Текст книги "Бывшие. Кредит на любовь (СИ)"

Автор книги: Саша Девятова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

глава 8

Пальцы сами тянутся к обложке, сердце начинает биться чаще. Я задерживаю дыхание и медленно приоткрываю первую страницу. Боже, что я творю? Мама всегда учила не смотреть в личные записи чужих людей, да я и сама знаю, что это неэтично, но разве можно сдержаться, когда в руки попадает такое.

На первой странице просто цифры, всё почеркано, видно, что считал столбиком, плюсовал, вычитал, листаю дальше. Ещё пара страниц в непонятных мне табличках, судя по равным суммам и датам это самодельный график погашения. В начале таблицы стоит ровный ряд галочек, ниже просто вычёркивание сумм.

Я обращаю внимание на значение цифр, если вначале они были мелкими: 30 тысяч, 50, 80, то после аппетиты должника растут, суммы перепрыгивают рубеж в сто и пляшут уже в районе трёхсот. Здесь уже нет графиков, но есть непонятные мне плюсы и минусы.

Страницы буквально испещрены надписями, я взываю к своей совести отложить, закрыть чужие записи, но на следующем развороте таблицы появляются имена. Моё любопытство меня не покидает, записей тоже много, но между стандартными «Паха – 180тр», появляются непонятные «Кабан – за дело», «Медбрат – помощь», «Ивченко – к/д» и прочая неизвестная мне аббревиатура.

Быстро пролистываю странички блокнота и в самом конце вижу согнутые пополам листы, подписанные моим именем.

– Даш, я у тебя одну вещь забыл, можно войти?

Неожиданный, вежливый стук в дверь отдаётся в моих ушах оглушающим грохотом. Сердце проваливается в пустоту, а потом выныривает бешеным стуком. Нужно положить всё обратно, нужно сделать всё как было.

– Минуту! – выдыхаю я, и голос звучит пронзительно-фальшиво.

Хватаю блокнот. Пальцы деревенеют, отказываются слушаться. Судорожно пытаюсь сложить листы, как они лежали, но крепление пружинка не даёт сделать это быстро, сминая бумагу. Совсем не вовремя. Подгоняю себя, складываю абы как и быстро запихиваю блокнот в ящик, сверху накрыв тем самым мужским журналом. Задвигаю ящик, вскакиваю с кровати к окну и опираюсь руками на подоконник, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

– Входи, – шмыгаю носом, опускаю глаза в пол, пусть лучше думает, что я здесь плакала, а не рыскала по его записям.

Дверь открывается. Алексей на пороге, его высокая фигура занимает весь проём. Взгляд хозяина пентхауса скользит по мне, по комнате и на мгновение цепляется за тумбочку. Мне кажется, он видит всё: и мой испуг, и следы преступления.

– Прости, что помешал, – говорит он ровным, почти безразличным тоном, без тени подозрения. – Просто забыл в тумбочке свой любимый журнал. Ты же не против?

Качаю головой, как я могу быть против, это его дом, его комнаты, его вещи.

Лёша идёт прямо к цели, его шаги уверены и бесшумны. Я замираю, следя за каждым движением. Он не смотрит на меня. Приседает на корточки перед тумбочкой, легко открывает ящик и выуживает из него журнал.

– Без него, как-то не спится. Маленькая слабость. Ничего не могу с собой поделать, люблю красивое.

Он загадочно мне подмигивает, его улыбка недобрая, скорее едкая и насмешливая, словно хочет вывести меня из равновесия или добиться хоть какой-то реакции, но я отвечать не собираюсь, сдерживаю себя, чтобы не отпустить какую-нибудь колкость, жду, когда он покинет комнату.

В этот момент его вторая рука, будто невзначай, снова опускается в ящик. Движение быстрое, отработанное. Я вижу, как край чёрного блокнота исчезает за обложкой журнала. Он поднимается, держа в руках и то, и другое, но так, что блокнот полностью скрыт.

– Больше не помешаю, – кивает он и поворачивается к выходу, зажимая свою добычу под мышкой.

Чуть не попалась, хорошо, что он постучал, а то бы... Перед глазами стоят сложенные вдвое странички блокнота с моим именем. Не успела посмотреть, теперь любопытство прям грызёт изнутри. Почему я в его блокноте с долгами? А может это не я, а какая-нибудь другая Даша, мало ли их сколько в его жизни. Но интуиция подсказывает, что это именно я, и записана я там не просто так.

Ладно, разберёмся.

Отхожу от окна и думаю о том, чем бы заняться. По привычке набираю номер знакомой медсестры, которая работает в клинике, где лежит мама, спрашиваю у неё, как проходит подготовка к операции.

– Дашуль, ты главное не переживай, самое важный этап уже закончен, – как всегда, пытается вселить в меня бодрую уверенность Ксюша.

– Что ты имеешь в виду? – уточняю я, не до конца понимая о чём она.

– Постановка в план операций и назначение врача, ну ты чего? Раз в графике стоит, значит, точно сделают. Я присмотрю за ней, не переживай, хорошо?

– Ага, – произношу почти безжизненно, в носу уже щекочут непрошеные слёзы.

– Не кисни, операция не сложная, завтра твоя мама ещё от наркоза отходить будет, а вот послезавтра приезжай на свидание, уже будет можно. Ну ладно, пока, побежала я. Ты поняла меня, Даш? Послезавтра!

– Ксюш, спасибо большое, – искренне благодарю эту милую и очень отзывчивую девушку, пока мама в клинике, Ксюша мне всё время помогала.

В горле пересохло, решаю пойти на кухню, налить себе стакан воды. Медленно, стараясь не шуметь, открываю дверь и выхожу из своей спальни. Иду босая по тёплой мраморной плитке гостиной, миную стеллаж, диваны, молюсь о том, чтобы Лёша был у себя в комнате, а не на кухне.

Кухня огромная, тёмная, освещена только приглушённой подсветкой гарнитура. Я бесшумно подхожу к шкафу, открываю дверцу. Внутри аккуратно расставлены глянцевые бокалы и стаканы. Беру первый попавшийся, тяжёлый, с широким краем.

Подхожу к холодильнику, подношу стакан к диспенсеру. Ледяная вода с шипением ударяется о дно тут же остужая стекло и покрывая его конденсатом. Стакан вдруг выскальзывает из мокрых пальцев.

Он падает как в замедленной съёмке, переворачиваясь в воздухе. Я застываю, беспомощно глядя, как он описывает дугу и с оглушительным звоном разбивается о кафельный пол. Тысячи осколков вперемежку с водой, разлетаются по всей кухне.

– Раньше у тебя с посудой было аккуратнее.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Он стоит в дверном проёме. Не спит. Как будто ждал.

– Я... я нечаянно, – лепечу я, чувствуя, как горит лицо.

– Не двигайся, – резко произносит он, но уже поздно, я отступаю на шаг назад, и острое стекло впивается в мою босую ступню.

глава 9

Отшатываюсь от неожиданной боли, и острое стекло глубже впивается в ступню. Из горла вырывается сдавленный крик: отчасти от боли, отчасти от унижения. Идеально, просто идеально. Теперь он убедится, что я неспособна даже воду налить, не устроив катастрофы.

– Чёрт! Я же сказал не двигаться! – рычит он, и в его голосе я слышу не злорадство, а искреннее раздражение, будто я ребёнок, который снова полез, куда не надо.

Хочу ответить что-нибудь колкое, но тут земля уходит из-под ног. Лёха резко подхватывает меня на руки. Одной рукой под колени, другой – под спину. От неожиданности взвизгиваю и инстинктивно обвиваю руками его шею. Его кожа обжигающе горячая, а под тонкой футболкой я чувствую напряжение каждой мышцы.

– Что ты делаешь?! – мой голос звучит испуганно и слабо.

Ненавижу эту слабость. Ненавижу, что он это видит.

– Сиди смирно! – отрезает он, и его приказной тон заставляет меня на мгновение замереть.

Короткими, решительными шагами несёт меня через кухню и буквально взгромождает на широкую столешницу. Холод мрамора проникает через плотную ткань джинсов, заставляя вздрогнуть. Контраст между его жаркими руками и ледяной поверхностью разительный.

– На полу опасно, – бросает он сквозь зубы, уже опускаясь передо мной на одно колено.

Картина настолько сюрреалистичная, что у меня перехватывает дыхание. Алексей Вольский, банкир в дорогих штанах, на коленях на кухне передо мной.

Его пальцы осторожно, но с уверенной твёрдостью охватывают мою щиколотку. От этого властного, но в то же время бережного прикосновения по всему телу пробегает разряд тока. Я пытаюсь выдернуть ногу, но хватка Лёхи стальная.

– Дай посмотреть. Видишь, кровь. Нужно обработать.

Он поворачивает стопу к свету. Его лицо становится сосредоточенным, губы сжаты. Он не смотрит на меня, он изучает рану, и в его внимании есть что-то... профессиональное. Это пугает ещё больше.

– Даш, сиди ровно, – он встаёт, в движениях нет ни секунды промедления, Вольский тянется к верхнему шкафчику и достаёт оттуда аккуратную белую аптечку.

Он щёлкает застёжками. Движения быстрые, выверенные, будто он делал это сотни раз. Берёт флакон с перекисью.

– Держись, – говорит он, и его голос на удивление ровный, почти отстранённый. – Сейчас будет больнее.

Прохладная прозрачная жидкость льётся на рану, тут же вызывая саднящую боль. Я вжимаюсь в столешницу, кусая губу до крови, чтобы не кричать. Шипящая белая пена выталкивает всё лишнее из раны. Алексей берёт йод. Смотрит на меня быстрым, оценивающим взглядом. И в нём нет ни капли жалости, только решимость сделать то, что необходимо.

Когда вата с йодом касается раны, я не могу сдержаться и громко шиплю. Слёзы сами наворачиваются на глаза от боли. И тут он совершает нечто, отчего у меня перехватывает дыхание. Он наклоняется и... тихо дует на обожжённую кожу. Тёплый поток воздуха смешивается со жжением. Этот жест такой неожиданный, такой... нежный. Таким был старый Лёха. Таким он был до того, как всё пошло прахом.

– Почти всё, – бормочет он, уже разматывая бинт, и в его голосе снова слышна привычная лёгкая насмешка, будто он стыдится этой секунды слабости.

Мужские пальцы уверенно фиксируют повязку. Слишком уверенно. Слишком профессионально.

– Ты когда научился перевязку делать? – вопрос вырывается сам, продираясь сквозь ком стеснения в горле.

Лёха отводит взгляд, встаёт и начинает убирать аптечку. Его лицо снова становится маской.

– В жизни бывает всякое, – отрубает он, и это звучит как закрытая дверь, как предупреждение, чтобы я не лезла куда не просят, даже не пыталась. – Пришлось научиться.

Он захлопывает аптечку, но... не уходит. Вместо этого он поворачивается к осколкам на полу. Открывает другой шкаф, достаёт совок и щётку. И начинает методично, с какой-то почти маниакальной тщательностью, выметать каждую, даже самую мелкую, стеклянную крошку.

Я сижу на столе, как наказанный ребёнок, и не могу оторвать от него глаз. Он работает молча, его спина напряжена. Потом он убирает щётку и достаёт швабру. Наполняет ведро водой, мочит текстильную насадку и моет пол. Моет так старательно, будто от этого зависит чья-то жизнь.

Наблюдая за всеми этими движениями, я понимаю, что это не просто уборка. Это ритуал. Это потребность навести порядок там, где его нарушили. В доме. В жизни. Во себе.

Может от этого такая любовь к белому цвету. Мдааа, Вольский, похоже, внутри тебя много всякого похоронено. Тянет тебя это сильно. Жить мешает.

Таким молчаливым, сосредоточенным, одержимым чистотой я его никогда не видела. Прежний Лёха Мухин, в тот период, когда мы с ним познакомились, жил в творческом хаосе, и ему было плевать на разбитые стаканы. Кто ты сейчас, Алексей Вольский? И почему, глядя на то, как ты вытираешь мокрый пол, я чувствую не злорадство, а щемящую, непонятную тоску?

Он заканчивает. Ставит швабру на место, моет и вытирает насухо руки. В кухне воцаряется стерильная, звенящая тишина. И вот тогда он поворачивается ко мне.

Не чтобы уйти. Не чтобы что-то сказать. Он просто поворачивается и замирает, упираясь в меня взглядом. Долгим, тяжёлым, безмолвным взглядом, в котором нет ни раздражения, ни насмешки, ни отстранённости. Это взгляд, который видит насквозь. Который сдирает с меня все защитные слои и читает самые потаённые мысли, все мои страхи и даже эту дурацкую тоску.

Я сижу, не в силах пошевелиться, парализованная этим взглядом. И по моей коже, от кончиков пальцев на ногах до затылка, медленно, неумолимо, ползут мурашки. Предвестники бури. Признаки опасности. Или чего-то другого, о чём я боюсь даже подумать.

А он всё смотрит. И я понимаю, что внутри него сейчас происходит настоящая борьба, результат которой я увижу в самое ближайшее время. Что-то начнётся. Точно произойдёт.

глава 10

Ставлю швабру на место, тщательно мою руки с мылом и вытираю их насухо. Спиной чувствую, как Дашка сверлит меня взглядом. Оборачиваюсь. Точно, сидит на столешнице и не отводит глаз. Какая же она упрямая. Всё такая же.

Смотрю в её упрямые, полные немого вызова глаза, я снова чувствую тот самый будоражащий разряд тока. Тот самый, что сводил меня с ума пять лет назад. Та же жара разливается по венам, то же бессильное желание сломать её сопротивление и снова увидеть, как она тает в моих руках. Пять лет. Целых пять лет я не мог подступиться. Не после того, как она ушла. Не после того, во что я сам себя втянул, думая, что всё контролирую. Идиот.

– Можно я уже пойду? – почему-то спрашивает она, а не просто ставит меня в известность.

– Я тебя не держу, – отвечаю я и слышу, как голос срывается на хрипоту.

Ты думаешь, что сможешь растопить это сердце? Да она будет ненавидеть меня вечность. Может, так даже правильнее?

– Извини... за стакан. И... за то, что тебе пришлось меня бинтовать, – она пытается соскочить со стола, и я инстинктивно подаю ей руку.

– Даш, стаканов у меня много, не парься. Только постарайся больше не ходить по осколкам, если что-то разобьёшь, хорошо? – хочется вывести её хоть на какую-нибудь эмоцию, чтобы увидеть в ней жизнь, чтобы она не пряталась за мнимым спокойствием, чтобы высказалась, даже накричала, спустила пары, мне так легче будет, но кто сказал, что будет так, как удобно мне?

Она соскальзывает со столешницы и оказывается так близко, что я чувствую её дыхание. Лёгкий запах её духов бьёт в голову как алкоголь. Внутри всё разгорается жарким пламенем. Рука, всё ещё держащая её локоть, сама по себе сжимается сильнее. Хочется дёрнуть её к себе. Сжать в объятиях. Хочется... Чёрт.

Резко отпускаю её локоть, будто обжёгся.

– Дойдёшь? – уточняю, хотя мысленно уже подхватываю её на руки и несу в спальню, прямо на свежие простыни.

Дашка кивает, и, не говоря больше ни слова, ковыляет к выходу из кухни.

– Стой, – не выдерживаю я, наливаю в стакан воды и протягиваю ей. – Бери. Чтобы не пришлось ночью снова бродить по тёмной кухне.

Она снова кивает и молча берёт стакан. Провожаю её до спальни, она бы и сама дошла, но мне безумно хочется быть рядом. Дарья присаживается на кровать, и я ставлю стакан на тумбочку рядом. Не могу уйти, не хочу, чего-то жду от неё, сам не знаю чего. Смотрю на неё. На опущенные ресницы, на прядь волос, которая выбивалась из её пучка. В груди что-то ноет и щемит, старая рана, которую я сам себе нанёс. Ещё один миг, ещё секунда этой тишины, и я, кажется, сорвусь. Скажу что-то глупое. Попрошу...

Именно в этот момент в кармане джинсов начинает вибрировать телефон. Не обычный звонок, а та специфическая, настойчивая вибрация, которую я назначил на определённый круг абонентов.

Ледяная волна накатывает на только что кипевшую кожу. Всё внутри обрывается.

Достаю. По определившимся на экране цифрам понимаю кто это, подношу трубку к уху.

– Да, – говорю я, и голос мгновенно становится плоским и чужим.

– Через два часа. Место знаешь, – дают мне короткие указания, без приветствий и лишних слов.

Отворачиваюсь к окну, смотрю в чёрную бездну ночи, прижимаю телефон к уху крепче, чтобы она ничего не услышала.

– Слушай, сегодня не могу. Перенеси на завтра, на утро, – тихо, но настойчиво говорю я, пытаясь выторговать эти жалкие несколько часов, хотя бы эту ночь.

– Через два часа, Вольский. В твоих интересах сделать всё быстро. А то сам знаешь, что будет.

Звонок отключается тут же, на том конце не пытаются тянуть резину, есть договорённости, которые нужно выполнять. Без этого не было бы ничего того, что я сейчас имею. Медленно опускаю телефон.

Стою, уставившись в своё бледное отражение в чёрном стекле. За спиной слышу её тихое, почти беззвучное дыхание. Она здесь, ждёт. И этот её тихий вопрос, который она не решается задать, давит на виски сильнее, чем любой приказ из трубки.

Поворачиваюсь. Она сидит на краю кровати, поджав здоровую ногу, и смотрит на меня. В её глазах уже нет прежнего вызова, только усталая настороженность.

– Это… кто-то важный? – задаёт она тот самый вопрос, на который я никогда ей не отвечу.

Тихо хмыкаю, надеясь, что она не услышит. Нет, Дарья, не важный. Смертельно опасный. И не дай бог, тебе с ним встретиться.

– Работа, – отрубаю я, отводя взгляд, иду в прихожую, открываю шкаф, достаю куртку, руки чуть трясутся, и я сжимаю их в кулаки. – Срочный вызов. Неотложное совещание.

– В два часа ночи? – в её голосе слышится неподдельное изумление, смешанное с недоверием.

– В моей жизни много чего бывает в два часа ночи, – рычу я, натягивая тонкий свитер, а на него кожанку. Цепляю с крючка ключи от мотоцикла, с полки беру шлем. – Отдыхай, меня не жди. И постарайся больше ничего не разбивать.

Говорю это резко, почти грубо, чтобы отгородиться. Чтобы она не полезла дальше, не задавала больше вопросов, на которые у меня нет для неё правдивых ответов. Подхожу к двери, чувствуя её взгляд на своей спине. Он обжигает, как раскалённое железо.

– Алексей…

Её голос останавливает меня на пороге. Так тихо, так беззащитно. Я оборачиваюсь. Последняя ошибка.

Она смотрит на меня, и в её глазах стоит не просто вопрос. Стоит понимание. Слишком глубокое, слишком страшное.

– Ты… Ты ведь не на совещание едешь?

глава 11

Замираю на пороге. Её вопрос висит в воздухе, острый и неминуемый, как лезвие гильотины.

«Ты ведь не на совещание едешь?»

Внутри всё обрывается. Глотка пересыхает. Самый простой путь – солгать, отмахнуться, зарычать. Но в её взгляде нет дурости. Есть знание. Пусть не фактов, но сути. Она видит меня насквозь, как и пять лет назад. И эта её пронзительная ясность сейчас страшнее любого крика.

– Нет, – вырывается у меня хрипло, одно слово, признание, самое честное, что я могу сказать ей за все эти годы. – Не на совещание.

Её глаза чуть расширяются. Она не ожидает прямой правды. Я и сам не ожидал.

– А куда? – шепчет она, и в этом шёпоте слышится не любопытство, а страх за меня.

И это добивает. Откуда в ней это, чёрт возьми? После всего, что я ей сделал. После того как она сама сбежала от меня.

– Тебе не нужно это знать, – отворачиваюсь, сжимая ручку двери так, что костяшки белеют. – Закрой дверь на замок и никому не открывай, у меня ключи.

Выхожу в подъезд не оглядываясь. Захлопываю дверь, но не ухожу. Стою прислушиваясь. Слышу, как щёлкает замок. Только тогда делаю первый шаг по холодному кафелю.

***

Город проносится мимо, слепое пятно из света и теней. Я врезаюсь в ночь на своём мотоцикле, и ветер бьёт в лицо, словно пытаясь сдуть с меня её образ. Но Дашкины глаза передо мной, полные этого проклятого понимания, которое я годами пытаюсь выжечь из себя.

Сворачиваю в складской район, гашу фару и глушу двигатель за углом от нужного места. Последние метры прохожу пешком, сливаясь с тенями. Заброшенный склад встречает меня запахом ржавчины и прелой древесины.

Внутри под высокими сводами ангара, темно так, что видно лишь силуэты, они меня уже ждут. Их трое. Серый, мой «куратор», человек с лицом бульдога и глазами-щёлочками и двое его «помощников», молчаливые, безликие сухие парни, напоминающие гопников.

– А вот и Лютый! – Серый поднимает на меня взгляд, в нём нет ни удивления, ни радости, только деловая констатация факта. – Думал, не придёшь. Звонок твой нас немного... озадачил.

– Обстоятельства, – бурчу я, останавливаясь в паре метров от него.

– У всех обстоятельства, – Серый вздыхает с преувеличенной скорбью. – Но бизнес есть бизнес. Ты же сам это отлично знаешь.

Он кивает одному из своих парней, и тот открывает багажник старенького поцоканного седана, стоящего неподалёку. Оттуда вытаскивают и ставят на ноги исхудалого мужчину с лицом, испуганным до потери всякой человеческой формы. Я его узнаю. Небольшой предприниматель, который взял у «наших» денег и решил, что можно поиграть в прятки.

– Веня думал, что он умнее всех, – голос Серого становится сладким, как сироп. – Решил, что может не отдавать долги. Объясни ему, ошибочность его позиции.

От мужика воняет страхом и непроизвольными реакциями напуганного организма. Мне становится тошно. От этого запаха, от этого места, от спокойного тона Серого. Сейчас это не просто «работа». Это ритуал. Проверка на прочность. Мой звонок с просьбой перенести «совещание» расценён как слабость. И теперь мне предстоит доказать обратное.

Подхожу к должнику, стою спиной к открытым воротам, мою внешность разглядеть невозможно. Его глаза, полные слёз, умоляют о пощаде.

– Отдашь деньги? – спрашиваю я тихо, без эмоций.

– Я… я всё отдам... точно отдам... но пока не могу… всё сгорело… – он давится словами, стараясь как можно скорее вывалить все свои обещания.

Смотрю на Серого. Тот медленно, с наслаждением, качает головой.

– Видишь, Лютый? Не хочет Веня верить в серьёзность наших намерений. Покажи ему, что мы достойны уважения.

В воздухе повисает пауза. Чувствую на себе взгляды всех троих. Время замедляется. Обычно я это не делаю, обычно хватает слов, и в принципе я могу отказаться, но отказ будет означать, что я вышел из игры. А выход из этой игры только один: в чёрном мешке на свалке. И тогда Даша… Нет. Мысль, что они могут добраться до неё, чтобы дожать меня, хуже смерти.

Медленно снимаю кожанку, вешаю её на ржавую арматуру. Подхожу вплотную. И бью.

Не со всей силы, но достаточно жёстко, чтобы костяшки пальцев онемели, а в ушах у должника зазвенело. Он хрипит. По его лицу течёт кровь из носа.

– Ну? – спрашивает Серый с намёком на театральное любопытство. – Убедил?

– Нет, – говорю я, чувствуя, как внутри всё превращается в лёд. – Не убедил.

Бью снова. И ещё. Каждый удар отдаётся в моём собственном теле, как глухой стук. Я бью не его. Я бью себя. Того глупого мальчишку, который подписал не те бумаги. Бью свои мечты о нормальной жизни. Бью по тому образу Даши в моей голове, который с каждым ударом становится всё более недосягаемым.

В какой-то момент мужик теряет сознание. Отступаю, тяжело дыша. Руки в крови, костяшки содраны.

Серый одобрительно хмыкает.

– Достаточно. Думаю, он всё понял. Убирайте, – он кивает громилам, и те волокут бесчувственное тело к седану. – Видишь, Лютый, а я уже начал думать, что ты размяк. Что эта твоя... гостья... тебя отвлекает.

Лёд в моей груди сменяется адреналиновой волной. Они знают. Чёрт возьми, они уже знают о Даше.

– Она не имеет ко мне никакого отношения, – выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Ну, конечно, конечно, – Серый снисходительно улыбается. – Хочешь совет? Не делал добрых дел, не стоит и начинать. Просто имей в виду. Ты нам нужен собранный. У нас на носу большая сделка. Тот самый «финальный аккорд», после которого ты сможешь выйти из круга, как и хотел. Так что не подведи. Сосредоточься на деле, а не на бабе.

Его слова висят в воздухе не обещанием свободы, а смертным приговором. «Финальный аккорд». Я знаю, что это значит. Дело, после которого пути назад уже не будет. Никогда. И все эти обещания про выход из круга, это просто враньё. Никакого выхода нет. Есть просто новый уровень. И каждый новый опаснее. И я не хочу по этой спирали подниматься. Но...

Молча киваю, подбираю куртку и иду к выходу не оглядываясь. Не смывая крови с рук. Пусть горит. Пусть напоминает.

***

В свой стерильный, молчаливый пентхаус возвращаюсь под утро. Первым делом захожу в ванную. Снимаю окровавленную футболку и швыряю её в мусорное ведро. Включаю воду и начинаю сдирать с рук засохшую кровь. Мою их снова и снова, пока кожа не становится красной и болезненной. Но ощущение грязи не проходит.

Кого я хочу обмануть всем этим. Зачем мне шикарное жильё под крышей многоэтажки, зачем банк, зачем куча бабла, если моя жизнь от всего этого богатства не стала ни на грам лучше. Лучше бы я тогда вагоны пошёл разгружать, чем сам себе подписал приговор, но...

Тихо подхожу к её двери, прислушиваюсь. Тишина. Она спит. Или делает вид. Стою так несколько минут, просто слушая её негромкое дыхание за дверью. Это единственный звук, который может хоть как-то заглушить гул в моей голове.

И я понимаю, что Серый прав. Даша – моя слабость. Самая большая и самая опасная. Мысль о том, чтобы связать с ней жизнь, даже фиктивно – безумие. Безумие и эгоизм. Я не имею права втягивать её в это болото. Я должен отказаться. Оттолкнуть. Защитить.

Но, чёрт возьми, как же хочется продлить эти минуты тишины у её двери. Пожить в этой иллюзии ещё немного. Хотя бы несколько дней.