Текст книги "Бывшие. Кредит на любовь (СИ)"

Автор книги: Саша Девятова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

глава 20

Проходит три дня. Три дня я живу в полусне, перемежающемся приступами ледяной ярости. Я не выхожу из квартиры. Не отвечаю на звонки. Ем только тогда, когда голод начинает причинять физическую боль. Всё остальное время я составляю план.

Он висит на стене перед столом, испещрённый стрелками, пометками, вопросами. «Банк Финансовая опора». «Пентхаус». «Серый и его группа». «Суд». Я изучаю в интернете уголовные статьи, читаю о сделках со следствием, о конфискации имущества. Мой разум работает с пугающей чёткостью, как отлаженный механизм. Чувства отключены. Есть только задача.

И вот в один из таких дней, когда я снова сижу над своими бумагами, раздаётся звонок в дверь. Короткий, но настойчивый. Кого принесло?

Сердце на мгновение замирает, потом начинает биться чаще. Страх? Нет. Скорее настороженность. Я подхожу к двери, смотрю в глазок.

На площадке стоит незнакомый мужчина в строгом тёмном костюме. Лет пятидесяти, с невозмутимым, профессиональным выражением лица. В руках у него кожаный портфель.

– Дарья Сергеевна Царёва? – его голос звучит сквозь дверь чётко и вежливо.

Я не открываю.

– Кто вы?

– Меня зовут Артём Викторович. Я адвокат Алексея Николаевича Вольского. Мне нужно с вами поговорить.

Лёд сковывает всё внутри. Адвокат. Конечно. Он прислал своего щёголя, чтобы договориться. Умаслить. Возможно, угрожать. Ярость, горячая и знакомая, подкатывает к горлу. Я с яростью отпираю замок и распахиваю дверь.

– Что вам нужно? – мой голос звучит резко и вызывающе.

Он не моргает. Его взгляд скользит по моему лицу, по беспорядку в прихожей, но ни одна мышца на его лице не дёргается и не выдаёт эмоций.

– Можно войти? Это не займёт много времени.

Я колеблюсь секунду, потом отступаю, пропуская его. Он проходит на кухню, его взгляд на мгновение задерживается на моей «стене доказательств», но этот мужчина ничего не комментирует, а просто ставит свой портфель на стол.

– Я пришёл по поручению моего доверителя, чтобы передать вам пакет документов.

– Отлично, – говорю я, скрестив руки на груди. – Передайте своему «доверителю», что мне не нужны его деньги и не нужны его извинения. Всё, что мне от него нужно, – это увидеть его в камере.

Артём Викторович медленно кивает, как будто ожидал именно такой реакции. Он щёлкает застёжками портфеля и достаёт оттуда толстую папку.

– Алексей Николаевич не просил меня ничего передавать. Ни извинений, ни просьб о снисхождении. Он дал лишь одно указание: передать вам это, как только его арестуют. Без каких-либо условий.

Он протягивает мне папку. Я не беру.

– Что это?

– Документы о безвозмездной передаче в вашу собственность всего своего легально нажитого имущества. Банка «Финансовая Опора». Пентхауса. Брокерских счетов. Депозитов. Всё переоформлено на вас. Справки из Росреестра, выписки из банков – всё здесь.

В воздухе повисает тишина. Я слышу, как в соседней квартире включают телевизор. Слышу, как где-то за окном сигналит машина. Но внутри меня абсолютный, оглушительный вакуум.

– Он... что? – это всё, что я могу выжать из себя.

– Он отдал вам всё, Дарья Сергеевна. Всё, что у него было. С юридической точки зрения это оформлено как дарение. Оспорить это практически невозможно.

Я медленно, будто во сне, протягиваю руку и беру папку. Она тяжёлая. Листы с печатями, подписями, цифрами с шестью нулями. Это не бумаги. Это его жизнь. Всё, что он строил, всё, чем он так гордился, ради чего, как он говорил, «пришлось научиться» ломать людей.

– Зачем? – звучит мой вопрос, и в нём слышна не злость, а полная, абсолютная потерянность.

Этот поступок не вписывается ни в одну из моих схем. Ни в одну логику.

Адвокат смотрит на меня с лёгкой, почти незаметной усталостью в глазах.

– Я передаю лишь факты, Дарья Сергеевна. Не намерения. Моя задача была выполнить поручение. Я его выполнил.

Он щёлкает портфелем, поворачивается и идёт к выходу. Но на пороге оборачивается.

– Есть одно неподписанное приложение. Письмо. Алексей Николаевич оставил его на ваше усмотрение: прочитать или уничтожить. Оно не имеет юридической силы.

И адвокат уходит, оставив меня стоять посреди кухни с папкой, которая обжигает мне пальцы.

Я опускаюсь на стул. Открываю папку. Цифры, адреса, номера счетов. Всё реально. Всё подлинное. В самом конце, без конверта, лежит один-единственный лист, сложенный вдвое. Чистый, без шапки, без подписи.

«Дашка.

Если ты это читаешь, значит, всё случилось так, как я и предполагал. Я не смог вырваться, и меня закрыли.

Не прошу тебя понять или простить. Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор. Тот самый, которого я лишил тебя, ворвавшись обратно в твою жизнь со своим безумно эгоистичным предложением.

Эти деньги... они всегда были для меня лишь инструментом. Инструментом, чтобы вернуть тебя. Глупо, да? Я это понял, только когда стало слишком поздно. Когда увидел, как ты смотришь на меня в том кабинете, с ненавистью и ужасом.

Теперь они твои. Хочешь, сожги их. Раздай. Построй на них новую жизнь. Ту, в которой нет меня. Ты свободна. По-настоящему.

Прости за маму. Это моя вина, и я понесу её с собой. Всю».

Я читаю один раз, второй, третий... вновь и вновь перечитываю эти строки, пока сознание начинает эхом их вторить за моими губами. Письмо написано от руки, его подчерком, который я когда-то хорошо знала. Неровным, торопливым, будто он писал это впопыхах, желая непременно успеть.

И ярость, моя верная спутница последних дней, вдруг даёт трещину. На её месте не возникает прощение. Нет. Возникает нечто более страшное и сложное – понимание.

Он не пытается откупиться. Он капитулирует. Он сложил к моим ногам всё своё оружие, всю свою добычу, все свои крепости. Добровольно. Зная, что идёт на верную гибель.

Я подхожу к плите, поворачиваю ручку. Вспыхивает синий огонёк. Я беру письмо. Оно колышется в моих пальцах. Один взмах – и от него останется лишь горстка пепла.

Но я не могу.

Я опускаю руку. Оборачиваюсь и смотрю на свою «стену доказательств». На имя, выведенное крупными буквами. На план мести, который ещё пять минут назад казался мне таким ясным и единственно верным.

И внезапно всё это кажется глупой детской игрой. Маленьким, жалким спектаклем по сравнению с тем поступком, который он только что совершил.

Он отдал мне всё. А что могу отдать ему я? Свою ненависть? Он и так ею владеет.

Я медленно снимаю со стены свои листы с обвинениями. Скомкиваю их в один большой, неровный шар. Подхожу к мусорному ведру и отпускаю. Бумага падает на вчерашние огрызки и чайные пакетики.

Я не знаю, что я буду делать. Не знаю, прощу ли когда-нибудь. Но я понимаю одно: игра действительно изменилась. И теперь мне нужно думать. Но не как жертва. Не как мститель. А как женщина, в руках у которой оказалась судьба человека, который, кажется, действительно любил её. Так уродливо, так страшно, так безнадёжно, как только мог.

глава 21

Толстая картонная папка лежит на кухонном столе, словно опасный артефакт из чужой вселенной. Вселенной, где оперируют миллионами, дарят банки и пишут письма без надежды на ответ. Я не решаюсь прикоснуться к ней снова, кажется, что её поверхность обожжёт пальцы. Воздух в квартире, ещё недавно бывшей моим убежищем, внезапно сгущается, становится тяжёлым и удушливым. Стены, служившие мне и крепостью, в которой я тщательно продумывала план мести, теперь давят со всех сторон, напоминая, что все мои расчёты оказались бессмысленными.

Прощение... Он не просит моего прощения. Он понимает, что никакие деньги не могут его купить, он оставил мне всё, без каких-либо условий. Он оставил мне это, чтобы я смогла построить новую жизнь так, как хочу, без него, а я... Что хочу я?

Сажусь на табуретку, обхватываю руками голову и методично роняю на гладкую поверхность столешницы слёзы. Я так много думала над тем, как ему отомстить, как закрыть его решёткой, изолировать от общества, от его грязных миллионов, от всей той роскоши, что у него была, и что теперь? Он сам, своими руками от всего отказался, не просто отказался, а отказался в пользу меня. Адвокат сказал, что дарение оспорить сложно, нужно ли мне это?

А что если действительно взять и сжечь всю эту кучу бумаг, прямо в ванной, устроить костёр по прошлой жизни, отказаться, отринуть, не принимать...

Грудь сдавливает тяжёлым обручем. Я не могу принять решение. Не могу даже думать в эту сторону. Меня словно разрывает на куски и разбрасывает по всей квартире. Что мне делать?

В голове медленно, но достаточно чётко вырисовывается выход. Он не правильный и не окончательный, но это небольшой шаг в новую жизнь. Шаг, который побуждает выйти и начать дышать воздухом, начать планировать новое, начать думать по-другому, мне нужно бежать. Вырваться из плена четырёх стен, которые не дают ответов, а лишь отражают моё смятение, и бежать.

Ноги сами несут меня, ведомые смутным внутренним компасом. На этот раз к маме.

Я еду в такси, уставившись в запотевшее стекло. За ним проплывает город, всё такой же чужой, но теперь я вглядываюсь в его размытые черты с новой, мучительной надеждой. Ищу в очертаниях домов, в огнях рекламы хоть какую-то подсказку, хоть что-то, что даст мне видение следующего шага. В кармане я сжимаю письмо Вольского. Я не могу его уничтожить. Пока не могу.

Кладбище встречает меня особой, торжественной тишиной. Воздух пахнет влажной землёй, горьковатой хвоей и сладковатым духом увядающих цветов. Я иду по знакомой дорожке, и с каждым шагом тяжёлый, ноющий ком в груди сжимается всё туже.

Вот я перед ней. Свежий тёмный холмик, временный крест, а на нём – фотография. Мама улыбается. Так же светло, как на том снимке с холодильника. Но теперь её улыбка не согревает, а обжигает изнутри ледяным огнём вины и потери.

«Мама...» – имя срывается с моих губ шёпотом, хриплым и надломленным.

Слёз нет. Их источник иссяк там, на холодном кафеле в моей кухне. Теперь внутри только выжженная пустота, затянутая густым туманом противоречий. Я опускаюсь на колени, и холод сырой земли медленно просачивается сквозь ткань брюк.

«Я не знаю, что делать, мам...» – начинаю я и замираю. С чего начать эту исповедь? С возвращения призрака из прошлого? С циничной сделки? Или с ошеломляющего жеста, перевернувшего всё с ног на голову?

И я начинаю говорить. Тихо, бессвязно, выплёскивая на свежую землю всю накопившуюся боль. Рассказываю ей о страхе тёмной комнаты, о беспомощности, о ярости, пожиравшей меня изнутри. А потом – о мужчине в строгом костюме, о папке с документами и о нескольких строчках, ранящих больнее любых угроз.

«Он отдал всё, мама. Всё, что у него было. Каждый рубль. Зачем? Чтобы искупить вину? Чтобы я смилостивилась? Но я не могу... Я не могу простить того, что тебя нет. Что я не держала твою руку... что мы не сказали друг другу последнее «прощай».

Я замолкаю прислушиваясь. Детская часть моей души всё ещё ждёт, что ветер донесёт до меня отголосок её голоса. Но в ответ – лишь тихий, печальный шелест голых ветвей старых клёнов.

Мой взгляд, блуждавший в пустоте, вдруг зацепляется за деталь. У самого подножия креста с фото и табличкой, аккуратно, с заботой, поставлен небольшой изящный букет в высокий стакан с водой. Герберы. Те самые, ярко-оранжевые, которые мама всегда любила больше других цветов.

Я медленно, почти не веря, протягиваю руку и касаюсь прохладных тонких лепестков. Они свежие, их поставили совсем недавно – день, от силы два назад.

Оглядываюсь вокруг, рядом нет других новых захоронений. Никого. Кто? Никто ещё не знает, где похоронена мама.

И тогда меня пронзает леденящая догадка, от которой кровь стынет в жилах.

Он.

Это может быть только он. Ксюша обмолвилась, что Алексей занимался организацией похорон. Он знал. Он вспомнил её любимые цветы, а не просто отдал распоряжения и подписал чеки. Он нашёл время, чтобы прийти сюда. Стоял на этом самом клочке земли. Смотрел на её улыбку.

Эта простая, тихая человечность обрушивается на меня с сокрушительной силой, перед которой меркнут все его миллионы. Деньги можно бросить к ногам из чувства вины или расчёта. Но прийти на могилу... Помнить... Сделать этот бессловесный, щемяще-нежный жест...

Я провожу кончиками пальцев по длинным бархатистым стеблям, по тёмной серединке цветков, по тонким лепесткам. И снова, знакомой волной, накатывает ярость. По какому праву? По какому праву он смеет быть человечным? Трогательным? Разрушать выстроенный мной образ бездушного монстра?

Но гнев оказывается недолгим, смытым всё тем же настойчивым вопросом, звонящим в голове: «Кто же ты на самом деле?»

Я поднимаю глаза на фотографию. На мамино лицо. И мне кажется, что в её глазах я читаю не упрёк, а бесконечное, всепонимающее сострадание. И тихую, материнскую грусть.

«Что же мне делать?» – снова спрашиваю я, на этот раз мысленно, обращаясь к самой себе.

И ответ приходит. Не снаружи, а из самых потаённых глубин моей израненной души. Тихий, но абсолютно чёткий и не допускающий возражений.

Узнай.

Хватит строить догадки. Хватит пытаться разгадать его по обрывкам писем. Узнай правду из первых уст. Посмотри в его глаза и задай единственный вопрос, который теперь имеет значение.

Я медленно, с усилием поднимаюсь на ноги. Колени дрожат и подкашиваются. Ещё раз, на прощание, ладонью касаюсь шершавой холодной поверхности камня.

«Я попробую, мама. Я должна понять».

Разворачиваюсь и иду прочь. Шаги тяжёлые, но более уверенные. У выхода с кладбища достаю телефон. Пальцы слегка дрожат, когда я листаю список контактов в поисках номера его адвоката.

– Артём Викторович, – говорю я, едва он снимает трубку, мой голос звучит чужим, но в нём появляется уверенность и сталь. – Мне необходимо с ним встретиться. Вы можете договориться о свидании?

– Я попробую, Дарья Сергеевна. Как что-то станет известно, я вам сообщу.

Вешаю трубку, пока не передумала. Решение принято. Отступать некуда.

Я возвращаюсь в город. Опустошённая и наполненная одновременно. Захожу в свою пустую квартиру, к той самой папке на столе. Теперь она видится мне не символом чужого могущества, а странным ключом. Ключом к чему-то новому, без которого моя жизнь больше не будет иметь ни смысла, ни направления.

глава 22

Артём Викторович звонит через неделю. Его голос в трубке звучит сухо и безразлично, как зачитывание справки.

– Дарья Сергеевна, я по поводу свидания с Алексеем Николаевичем. Пока не получается. В связи с характером обвинений и этапом следствия, режим содержания ужесточили. Встречи запрещены. Полагаю, возможность появится не раньше чем через два-три месяца, ближе к слушаниям. Я буду держать вас в курсе.

– Понятно, – отвечаю я. Голос у меня ровный, деловой. – Благодарю вас за информацию.

Внутри нет ни злости, ни разочарования. Есть тихое принятие, как будто бы я знала, что так и будет. Правда от меня никуда не денется, она будет ждать меня все эти два или три месяца, потом я всё равно её узнаю. А пока у меня есть чем заняться.

Папка с документами Алексея теперь лежит раскрытой. Я перестала бояться прикасаться к ней. Теперь это просто цифры, адреса, печати. Я изучаю их методично, как инженер изучает чертёж многоэтажки с системами водо-, электро– и газоснабжения.

«Финансовая Опора» – это не просто название банка. Это целый действующий механизм с сотрудниками, вкладчиками, кредитами. Пентхаус – это не только престижный адрес в дорогом районе, это квадратные метры, охранная система, коммунальные платежи. Акции – это тикеры, котировки, дивиденды.

Пора заняться тем, что мне доверили. И если пентхаус и вклады могут функционировать сами, то банк, как организация, точно не может без руководителя. Нужно проверить, что меня там ждёт, и познакомиться с тем, кто введёт меня в курс дела.

На следующий день я уже сижу в кабинете №5. Стол передо мной пуст, если не считать папки с файлами. Напротив не Алексей Вольский, а Николай Петрович, управляющий, который временно заправляет делами банка. У него седая щётка волос и спокойные, всё понимающие глаза. Он не задаёт лишних вопросов. Мы говорим на языке отчётности, ликвидности, стратегии.

Приглашённый штатный юрист «Финансовой Опоры» одновременно с управляющим поясняет мне возможные пути перерегистрации бизнеса по договору дарения. Вместе ищем наиболее оптимальный вариант, и после я, полностью измотанная этими терминами и количеством предстоящих действий, еду в свой следующий пункт назначения: агентство элитной недвижимости «Эльбрус».

Здесь я уже рассказываю про пентхаус Вольского, показываю документы, выслушиваю расценки на жильё такого типа. Менеджер приятная женщина, примерно одного со мной возраста, предупреждает, что площадь большая, и не факт, что покупатель найдётся быстро. Я сообщаю, что не спешу со сделкой, и мы договариваемся на фотосъёмку выставляемого на продажу объекта.

Уставшая и вымотанная, как собака, я не даю себе возможности отдохнуть и еду в пентхаус Алексея, чтобы посмотреть, не нужно ли заказать клининг перед продажей. На часах уже почти пять вечера, а я в такси подъезжаю к знакомому подъезду. В сумочке ключи, поднимаюсь на лифте на последний этаж и подхожу к той самой двери. Именно здесь он изначально желал меня мариновать фиктивным браком. Именно здесь я должна была по договору быть его женой в течение целого года, за это он обещал мне миллион на операцию маме...

Маме.

Внутри всю трясёт от напряжения, головой я понимаю, что Вольский под стражей, его здесь нет, здесь вообще никого нет, и это по документам теперь моя собственность, но всё равно я очень сильно нервничаю.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, вытаскиваю из сумочки ключ и вставляю его в замочную скважину. Тихий щелчок и можно входить, но я всё равно медлю. Перед глазами встаёт образ Лёхи, тот самый, когда он мне бинтовал ногу. Его прищур, полуулыбка, цепкий, внимательный и прожигающий насквозь взгляд. Почему он всегда такой? Почему не может быть как все? Ему вечно нужно было выпендриться, показать себя крутым, хотел добиться всеобщего восхищения, а меня это дико бесило.

Толкаю дверь и захожу в прихожую.

Ведь если он хотел меня вернуть, мог бы начать и с другого... Но нет, Лёха не такой, он любит стремительность и эффектность. Он не мог просто прийти и поговорить, предложить помощь по-человечески тоже не в его стиле, ему нужно было это сделать с шиком, показать себя мне во всей красе, чтобы я увидела и (возможно, он планировал именно так) офигела от того, каким он стал за те годы, пока мы были врозь. Дурак!

Самый настоящий дурак.

Интересно, в противозаконные дела он влез с тем же расчётом? Хотел стать круче? Что ж, с одной стороны, у него получилось, с другой – сейчас он за это заплатит ограничением свободы. Стоила ли игра свеч?

Оставляю сапоги и пальто в прихожей на вешалке, щёлкаю выключателями на стене, в огромной гостиной пентхауса и кухне загорается яркая иллюминация. Ну вот, теперь посмотрим, в каком состоянии здесь всё.

Сделав первые шаги в направлении гостиной, я ощущаю запах, который ни с чем невозможно перепутать. Крепкий алкоголь. Оставил не закрытой бутылку? Или не вымыл после себя стакан? Но то, что открывается моим глазам, повергает меня в тихий шок. Стеклянный шкафчик-бар и его содержимое горой осколков рассыпано по ковру. Коричневые пятна от пролитых напитков откровенно воняют.

Обвожу гостиную внимательным взглядом, и в голове складывается чёткая картинка, как Вольский сидит возле дивана прямо на полу (это я поняла по сбившемуся на пол пледу и стоящему рядом стакану с остатками виски или коньяка) и бросает в угол, где стоит шкафчик-бар, толстостенные стаканы, пустая коробка из-под них стоит рядом, сами же стаканы валяются в груде стекла и пролитого алкоголя.

Мучился или развлекался? А может, на фоне алкоголя крышу сорвало? Агрессия и взрывной характер этому мужчине свойственны.

Осторожно перемещаясь в сторону кухни, внимательно смотрю себе под ноги. Наступить на стекло снова не хочется. Когда дохожу по ковру до кафельного покрытия помещения для приготовления и принятия пищи, вообще выпадаю в осадок. Здесь ещё хуже, чем в гостиной, с тем лишь отличием, что горы осколков не только из стекла, а ещё и из керамики. На полке и в сушилке нет ни единой живой тарелки и чашки.

Да, Лёша... Похоже, несладко тебе было.

Больше здесь ничего не смотрю, клининг заказывать однозначно придётся, сама я с этим не справлюсь. Решительно иду к спальням, собираю все его вещи в найденный здесь же чемодан и спортивную сумку. Кроме одежды и нескольких книг, здесь ничего личного. Даже тот блокнот с надписью «долги» не нашла, видимо, он его сам утилизировал.

Окей, вещи определю пока к себе, потом придумаю, что с ними делать. Устала – ужас как. Домой хочу.

Вызываю по адресу такси, выволакиваю из пентхауса вещи Алексея и спускаюсь на лифте. Звонить в клининговые компании буду уже завтра. Сегодня голова раскалывается от обилия действий и мыслей. Хочу одного: таблетку и спать.