Текст книги "Полицейская история"

Автор книги: Роже Борниш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Роже Борниш
Полицейская история

1

– Борниш, зайдите ко мне.

В трубке раздается щелчок, за которым следуют короткие гудки.

Некоторое время я продолжаю с недоумением смотреть на телефонную трубку, затем медленно опускаю ее на рычаг, стараясь угадать, почему обычно вежливый и медоточивый Толстый разговаривает со мною таким резким и раздраженным тоном.

Я встаю и снимаю со спинки стула пиджак, критически его осматриваю, так как Толстый требует от всех сотрудников безукоризненной, я бы даже сказал элегантной, выправки. Я поправляю перед зеркалом галстук и выхожу из кабинета. Широкими шагами иду вдоль пахнущего мастикой коридора. Я подхожу к двери кабинета № 522, робко стучу и жду ответа, устремив взгляд на дневального, расхаживающего взад-вперед по коридору.

– Войдите.

Старший комиссар полиции Вьешен с круглым, гладким и розовым лицом, в темно-синем элегантном костюме на плотном теле, с зачесанными назад черными волосами сидит за письменным столом из букового дерева. Его карие глаза, обычно с мягким взглядом, выражают озабоченность. Он не предлагает мне сесть и продолжает неподвижно сидеть на своем месте, изучая телеграмму, которую держит в своих толстых пальцах с ухоженными ногтями. Наконец он поднимает голову и переводит взгляд на меня.

– Бюиссон и Жирье бежали из тюрьмы, – говорит он, протягивая мне телеграмму.

Я беру ее в руки и читаю текст:

«В ПРЕФЕКТУРУ ПОЛИЦИИ, ДИРЕКЦИЮ СУДЕБНОЙ ПОЛИЦИИ, ВСЕМ ПОЛИЦЕЙСКИМ СЛУЖБАМ, НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ И ЖАНДАРМЕРИИ. ОБЪЯВЛЕН РОЗЫСК ЭМИЛЯ БЮИССОНА, ПРОЗВАННОГО МСЬЕ ЭМИЛЬ, РОДИВШЕГОСЯ 19 АВГУСТА 1902 ГОДА В ПАРЕ-ЛЕ-МОНЬЯЛЕ (ДЕПАРТАМЕНТ СЕНА И ЛУАРА). ПОСТОЯННОГО МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА НЕ ИМЕЕТ. РОСТ – 1,60 М, ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ ХРУПКОЕ, ГЛАЗА И ВОЛОСЫ ЧЕРНЫЕ. БЮИССОН, НАПРАВЛЕННЫЙ В ПСИХИАТРИЧЕСКУЮ ЛЕЧЕБНИЦУ ВИЛЛЬЖЮИФ НА ОБСЛЕДОВАНИЕ, 3 СЕНТЯБРЯ В 10 ЧАСОВ УТРА ОСУЩЕСТВИЛ ПОБЕГ ИЗ ЭТОГО МЕДИЦИНСКОГО УЧРЕЖДЕНИЯ СОВМЕСТНО С ДРУГИМ РЕЦИДИВИСТОМ, ЖИРЬЕ РЕНЕ, ПРОЗВАННЫМ РЕНЕ ТРОСТЬ, РОДИВШИМСЯ 9 НОЯБРЯ 1919 ГОДА В УЛЛЕНЕ (ДЕПАРТАМЕНТ РОНЫ), БЕЗ ПОСТОЯННОГО МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА. ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: РОСТ – 1,80 М, ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ КРЕПКОЕ, ГЛАЗА СВЕТЛЫЕ, ВОЛОСЫ КАШТАНОВЫЕ, ВОЛНИСТЫЕ. ОБА ПРЕСТУПНИКА ОПАСНЫ И МОГУТ БЫТЬ ВООРУЖЕНЫ. В СЛУЧАЕ ОБНАРУЖЕНИЯ ПРЕСТУПНИКИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ НЕМЕДЛЕННО ЗАДЕРЖАНЫ, О ЧЕМ НЕОБХОДИМО БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ СООБЩИТЬ В ПРЕФЕКТУРУ ПОЛИЦИИ, В ДИРЕКЦИЮ СУДЕБНОЙ ПОЛИЦИИ, ПАРИЖ, НАБЕРЕЖНАЯ ОРФЕВР, 36. ПОДПИСЬ: БАДЕН, ЗАМЕСТИТЕЛЬ ДИРЕКТОРА ПОЛИЦИИ».

Я кладу телеграмму на стол. Вьешен откидывается на спинку стула, выставляя вперед круглый живот и сунув большие пальцы рук в жилетные карманы, и говорит мне, отчеканивая каждое слово:

– Я хочу… Вы слышите меня, Борниш? Я хочу, чтобы вы нашли мне их обоих раньше префектуры, раньше жандармерии, раньше кого бы то ни было. Я хочу им всем доказать, что Национальная безопасность существует, и что набережная Орфевр[1]1
  Набережная Орфевр, 36 – адрес префектуры полиции.


[Закрыть] и жандармерия не обладают монополией на уголовные дела. Хочу вам дать один совет, Борниш: остерегайтесь Бюиссона, это опасный убийца.

Толстый утыкается носом в дело и выпроваживает меня из кабинета со словами:

– Не забудьте, Борниш. Я сказал, что вы должны найти их раньше кого бы то ни было.

* * *

Я снова оказываюсь в кабинете № 523, моем собственном, прямоугольной каморке четыре метра в длину и три в ширину, на обстановку которого администрация не слишком разорилась: два стола и два деревянных стула, две корзины для бумаг да один телефон, который я делю со своим коллегой Идуаном.

Когда я открываю дверь, он стоит в одних кальсонах. Каждое утро, приходя на работу, он переодевается: снимает свои жокейские сапоги, твидовую куртку и натягивает просторный костюм кирпичного цвета – свою рабочую одежду. Он объяснил мне еще в самом начале нашей совместной работы, что одевается под жокея, чтобы эпатировать девиц в метро. Идуан – высокий костлявый брюнет с тонкими чертами лица и живыми, веселыми глазами. Внешне он ничем не напоминает полицейского. В минуты сильного волнения он выталкивает языком наружу вставную верхнюю челюсть, которую затем ловким движением водворяет на место. Я много раз пытался объяснить ему, что это отвратительное зрелище, но Идуану так и не удалось избавиться от скверной привычки.

Натянув брюки, он спрашивает меня:

– Зачем Толстый тебя вызывал?

– Из-за Бюиссона.

Идуан с удивлением спрашивает:

– А кто такой Бюиссон?

– Понятия не имею. Сегодня я впервые услышал это имя, но Толстому очень хочется, чтобы мы нашли его раньше префектуры полиции. Он произнес передо мной настоящий спич по этому поводу. Я думаю, что Бюиссон необходим ему, чтобы продвинуться наверх. Надеюсь, ты слышал, что скоро состоится назначение семи дивизионных комиссаров?

Идуан утвердительно кивает в ответ.

– Да, – вздыхает он, – все ясно. Прощай, спокойная жизнь и электронный бильярд.

Надо признать, что в этой игре Идуан был виртуозом, непревзойденным мастером, не проигравшим до сих пор ни одной партии.

Я достаю из ящика стола две зеленые карточки и в верхнем левом углу каждой из них пишу СП/1, что означает судебная полиция, 1-й отдел. На одной из них я записываю имя, фамилию и дату рождения Бюиссона, а на другой – Рене Жирье.

– Если меня будут спрашивать, – говорю я Идуану, – то я в архиве…

– Хорошо, – отвечает он.

* * *

Все начинается с архива. Он занимает на пятом этаже здания Национальной безопасности, как раз над моим кабинетом, просторное помещение, окна которого выходят во внутренний двор, где стоят автомашины крупных функционеров с сидящими в них скучающими шоферами, от безделья заплывшими жиром.

В выдвижных ящиках огромных шкафов находятся миллионы карточек, расположенных в алфавитном порядке. На каждой карточке занесено гражданское состояние индивидуума, могущего стать объектом розыска, а также номер его дела: административного, уголовного или личного.

В центральной картотеке находятся карточки невиновных граждан, то есть тех, кому выдан паспорт, удостоверение личности или охотничий билет. Эти карточки находятся здесь, потому что полиция разумно считает, что невиновные в один прекрасный день могут стать виновными, поэтому желательно знать о них все заранее. Сведения об этих людях можно найти в административных делах. Что касается виновных, то их биграфия, фотоснимки, приговоры и перевод из одной тюрьмы в другую занесены в личные дела, а их преступления и преступления их сообщников зафиксированы в уголовных делах.

Всей этой картотекой управляют сотни инспекторов – архивариусов в серых халатах. Их шеф, старший инспектор Роблен, высокий худой человек с серебристыми висками, вежливый и педантичный, всегда немного посмеивается над моей юношеской горячностью. Три года назад, при нашей первой встрече, он спросил меня:

– Молодой человек, сколько вам лет?

– Двадцать пять, господин старший инспектор.

– Понятно. Мне сорок два года, и для тебя я старый пень. Ничего, скоро ты немного остудишь свой пыл, вот увидишь. Несколько раз поскользнешься о банановую кожуру и так ушибешь свой зад, что не сможешь часами просиживать в архиве…

Он бросает взгляд на мой запрос о выдаче дел и морщится:

– Бюиссон? Мерзкая тварь. Его уголовное дело самое толстое. Что он еще натворил? Я думал, что он в тюрьме…

– Сегодня утром он бежал оттуда с неким Жирье.

– Да? И ты его ищешь?

Я киваю головой. Роблен задумчиво смотрит на меня, затем произносит:

– Не дай ему выстрелить первому, Борниш, это не человек, это зверь.

Взяв обе мои зеленые карточки, старший инспектор скрывается с ними в лабиринте стеллажей. Неожиданно меня охватывает чувство сомнения и бессилия. Я знаю, что префектура полиции спустила уже всех борзых. Комиссар Пино, шеф уголовной бригады, направил по следу Бюиссона самых лучших ищеек – Куршана и Пуаре; общая численность их групп составляет около двухсот человек. И комиссар Кло, шеф летучей бригады, улыбаясь в изысканные тонкие усы, держал военный совет со своим заместителем, старшим инспектором Мореном, и отдал своим людям тот же приказ: найдите мне Бюиссона! В его распоряжении более ста человек. Кроме того, есть жандармерия с ее мобильными и территориальными бригадами…

Нас же, в Национальной безопасности, только двое: я и Идуан, не считая, конечно, Толстого, который последнее время чувствует себя гораздо уютнее в своем кресле, чем на улице. Таким образом, мы с Идуаном должны вступить в единоборство с другими полицейскими службами, приняв участие в охоте на Бюиссона, закоренелого и опасного преступника. И в этой охоте преуспеть должны мы и никто другой.

– Держи, в этих томах ты найдешь описание всех героических подвигов Мсье Эмиля, – говорит мне Роблен, кладя на стол кипу дел. – Ты увидишь, что он малый не промах, во всяком случае, не похож на других.

– Почему?

– Потому что он умен, черт возьми, и, кроме того, мелочный, недоверчивый, скрытный и смелый. Ты знаешь, чем он наводил на всех ужас?

– Нет.

– Тем, что он брал с собой на прогулку не только свою пушку, но и носил в кармане гранату, чтобы подорвать себя вместе с полицейским, который его возьмет. Ты будешь читать дела здесь или возьмешь их с собой?

– Я забираю их.

Роблен заговорщицки подмигнул мне:

– Ты прав, малыш. Таким образом ты первый узнаешь, что в них. А если они еще кого-нибудь заинтересуют, тому придется подождать.

Я возвращаюсь в свой кабинет, держа под мышками картонные папки. На столе я нахожу записку от Идуана, который уведомляет меня о том, что отправляется в «Санта-Марию», американский бар на улице Соссе.

Я открываю первое дело.

2

21 декабря 1937 года. На улицах Труа очень холодно. Высокий мужчина, втянув голову в плечи и сунув руки в карманы толстого, хорошего покроя пальто, входит в сопровождении закутавшейся в меховое пальто женщины в магазин на улице Колонель-Дриан. Владелец магазина господин На ждет их. Мужчина снимает шляпу, расстегивает пальто и представляет свою спутницу:

– Это мадам Филип, о которой я говорил вам на прошлой неделе. Она хотела бы снять вашу лавку.

Господин На почтительно приветствует мадам Филип, молодую, красивую брюнетку, собирающуюся открыть свой салон-парикмахерскую. Она вручает ему аванс – полторы тысячи франков. Выходя из лавки, она изящным движением оборачивается назад и спрашивает:

– Господин На, я хотела бы прислать из Парижа рабочих, которые должны отделать помещение. Чтобы избежать расходов на отель, они будут жить в задней лавке. Вы не будете возражать, если они поставят там кухонную плиту, некоторую утварь и разложат матрацы?

Не в силах отказать своей новой очаровательной жилице, господин На соглашается.

Мужчина и женщина покидают лавку, торопливыми шагами проходят улицу Колонель-Дриан и выходят на бульвар Виктора Гюго. Пройдя около четырехсот метров, они сворачивают на боковую улицу, где их ждет припаркованный у тротуара черный «хочкисс» с включенным мотором. Мужчина садится рядом с шофером, а женщина – на заднее сиденье. Машина тотчас же трогается и берет направление на Париж.

– Все в порядке? – спрашивает сосед женщины.

Это невысокий черноволосый мужчина с выдающейся вперед челюстью. Он съежился в углу автомобиля, подняв воротник серого пальто. У него внешность мелкого служащего, только черные и проницательные глаза выдают в нем человека сильной воли. Это Эмиль Бюиссон.

– Да, все в порядке. Можно занять лавку в любое время.

– Хорошо, а теперь помолчим. Мне нужно подумать.

Голос у Бюиссона слабый, но властный, в нем легко улавливается бургундский акцент.

* * *

29 декабря. Трое инкассаторов Лионского кредитного банка, Леон Форестье, Луи Шевалье и Луи Декомб, выходят из Банка Франции с большой суммой денег – восемнадцатью миллионами франков.

Выйдя на улицу, Леон Форестье вынимает из жилетного кармана часы, смотрит на них и ворчливо брюзжит:

– Без десяти пять! А на улице уже почти ночь!

– Не ворчи, Леон, – смеется Шевалье, подбрасывая сумку с деньгами. В такой темноте нас не увидят даже гангстеры, если захотят напасть на нас.

При этих словах нервный Декомб сует правую руку в карман пальто и сжимает пальцами рукоятку пистолета.

Трое служащих пересекают бульвар Виктора Гюго и выходят на улицу Колонель-Дриан. До Лионского банка остается всего несколько шагов, когда прямо на них выскакивает банда из пяти человек, уперев в грудь каждого из них дуло пистолета.

– Сумку, быстро!

Голос маленького человека, отдавшего приказ, действует парализующе. В нем слышится смертельная угроза. Инкассаторы не двигаются с места. У Форестье опускаются руки, сумка выпадает из рук Шевалье, Декомб не осмеливается спустить курок своего пистолета. Агрессоры грубо опрокидывают их на мостовую и запрыгивают в подъехавшую черную машину. Когда инкассаторы встают на ноги, черный «хочкисс» уже сворачивает на Бельгийский бульвар. Форестье, Шевалье и Декомб вынимают пистолеты и стреляют. Из автомобиля раздаются ответные выстрелы.

Объявлена тревога. Окрестность Труа, и в частности дорога на Париж, с поразительной скоростью блокируются заграждениями. В темную ночь, когда весь город ужинает за спущенными жалюзи, никто не замечает пятерых мужчин, проскользнувших один за другим в лавку господина На, железные жалюзи которой уже опущены.

Когда банда в полном составе собирается в задней комнате, мужчины освобождаются от пальто и курток, складывают оружие на этажерку, в пределах досягаемости, и с удовлетворением осматриваются по сторонам.

Бюиссон с легкой улыбкой, демонстрирующей его ослепительно белые зубы, приказывает:

– Мило, принеси шампанского!

Мило Куржибе – мужчина среднего роста, с зачесанными назад по последней моде волосами, с зелеными и мягкими глазами. Женщины находят его столь же привлекательным, как и Жана Габена. Мужчины называют его Беглецом, потому что ему удалось бежать с каторги в Кайенне, где он отбывал срок за убийство любимой женщины. На протяжении последних шести лет оба Эмиля, Бюиссон и Куржибе, работают вместе. Они оба умны, решительны и смелы, но их отличает друг от друга одна существенная деталь. Бюиссон может убить человека не моргнув глазом, в то время как Куржибе не выносит крови. Он предупредил своего друга: «Никогда не проси меня стрелять». Бюиссон согласился.

Беглец возвращается с несколькими бутылками шампанского; Летят вверх пробки, наполняются бокалы. Пятеро мужчин праздкуют легкую победу.

– Отсидимся десь несколько дней, – говорит Бюиссон, – пусть легавые рыщут… в Париж вернемся поодиночке.

Шмуль ставит бокал на пол.

– А если кто-нибудь постучит к нам, что будем делать, Мимиль? Пришьем его? – спрашивает он.

Бюиссон поворачивается к нему лицом и пожимает плечами.

– Карл, ты был и остаешься эльзасским дураком, – говорит он. – Здесь у нас прекрасное укрытие. Вот что я решил: днем напялим на себя спецовки маляров и будем делать вид, что работаем. А сейчас давайте есть.

В то время как пятеро мужчин пируют, сидя на полу и попивая шампанское, полицейские сбились с ног в поисках черного «хочкисса». Именно поэтому Абель Соти, сидя за рулем «ситроена» кремового цвета с пуделем на коленях, беспрепятственно проезжает мимо семи поставленных заграждений. Около десяти часов вечера он приезжает в Париж, сбрасывает с колен пуделя, поднимает сиденье и достает из-под него сумку с деньгами.

Комиссар Белен, которому поручен розыск налетчиков, чувствует себя в полном отчаянии из-за нападок прессы. Ему не только не удается выйти на след преступников и опознать их, но более того: банда безнаказанно продолжает орудовать.

Шестеро вооруженных налетчиков врываются однажды вечером в центральный магазин Сен-Дени. Управляющему, господину Кабану, пришлось расстаться со значительной денежной суммой и ценными бумагами.

Неподалеку от моста Ножан в Фонтене-су-Буа шестеро вооруженных бандитов останавливают фургон, в котором перевозилась денежная сумма в размере одного миллиона франков. В то время как один из бандитов прокалывает шины фургона, невысокий человек с черными проницательными глазами вырывает из рук инкассатора сумку с деньгами…

Комиссар Белен, тот самый, который напал на след Ландрю[2]2
  Дело Ландрю – одно из самых громких дел двадцатых годов. Ландрю, брачный аферист, женился на богатых женщинах, которых убивал с целью завладения их имуществом. На его счету около двадцати жертв.


[Закрыть], вынужден был признать, что каждый налет был тщательно продуман и прекрасно организован. Преступники действовали с точностью, рассчитанной до секунды. Во всех случаях потерпевшие указывали на присутствие невысокого человека хрупкого телосложения, одетого в темную одежду, который тряс перед ними револьвером. Все говорили о его черных глазах, горящих такой ненавистью, от которой в жилах стыла кровь.

«Еще немного – и наша страна превратится в огромный Чикаго», – сокрушался комиссар Белен.

3

Я закрываю первое досье, тяжело вздыхаю и закуриваю сигарету. Да, такой тип, как Мсье Эмиль, разгуливающий на свободе, может причинить еще много неприятностей.

Странно, но наряду с горечью я испытываю чувство некоторого ликования.

Если Бюиссон – король воровского мира, то я – охотник, ищейка. Я люблю искать, вынюхивать след, расспрашивать, чтобы найти наконец вход в дыру, ведущую в логово зверя. Я никогда не ношу в карманах ни револьвера, ни наручников. Я работаю голыми руками. Я нападаю на свою добычу и обхватываю ее сзади, зажимая в «кольцо». Это моя страсть. Именно поэтому я и выбрал профессию полицейского, непопулярную и плохо оплачиваемую. Разумеется, я люблю женщин и люблю друзей, но больше всего я люблю свою работу…

В юности я мечтал стать артистом. У меня были к этому все данные: темперамент, выразительная мимика, голос с разными модуляциями, вокальные способности. Я начал исполнять эстрадные песни под псевдонимом Роже Бор.

У меня было все, кроме контрактов. Директора зрительных залов относились к моему таланту скептически. Некоторые из них давали мне, правда, шанс, предоставляя свою сцену, а сочувствующие зрители одаривали меня жидкими аплодисментами. Разумеется, мне не хватило времени, чтобы проявить себя и раскрыть свой талант по-настоящему – ведь я оставался на сцене всего несколько минут, однако до чего же это были прекрасные минуты! Я твердо верил в то, что однажды слава придет ко мне. Я был в этом абсолютно уверен и спокойно ждал ее прихода.

Однако вместо славы пришли немецкие солдаты. Я провел жутких три года в бесславной армии маршала Петена, а после демобилизации поселился в одном обшарпанном отеле на Монмартре. Я слонялся по городу в поисках работы, голодный, без денег, и был на грани нравственного падения, едва не оказавшись по другую сторону, в лагере преступников. Судьба человека решается именно в такие моменты. Я никогда не забывал об этих страшных днях своей жизни, которые впоследствии помогли мне лучше понимать тех, кого я преследовал.

Прочитав объявление в «Франс суар» о том, что магазину «Прентан» требуются продавцы и служащие, доставляющие товар на дом, я отправился на улицу Прованс. В тот момент я был согласен на любую работу, которая бы кормила меня.

Поскольку у меня был хороший рост и крепкое сложение, меня направили в спецслужбу магазина. Я подписал контракт и стал частным сыщиком на службе у дирекции магазина.

Первые дни были кошмарными. Ко мне приставили мадемуазель Ким, которая должна была посвятить меня в секреты сыскного дела. Напрасно я таращил по сторонам глаза: я ничего не видел и не мог поймать вора с поличным. Меня лишили премии, но и это не помогло: у меня просто не было чутья.

Тем не менее однажды я одержал маленькую победу. Я долго следил за одной клиенткой и с внутренним торжеством заметил, как она сунула в сумочку пару перчаток. Я спокойно пошел за ней следом, дал ей выйти из магазина и остановил ее уже на тротуаре:

– Полиция, мадам. Следуйте за мной. Отрицать бесполезно, лучше верните мне перчатки.

Но это было короткое торжество. Женщина достала перчатки и протянула их мне. Это были довольно потрепанные перчатки, ее перчатки!

После этой неудачи меня определили на ночную охрану товаров, хранившихся в бесконечно длинных подвалах.

– Ночью, – объяснил мне Фантомас, шеф сторожевой службы, – склады превращаются в настоящий улей. Кого там только нет: столяры, маляры, электрики, водопроводчики. Смотри за ними в оба.

Я бродил по ночам между ящиков и стеллажей, накрытых брезентом. Мне удалось поймать одного водопроводчика, укравшего три домашних халата, когда меня вызвали в дирекцию магазина и сообщили, что мое имя фигурирует в списке отправляемых на принудительные работы в Германию.

Я был в отчаянии. Я готов был на все, лишь бы избежать этой участи, даже на работу в полиции. Эту идею мне подкинул один приятель, которого я случайно встретил на улице в тот самый день, когда продавшийся немцам врач признал меня годным для принудительных работ.

– Полицейских не отправляют в Германию, – сказал мне приятель.

Перспектива отправиться в третий рейх, сотрясаемый бомбами союзников, вызывала во мне внутренний протест. Я не колеблясь подал заявление на прохождение конкурса на должность инспектора Национальной полиции. 16 декабря 1943 года меня вызвали в Сорбонну для сдачи экзаменов. Я никогда не забуду первый письменный вопрос по истории: «Что Вы знаете о возникновении Первой империи». Я знал об этом все и был принят. Мне было тогда двадцать четыре года.

1 мая 1944 года я получил назначение в 5-ю полицейскую бригаду Национальной безопасности города Орлеана. Меня сфотографировали, выдали удостоверение и пару новых наручников и определили в политический отдел, который занимался вылавливанием участников Сопротивления. Не успел я приступить к исполнению служебных обязанностей, как мне сунули в руки автомат и заставили стеречь человека, пристегнутого за запястье руки к батарее. Едва ли то, что от него осталось, можно было назвать человеком…

У него было распухшее от побоев лицо, и он не мог даже пить бульон, который я неловким движением пытался влить ему в рот.

– Это коммунист, то есть пропащий человек, – сказал с отвращением шеф моего отдела.

Ночью заключенного допрашивали немцы, а днем его охраняла французская полиция. Мне очень хотелось что-нибудь сделать для него… Однажды он исчез, и я не знаю, что с ним стало.

Мой отдел должен был перейти к активным действиям против партизан. Первая наша вылазка успеха не имела. Во время второй я помог уйти двум макизарам[3]3
  Французский партизан, скрывающийся в маки.


[Закрыть]. В благодарность семья одного из них прислала мне посылку: килограмм сливочного масла и шесть яиц.

19 мая 1944 года я дезертировал и в свою очередь разыскивался полицией в Париже, где скрывался. Меня спасли высадка союзников, и освобождение Парижа.

Я снова решил попытать счастья на сцене, но мне никак не удавалось заключить контракт. 2 сентября 1944 года я получил письмо следующего содержания:

«Господин Борниш, постановлением от 19 августа 1944 года вы восстановлены в должности инспектора полиции и причисляетесь в этом качестве к судебной полиции в Париже. Просьба явиться с этой повесткой 3 сентября 1944 года в девять часов утра к дивизионному комиссару, возглавляющему полицейскую региональную службу, который решит вопрос о вашем назначении».

Я в сотый раз отутюжил свой единственный изрядно поношенный костюм из штапельного волокна и отправился по повестке в полицию, чтобы вторично занять место в ее рядах.

* * *

В 1-й летучей бригаде в Париже мне вручили револьвер с семью пулями, посоветовав не тратить зря. Я получил полицейскую бляху из позолоченного металла, полицейское удостоверение, пересеченное трехцветными полосами французского флага и украшенное моей фотографией. Кроме того, мне выдали еще бесплатный проездной билет на метро и автобус. И, конечно же, наручники!

– А ключи от наручников? – спросил я у Данса, заведующего секретариатом.

Он даже не оторвал носа от бухгалтерских книг.

– Они утеряны. Придумай что-нибудь.

Я придумал. Моя первая миссия привела меня в Версаль, где я должен был провести расследование о деятельности группы врачей, делавших подпольные аборты. Мне не понадобились ни ключи, ни наручники. Моим патроном был в то время один старший инспектор, для которого я составлял рапорты. Я извлек из этого своеобразную пользу.

Мой кабинет превратился в настоящую амбулаторию: медицинские зонды, контрацептивы, хирургические зеркала, которые я конфисковал во время расследования. Я составлял бесконечные рапорты, складывая их кипами на пол, где они дожидались отправки в канцелярии судов.

Соседний кабинет занимала «полицейская элита»: недавно назначенный комиссар с группой молодых и энергичных инспекторов, специализирующихся на репрессиях против так называемых антинациональных элементов. После Освобождения ничто не изменилось в этих стенах: ни методы, ни декорация.

Однажды я вошел в этот кабинет, так как дверь, вопреки обыкновению, была открыта. Услышав крики, я толкнул ее ногой и оказался невольным свидетелем гнусного, отвратительного зрелища. Посередине комнаты стоял совершенно голый мужчина, колени которого были связаны ободом велосипедного колеса. В вытянутых руках он держал тяжелые ботинки. Стоявший перед ним комиссар в рубашке с закатанными рукавами бил несчастного по рукам палкой, оставляя на коже фиолетовые полосы. Носком ботинка комиссар ударял в обод, вызывая в коленных чашечках неизвестного нестерпимую боль, от которой тот неистово вопил.

– Что вам здесь надо? – спросил комиссар, захлопнув дверь перед моим носом.

– Пора вам уже к этому привыкнуть, – посоветовал мне мой шеф. – Это коллаборационист[4]4
  Человек, сотрудничавший с немцами.


[Закрыть], а значит, плохой француз.

Несмотря на добрый совет, привыкнуть я так и не смог. Некоторые из моих коллег вызывали у меня откровенное омерзение своей жестокостью, посредственностью и трусостью. Что касается меня, то я отождествлял полицию с правосудием. Разумеется, я был слишком молод и беспросветно глуп. Мне поручали самую неблагодарную работу, и с каждым днем я все больше и больше деградировал и опускался. Я начал задыхаться в этой атмосфере…

* * *

Я написал прошение об отставке. Я снова собирался по собственному желанию уйти из полиции. Стояла зима 1945 года, декабрь. В моей комнате затрещал телефон.

– Борниш? Быстро спускайтесь вниз.

– Слушаюсь, господин старший инспектор.

Когда я вошел в кабинет Рене Камара, нормандского гиганта в толстых роговых очках, робкого и всегда угрюмого, он смерил меня долгим взглядом и сказал:

– В Сен-Ном-ла-Бретеш обнаружен труп неизвестной женщины. Берите фотографа, шофера и отправляйтесь на место происшествия. Я хочу посмотреть, на что вы годитесь.

Час спустя, окруженный жандармами, я стоял перед трупом женщины, которая, вероятно, при жизни была красивой. Она лежала с окровавленной головой в лесу, на земле, покрытой мокрыми листьями.

Наверное, именно тогда во мне проснулся охотничий инстинкт. Я не знал, какие методы используют для поисков убийцы, но мной овладела пламенная страсть: во что бы то ни стало поймать его.

Следствие было долгим и кропотливым. Я жил на нервах. Днем и ночью я думал только об этом деле, и наконец однажды утром поиски привели меня к убийце. Им оказался двадцатилетний Клод Карели. Я обнаружил его в небольшом отеле на улице Фонтен. Я уже собирался войти в его номер, когда он неожиданно появился в амбразуре двери, держа под руку молодую женщину. Они поцеловались, и она ушла. Клод на минутку замешкался, и эта секунда оказалась для него роковой. Я прыгнул на него, крепко схватив его рукою за плечо и одновременно произнося:

– Полиция! Не двигайтесь!

Я быстро надел на него наручники. Боже, до чего же это был прекрасный момент! Я упивался восторгом, видя его испуганный взгляд и дрожащие руки. Не знаю, может быть, мною овладело тогда дурное чувство, но я испытывал такое наслаждение впервые.

Клод Карели был первым обезвреженным мною преступником. Благодаря ему я познал надежду и разочарование, радость и горечь, страх и ликование. До сих пор я был только мелким чиновником, теперь же я стал полицейским, я стал легавым.

Я разорвал свое прошение об отставке. Несколько дней спустя меня перевели в группу комиссара Приу, занимающуюся расследованием уголовных дел. Теперь я был в своей стихии.

* * *

С самого начала полицейской карьеры я твердо усвоил, что полицейский ничего не стоит и ничего не может без информаторов, поэтому по вечерам вместо того, чтобы развлекаться, я слонялся по барам с сомнительной репутацией. Я изучал повадки завсегдатаев этих заведений, я выучил воровской жаргон, одновременно запечатлял в памяти физиономии всех этих мошенников, которые со скучающими минами играли в покер, мусоля кончиком языка мундштуки и сдвинув на затылки шляпы.

С некоторыми из них мне случалось позднее встретиться в моем кабинете. Легко идя на компромисс, я оказывал им небольшие услуги в обмен на предательство. Сводники и сутенеры навели меня таким образом на налетчиков, а те в свою очередь на убийц. Эта работа требовала большого терпения и выдержки, но и того и другого оказалось у меня предостаточно.

Когда во время прочесывания местности мы задерживали проститутку, ее сутенер тут же звонил мне и в отчаянии умолял:

– Господин Борниш! Если полиция нравов не отпустит ее, я разорюсь!

Я хлопотал, чтобы проститутку отпустили, если на ее совести не было другого, более тяжкого греха. Благодарный сутенер снабжал меня за это именами налетчиков, недавно совершившими нападение, либо адресом сбежавшего из тюрьмы бандита. Постепенно моя сеть информаторов расширялась. В обмен на полученные сведения мне приходилось время от времени выдавать или продлевать разрешение на пребывание в Париже, закрывать глаза на условное осуждение или расплачиваться наличными из «черной кассы» Толстого, под начало которого я вскоре перешел. Между полицейскими и мошенниками существовали отношения дашь на дашь, но по неписаному правилу полицейский всегда давал меньше. Значительно меньше. А иногда и ничего.

Много работая и мало отдыхая, стараясь быть понятливым и в то же время строгим, я терпеливо плел свою паутину.

На моем счету уже были десятки арестов опасных преступников, и я стал «любимчиком» Толстого, который с удовлетворением отмечал, что мои методы отличались от методов других полицейских.

В префектуре полиции, в уголовной и летучей бригадах на меня поглядывали косо, обвиняя часто в том, что я сую нос в чужие дела. Преступления и правонарушения, совершенные на территории департамента Сены, считались исключительной компетенцией префектуры полиции. Это был ее хлеб. Мы же, в Национальной безопасности, не должны были вмешиваться в их дела. В нашем ведении была вся остальная Франция.

Но у Толстого было на этот счет свое мнение. Возможно, им двигало честолюбие, а может быть, он просто сводил старые счеты. Во всяком случае, когда нам с Идуаном удавалось обойти наших коллег, Толстый торжествовал победу, самодовольно потирая руки, и выписывал нам премию либо угощал аперитивом в бистро. Все средства были хороши, лишь бы одержать верх над нашими конкурентами. Война между различными полицейскими службами была в полном разгаре. Комиссар Кло называл нас «похитителями голов» мошенников. Профессиональные успехи кружили мне голову, помогая забывать о тяготах жизни: о том, как мне приходилось крутиться, чтобы купить рождественский подарок моей подружке Марлизе, о моей скромной трехкомнатной квартирке на улице Лепик, на Монмартре, где я вынужден был мыться на кухне.