживает её прощения. Ну или, по крайней мере, смогу стереть с себя самое тёмное, чтобы просто иметь право дышать с ней одним воздухом.

Набираю секретарше.

– Анна, отмените все встречи на сегодня. Я уезжаю. Да, даже Чеварыкина, придумайте что-нибудь, чтобы он не подумал будто я его динамлю. Всё.

Глупо отменять бизнес-встречи из-за женщины, нерационально, но я сейчас точно не блесну красноречием на переговорах. Вся голова Дашкой занята. Не могу ни о чём другом думать. Только о ней.

(Дарья)

Дверь лифта закрывается, прислоняюсь спиной к металлической стенке, и наконец рыдания вырываются наружу. Тихие, удушающие, от которых сводит живот. Я только что продала себя. Подписала контракт. Стала вещью.

«Переезжаешь ко мне. Сегодня».

Эти слова звенят в ушах, как набат. Животный ужас, холодный и липкий, сковывает всё тело. Я не могу. Я не могу жить с ним. Дышать с ним одним воздухом.

Добираюсь до своей квартиры на автопилоте. Запираюсь на все замки, как будто он уже сейчас может прийти. Потом просто сползаю на пол в прихожей и сижу, уткнувшись лбом в колени. Время теряет смысл.

За тяжёлыми мыслями, не замечаю как вечереет. На улице сгущаются сумерки, я сижу в темноте, смотрю в окно. Телефон молчит. Мама... Операция завтра. Деньги он перечислил, подтверждающая смс от клиники пришла. Значит, его часть сделки выполнена. Теперь моя очередь.

«Если не согласна, ещё есть время отказаться».

Отказаться? И лишиться шанса спасти маму? После того как он уже заплатил? Нет. Выбора нет. Его просто не существует.

С глухим чувством обречённости поднимаюсь с пола. Включаю свет. Иду к шкафу, достаю дорожную сумку и начинаю механически складывать вещи: джинсы, футболки, никаких платьев, никаких намёков на то, что это может быть похоже на переезд к мужу. Это не переезд. Это эвакуация в лагерь врага.

Каждая вещь в сумке – это капля стыда. Я предаю саму себя. Свою гордость. Свою ненависть.

Беру телефон. Набираю его номер, тот, что он вписал в договор. Он поднимает трубку после первого гудка.

– Я выезжаю, – говорю я ровным, пустым голосом, в котором нет ни капли меня. – Через час. Пришли адрес.

– Хорошо, я тебя жду, – слышу его голос, короткая фраза, и в ней нет ни торжества, ни злорадства, только... усталость. Или мне показалось?

Ровно час спустя я выхожу из квартиры с одной сумкой. Оглядываюсь. Это была моя маленькая крепость. Моё убежище. Запираю дверь с ощущением, что могу никогда сюда не вернуться.

В такси диктую адрес, который прислал Лёша, это не просто улица и дом, это элитный район, заповедник для богатых.

Машина подъезжает к высотному дому с охраной на входе, и меня пропускают без вопросов, видимо, ждали. Лифт птицей взмывает на самый верх. Пентхаус, конечно, просто дорогой квартиры недостаточно, похоже, ему хочется всему миру доказать, что он больше не тот, кем был раньше.

Дверь уже открыта. Стою на пороге, не решаясь переступить. Внутри простор, панорамные окна, дорогой минимализм. Всё в оттенках серого и бежевого. Стерильно, бездушно, пахнет деньгами и одиночеством. Ни одной лишней вещи. Ни намёка на жизнь.

И он. Стоит в центре этой огромной гостиной, без куртки, в простой тёмной футболке с длинным рукавом, руки засунул в карманы джинсов, смотрит на меня.

– Заходи, Даш, – его голос негромкий, но в нём слышится какое-то новое, напряжённое выражение. – Это теперь и твой дом.

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, прижимаясь спиной к двери.

– Где моя комната? – мой голос дрожит, выдавая страх, который я так хотела бы скрыть, но, видимо, не могу.

Вместо ответа он медленно протягивает руку. Не ко мне, а к моей сумке, стоящей на полу между нами, как жалкий барьер.

– Позволь, – Алексей наклоняется, и его пальцы смыкаются на ручке.

В этот момент рукав футболки слегка задирается. И я вижу это.

На смуглой коже предплечья, чуть выше дорогих часов, тёмным пятном лежит старый, небрежный шрам. Неровный, рваный, совсем не похожий на след от хирургического скальпеля. Скорее на ожёг, на метку калёным железом, что это?

Лёша замечает мой взгляд. Мгновенно, будто обжёгшись, он поправляет рукав, скрывая повреждённую кожу. Его лицо снова становится непроницаемой маской.

– Пойдём, – говорит он, и в его голосе впервые слышится нечто, похожее на напряжение. – Я покажу тебе твою комнату.

глава 7

Всё во мне сопротивляется, когда я иду за ним. Чувство такое, будто меня ведут в тюрьму, а не в богатый пентхаус.

«Дашенька, тебе теперь здесь целый год куковать, привыкай», – даже внутренний голос надо мной издевается. Или просто готовит к новым реалиям?

Иду по огромной гостиной. Белый мраморный пол, ослепительно-белая диванная группа – страшно даже приблизиться. На стене – огромная плазма. Имея такую, и в кино ходить не нужно. Потом замечаю стеллаж, тоже белый, с абсолютно пустыми полками.

– Недавно снял? – не хочу с ним говорить, но не могу удержаться от колкости, пусть не думает, что он идеальный.

– Недавно купил, – коротко бросает он, подводя меня к двери. – Проходи. Располагайся.

Алексей толкает белую дверь со вставками из матового стекла, и передо мной открывается вид на спальню. Мою новую спальню.

– Спасибо, что хоть она не белая, – бурчу, думая, что он не услышит. Но он услышал.

– Ты имеешь что-то против белого цвета?

– Слишком он стерильный. Словно всей этой чистотой ты пытаешься прикрыть какую-то грязь, – вкладываю в слова весь накопленный заряд злости.

– Даш, у нас с тобой договор, – он смотрит прямо в глаза, и в его взгляде – стальной нажим. – Я предложил, ты согласилась. Понимаю, что я не святой, но не надо со мной так.

Он акцентирует на последнем слове, а меня ещё больше взрывает.

– По договору у нас фиктивный брак на год и раздельное проживание! А ты притащил меня сюда!

Хочется кричать, топать ногами, разбить что-нибудь. Но к моему великому сожалению у моего бывшего нет ни одной вазы.

– Ты плохо читала условия. Перечитай, когда отдохнёшь. Там есть интересные пунктики, тебе понравится, – его губы растягиваются в ироничную улыбку, но глаза полны усталости. Неужели он так хорошо играет? – Я свою часть выполнил. Теперь твоя очередь.

– Сволочь ты, Мухин…

– Вольский, – тут же поправляет он сквозь зубы, и я вижу, как напрягается его челюсть.

– Поменянной фамилии мало, чтобы измениться! Ты всё тот же Лёха Мухин! – вкладываю в слова всю накопленную желчь, наслаждаясь, как темнеет его лицо.

Жду холодной улыбки, стеклянного презрительного взгляда. Но нет. Его терпение лопается.

– А ты тоже не изменилась, Даш! – его голос срывается на резкий крик, и я инстинктивно отшатываюсь, Алексей делает резкий шаг вперёд, загоняя меня в дверной проём. – Гордая? Принципиальная? А маму на что лечила бы? На свои принципы? Ты бы до последнего тянула, унижалась везде, лишь бы не брать у меня! Залезла бы в микрозаймы! А время бы шло! Или ты думаешь, я не знаю, как это терять близких из-за денег?!

Он кричит. Его лицо искажено злобой, в глазах та самая дикая ярость, что так пугала меня в прошлом. Это не игра. Это настоящий Лёха.

Но так же быстро, как и вспыхнул, он гаснет. Отводит взгляд, проводит рукой по лицу. Его плечи опадают. Мухин отступает, давая мне пространство. В гробовой тишине слышно его тяжёлое, сбитое дыхание.

– Чёрт... – выдыхает он, сжимая переносицу. – Прости. Я не хотел кричать. Всё не так... Я не для этого...

Он не смотрит на меня. Ему стыдно. Этот резкий переход от ярости к раскаянию сбивает сильнее любой ледяной маски и нарочитого презрения.

– Я свою часть обязательств выполнил, – глухо повторяет он, поворачиваясь, чтобы уйти. – Отдохни. Если захочешь есть, холодильник на кухне.

Он уходит. Его шаги – тяжёлые, гулко отдаются по огромной гостиной. Я стою на пороге своей спальни, вся дрожа от адреналина. В ушах ещё звенит от его крика. И от слов, что прорвались наружу: «А маму свою на что лечила бы? На свои принципы?!»

Да, чёрт возьми! На свои принципы! Лучше бы я вгрызлась в землю, продала почку, пошла по рукам, но не брала у него ни копейки! А он... он специально подстроил всё так, чтобы у меня не было выбора. Сначала создал проблему пять лет назад, а теперь играет в благодетеля!

Бью ладонью в ту самую белую, идеальную дверь. Боль отдаётся покалыванием, но это хоть какая-то разрядка.

Он не «поступил как человек». Он поступил как садист, который сначала ломает тебе ноги, а потом великодушно подаёт костыли. И требует за это благодарности.

Мои слёзы – это не слёзы стыда. Это слёзы бессильной ярости. Оттого, что он снова всё контролирует. Оттого, что даже его «срыв» был расчётом: он показал, как ему больно, чтобы я почувствовала себя виноватой.

Но я не виновата. Вообще, ни в чём. Ненавижу его. Всей душой. И буду ненавидеть все эти 365 дней. А потом уйду и постараюсь забыть, как страшный сон.

С грохотом захлопываю дверь, на секунду прислушиваясь к звону в ушах. Поворачиваюсь и впервые по-настоящему оглядываю свою новую клетку.

Спальня просторная, выдержана в удивительно тёплых, персиковых тонах. Никакой давящей белизны. Механически прохожу вдоль стенки шкафа, скользя пальцами по глянцевым фасадам. Открываю одну дверцу, потом другую. Внутри абсолютная пустота. Ни одной вешалки, ни одной вещи.

Подхожу к панорамному окну. Где-то далеко внизу кипит жизнь. Я стою над всем этим, в золотой ловушке, и чувствую себя невероятно одинокой.

Отворачиваюсь от ночного города и опускаюсь на край кровати. Матрас мягко пружинит подо мной. Взгляд автоматически падает на прикроватную тумбочку. Такую же минималистичную, как и всё здесь.

Без особой цели, почти на автомате, я тянусь к ней и открываю ящик.

Я была уверена, что здесь пусто, но…

Сверху лежит «мужской журнал», который я могла бы ему предъявить как доказательство его неизменной сущности. Но мой взгляд уже проваливается глубже.

Под журналом лежит тонкий, потрёпанный блокнот. Ничего общего с дорогими ежедневниками в его кабинете. Простой, дешёвый.

И на обложке, выведенное чёрным перманентным маркером, жирно и небрежно, одно-единственное слово: «ДОЛГИ»