Текст книги "Год провокаций"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

23.

Наконец Никиту выкликнули, он проследовал, заведя руки за спину, в сопровождении охранника в комнату для следователей и увидел там адвоката. В светлой блузке, в кокетливой юбке с разрезом, Светлана

Анатольевна была тем не менее грустна и молчалива. Она принесла газеты. В них уже не было ни строки про суд над Никитой.

– Ничего не могу понять, – призналась она. – Наверху шушукаются и шушукаются… прокуратура кивает на судью, судья на прокуратуру… Ясно одно: будут пересуживать. Здесь многое зависит от вас. Если вы захотите непременно вновь суда присяжных, суд отложится, я полагаю, до лета. Пресса вцепилась в список, трясет его. Здесь вы молодец, хотя себе же и повредили.

– Но если бы не я, а позже кто-нибудь вспомнил про список, напечатанный после вердикта, меня бы снова вернули в суд, поскольку вердикт не действителен?

– Это неизвестно, – сказала адвокат. – Понимаете, Никита Михайлович, суд присяжных – для постсоветской России дело новое. Может быть, и не вернули бы… но коли вы уж сами заявили о зыбкости позиций присяжных, они только рады. Но не надейтесь, что пожалеют, – она прошептала: – Они что-то готовят.

– Я уже стал это понимать. Полторы недели молчания…

– Если же вы потребуете обычного суда, в формате “тройки”, дело может завершиться до конца мая. Но кто знает, что им взбредет в голову.

– А сегодня какое число?

– Десятое мая.

– А, вот почему и вы не приходили.

Адвокат слегка смутилась.

– Нет. Я болела.

– Что у вас?

– Пустяки. Весенняя бессонница. Батареи греют, как зимой, а окно откроешь – бензиновая вонь. Я в центре живу.

– Так поменяйте квартиру, – воскликнул Никита.

Она покачала головой.

– Во-первых, здесь удобно для работы. Во-вторых, бетонка. Даже на окраине я не куплю равноценную по площади. Да ерунда!

Никита в свою очередь, покраснев, заглянул ей в глаза.

– Вы столько потеряли времени со мной… но как только освобожусь, я заплачу…

– Прекратите! – рассердилась она. – Необходимые деньги мне платят.

– Кто?! – поразился он. – Надеюсь не она… не ее майор?! Мне их благородство…

– Нет-нет! – адвокат поднялась со стула. Вскочил и Никита. – есть такая группа – “правозащитники”. Абсолютно поверив вашим показаниям, они решили поддержать вас.

– А кто такие? Я их знаю?

– Думаю, что нет. Их убедил Тихомиров, помните, первый ваш следователь.

– Есть люди везде! – убежденно закивал Никита. – Мой знакомый художник, Алексей Иванович, говорил: надо любить людей… если любишь, короста распадается сама собой, как створки у ракушки. Может, есть не совсем пропащие и в прокуратуре?

Адвокат улыбнулась, пожала плечами.

– Почему нет? – и негромко спросила: – Так на какой формат суда вы согласитесь?

Никита не стал ломать голову. В конце концов, все его доводы были услышаны общественностью, и уж профессиональные юристы, судья в том числе, убедились: следственная база обвинения равна нулю. Ждать, пока снова соберут присяжных, долго. Пусть уж решает тройка.

– А судья будет тот же старик? – спросил Никита.

– Наверно. Анастасьев Сергей Николаевич.

– Вот и хорошо.

24.

И наконец наступил день нового суда.

Был теплый день, он чувствовался даже в сыром дворе СИЗО, а в городе уж точно распустились тополя и цвели яблони: запах зелени проникал вместе с духом бензина внутрь железной коробки автозака, когда

Никиту в наручниках вновь повезли на улицу Ленина.

Вот оно, старое здание областного суда с двумя колоннами по бокам крыльца, вот и зал суда, где, видимо, только что прибирались – в воздухе запах пыли, вот и длинная железная клетка, куда вводят

Никиту и где слева у выхода встает автоматчик.

В помещении очень мало народа. Присяжных, естественно, нет. Против

Никиты за столом восседают все тот же угрюмый судья с молоточком и два заседателя-женщины. Прессу почему-то не пустили в зал суда, не видать и знакомых. Странно! “Видимо, народ уже потерял интерес к моему делу, – подумал Никита с легким сожалением, но одновременно и с радостью. – Хватит мучить друг друга. Наверное, решат быстро и легко”.

Представитель обвинения, все та же моложавая женщина в синей форме, сегодня показалась даже красивой Никите. Очень умное, целеустремленное личико с острым носиком, глаза синие в голубых прорисованных веках, как у… забыть, забыть!.. на плечах погончики с двумя звездочками… Давай же скорее, начинай, госпожа советник юстиции! Сказать тебе нечего!

“А куда я сегодня прежде всего пойду, – задумался Никита. – С работы меня уволили, но комната, наверное, еще осталась за мной, там же мои вещи? И куда я их потащу? В гостинице жить дорого, да и придерутся еще, скажут: в нашем городе прописан, нельзя, да и с компьютером… много энергии небось дерет…”

Можно, конечно, временно перебраться в комнату Деева… хотя уж она-то давно, наверное, отдана какому-нибудь молодому специалисту ВЦ или

НИИ физики.

Представитель прокуратуры что-то говорит. Но что это? Она зачитывает странный текст, из которого явствует, что подсудимый сознательно вводил в заблуждение следователей, из чего за дачу ложных показаний следует его осудить по трем статьям:

– По статье двести девяносто восемь Уголовного кодекса Российской

Федерации, “Клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание”, наказывается исправительными работами на срок от одного года до двух лет либо лишением свободы на срок до двух лет.

По статье триста три, “Фальсификация доказательств по гражданскому делу лицом, участвующим в деле”, наказывается сроком от двух до четырех месяцев.

По статье триста шесть, “Заведомо ложный донос о совершенном преступлении… деяние, соединенное с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления либо с искусственным созданием доказательств обвинения”, наказывается лишением свободы на срок до шести лет.

В общей сложности мы просим высокий суд для подсудимого меру наказания – лишение свободы на срок в шесть лет с отбыванием наказания в колонии общего режима.

“Она с ума сошла?!. А как же вина милиции, их вечная жажда показухи, их неумение выслушать??? Почему молчит Светлана??? Почему ей не дают слово??? И почему нет свидетелей защиты??? Почему нет Тихомирова???”

Никита обернулся – рядом радостно дышит белоглазый капитан милиции, он сегодня в штатском, в ожидании праздника облился “Шипром” – не продохнуть. Не хватает еще бантика красного, революционного на грудь.

Адвокат подняла руку, что-то спросила.

Судья покачал головой.

Что она спросила? Почему ей судья отказывает?

По просьбе представителя прокуратуры входит майор, тот самый, который благословил разработку “маньячного” дела.

– Да, ваша честь, – говорит он, – я лично присутствовал при даче ложных показаний подследственного, как он именно фальсифицировал показания, клеветал на органы правопорядка. По его вине органы правопорядка потеряли почти месяц рабочего времени, за которое мы могли бы раскрыть десятки настоящих преступлений… но, к сожалению, из-за ложного доноса, из-за фальсификаций, совершенных указанным гражданином, следственные работники милиции были как бы обезоружены… например, у оперативника Тихомирова случился нервный срыв, и он был госпитализирован… Я считаю, что шесть лет – это минимальный срок, чтобы другим не было повадно играть с милицией, чтобы люди понимали: от этого страдает наша работа, страдает безопасность людей…

Никита вдруг понял, и сполна понял: только так и должны были выступать эти люди. Разве не этого ты хотел, Никита??? Если уж идти до конца в своей роли! Пусть народ ужаснется! Чем больше они будут теперь вешать на тебя обвинений, тем меньше поверит народ! Что, что они еще говорят?

Вышел белоглазый капитан. А его зачем пустили?

– Я лично вполне допускаю, что все ложные показания подследственного, все фальсификации были совершены им для того, чтобы скрыть какое-то истинное преступление, которого мы еще не знаем. Здесь еще есть над чем подумать. Я не утверждаю, что он виновен в кровавых злодеяниях, мы за презумпцию невиновности, но меня, как старого опера, не оставляет такая мысль… Так что шесть лет – это минимум, какого заслуживает…

Судья стукнул молоточком:

– А это не ваша компетенция – комментировать меру наказания в суде.

Слово предоставляется адвокату.

С растерянной улыбкой поднялась Светлана Анатольевна. Она сегодня была вновь в сером деловом костюмчике, и вновь на шее – розовый платок.

– Если бы я случайно попала на сегодняшнее заседание суда и услышала бы только со слов обвинения, за что предлагается лишить свободы данного гражданина, я и то бы засомневалась: что-то здесь не так.

Гражданин сам на предыдущем заседании суда, откровенно объяснил свои действия, рожденные бездоказательным обвинением милиции в грабеже.

Если бы уже на первой стадии дела милиция разобралась, кто виноват, не было бы всего этого запутанного дела. Человеку ломают жизнь, на него вешают ужасное злодеяние, в прессе смакуют: маньяк из

Академгородка… и вы еще хотите, не найдя подтверждения своим заблуждением, упечь невиновного на шесть лет за решетку?

– Ваша честь, – обратилась заместительница прокурора области к судье, – я могу задать вопрос адвокату? – и, дождавшись вялого кивка, продолжала: – Скажите, уважаемая Светлана Анатольевна, а что, самооговор, а затем и откровенная фальсификация, за которой скрывалась издевка, клевета, распространенная про наши органы правопорядка в средствах массовой информации, – все это не должно возыметь никаких правовых последствий? Не кажется ли вам, что в последнее время в средствах массовой информации злонамеренно и последовательно ведется дискредитация силовых структур России?

“Она про глупую заметёночку в молодежной газетке? Но это же была моя горькая шутка… и даже не впрямую высказанная корреспонденту, а подслушанная им во время моего разговора с Хоботовым”.

– И не только силовых структур… – продолжала представительница обвинения. – Например, я читала, что некоторые адвокаты нашего города получают миллионные гонорары из теневых структур, заинтересованных как раз в развале наших силовых ведомств. Но это же, я надеюсь, неправда?!

– Я этого не знаю, – сухо ответила Светлана Анатольевна, – кто и что получает из теневых структур. Мои заработки строго зафиксированы, а в случае с нашим подследственным я и вовсе работаю из профессионального интереса, пытаясь добраться до истины.

– Когда отказываются от денег, часто вступают в дело личные интересы… Видели мы про это кино, – хмыкнул капитан, и все услышали.

Светлана Анатольевна, покраснев, не стала отвечать на глупейшие домыслы усатого идиота. Но доводы обвинения нужно было отмести.

– Я уверена, что человек, окончивший вуз с красным дипломом, до недавней поры считавшийся лучшим программистом ВЦ, непьющий и некурящий… да-да, господа, и это говорит о нравственном облике человека… не заслужил огульного бездоказательного обвинения в страшных грехах, кровавых и мерзостных. Почитайте свои собственные интервью в газетах… я сочла невозможным показывать их подследственному… но он, выйдя на свободу, все равно их прочтет. Нам бы извиниться перед ним, а не сажать в тюрьму.

“Значит, были газеты, в которых поносили меня? Как это подло. Не дождавшись суда. Сволочи! Ну так сажайте меня!.. Сажайте! Что там такое говорит судья? Предоставляет мне последнее слово???”

– Я отказываюсь от последнего слова. Вы все равно ничего не услышите. Вы невменяемые люди.

– Суд удаляется на совещание.

Судья и его заместители ушли. Никита вцепился пальцами в железную решетку. “Наверное, все-таки здравый смысл возьмет верх… Попугают и освободят”.

Подошла адвокат. Она пыталась улыбаться, но было видно, что и она удручена неожиданным напором со стороны прокуратуры.

– Ничего-ничего. Они же не могут просто так отпустить. Я думаю, самое страшное – условная мера наказания. Сроком на месяц-два.

Наконец судья и его заместители вышли и сели на свои места. Затем

Анастасьев поднялся, стукнул молотком по столу и произнес слова, от которых сердце у Никиты словно повалилось:

– Именем Российской Федерации…

Что? Что???

– … сроком на четыре года с отбыванием наказания в колонии общего режима.

И вдруг в сознании Никиты что-то произошло. Он расхохотался. Он, как дядя Леха Деев, вдруг обратился с улыбкой, да еще раскинув руки, к судье и представительнице прокуратуры:

– Люблю вас! И всем вам желаю счастья! Вам, господин судья! И вам, дамы! И вам, господа офицеры, блюстители закона! Новых вам раскрытых преступлений, хорошей зарплаты, женской любви, новых деток! Если вы считаете, что я должен провести лучшие свои годы в заключении, что там я буду полезнее родине, так тому и быть! Главное – я жив, вы меня в темноте СИЗО, по счастью, не убили! Спасибо вам!

Из-за странности его неожиданной речи, все промолчали, Никиту не прервали. Судья деловито передал папки с делом своей заместительнице слева, охранник отпер клетку и отступил на два шага. И Никита, картинно звякая вновь нацепленными наручниками, зашагал на улицу, где его ожидал угрюмый автозак. И ни одного репортера.

25.

Его вновь вернули в родную теперь уже камеру, но там из старых знакомых остался лишь цыган-картежник. Остальные люди были новенькие.

Картежник спал. А из новеньких никто не спросил у Никиты: как дела?

Как, мол, на воле? Или как в суде?

Никита спал и не спал – ждал утра. Есть ничего не хотелось. Да и вправду тюремная баланда не еда. Только хлеб и сахар можно есть.

Иногда – если не переварили – рисовую кашу, которую подают через окошко с откидывающейся решеткой-подставкой, именуемой

“скатертью-самобранкой”.

Адвокат пришла рано, к половине девятого, и сказала, что вчера случилась еще одна новость: некоего паренька, осужденного на девять лет присяжными, судья Анастасьев освободил из-под стражи за отсутствием состава преступления. Так что Никита помог невиновному человеку своим вопросом: публиковались уже списки присяжных или нет?

А вердикт парню был вынесен ДО публикации списка.

– А что будет дальше со мной? Меня уже сейчас повезут в колонию?

– Нет, конечно. Приговор должен утвердить или отменить Верховный суд. Пока здесь перепечатают уголовное дело, протокол суда и переправят в Москву, пройдет месяца два-три. Сама я апелляцию отсылаю завтра.

– Значит, у меня есть время. А взять где-то книги почитать можно?

– Конечно, здесь есть библиотека.

– А если нет книг, какие мне нужны? Купить на воле можно?

– Думаю, да. Вы напишите список, я куплю и принесу.

– У меня есть деньги, я вам потом отдам.

– Пишите! – она, улыбаясь, смотрела на него. – Что вас интересует, я постараюсь найти. – Она подала ему шариковую ручку и блокнот.

Он нахмурился, заранее сердясь на возможные догадки Светланы о его малограмотности, но стал писать своим мелким, однако четким, как рисовые зернышки, почерком: “Бердяев, Соловьев, Ильин… – Он помнил, что именно эти фамилии часто вспоминал Деев. – Блок, Маяковский,

Тютчев… „Дон Кихот”, „Приключения Робинзона Крузо”, „Мастер и

Маргарита”… – он читал Булгакова, но поверхностно, хохоча вместе с бывшей женой над похождениями в Москве темной компании Воланда…”

– Это для начала, – буркнул он, возвращая адвокату блокнот и ручку. – Да, и Уголовный кодекс, пожалуйста.

– Уголовный кодекс? Пожалуйста. – Светлана Анатольевна кивнула и, смешно наморщив нос, быстро просмотрела список.

– У меня есть кое-что из этого… только уточните, который Соловьев?

Историк или поэт-философ?

Никита почувствовал, что лицо его занимается пламенем стыда. Он не знал, кого имел в виду дядя Леха.

– Философа, – наугад отрезал он. – И еще… – он вспомнил, – “Опыты”

Монтеня. Да! “Опыты”! Еще такая просьба. Не можете ли вы сходить ко мне домой, ну, в общагу ВЦ.

Он вписал ей в блокнот номер комнаты, этаж, название улицы.

Приписал: в комнате слева живут Хоботовы, справа – Михалевы. Если жилье Никиты уже кем-то занято, узнать, куда переместили компьютер и прочее барахло. И еще хорошо бы стукнуться в комнату напротив: не занята ли она? Главное, зайти к Хоботовым – они все новости сообщат.

Когда Никита вернулся в камеру, один новенький сиделец, тараща глаза, с южным акцентом рассказывал трем слушающим его подследственным:

– Ви понимаете?! Им тепер нилза слово попирок. Вот он идет, ему шесть лет дали! Эй, друг, вщира тиба судили?

– Меня, – улыбнулся Никита. – Мало дали. Надо было больше.

Соседи по камере улыбнулись.

– Ты чудак на букву “м” или так шутить? – спросил один с повязкой на шее.

Никита лег на матрас и закрыл глаза.

– Он маньяк, – шепотком уточнил третий. – Выскочил из той статьи, согласился на эту. Шесть лет не двадцать пять.

– Да брось ты! Присяжные его оправдали. Там такие тетки… если бы маньяк, они бы оторвали колбасу.

– А я от следователя слышал…

– Они тебе расскажут…

“Неугомонная жизнь продолжается, – усмехнулся Никита. – Все мы люди, все мы слабы. Только своим собственным поведением можно что-то доказать. Не теряй головы, не теряй времени впустую. Обижаться на негодяев, которые со страхом обходят настоящих преступников, а ловят таких лохов, как ты, бессмысленно. Займись пока что самообразованием. Сейчас хорошенько выспись”.

Книги ему принесла Светлана Анатольевна на следующее же утро, сказав, что в общежитие еще не ездила, но заглянет туда вечером.

– Светлана Анатольевна! – вдруг шлепнул себя ладонью по лбу Никита, при этом поймав себя на мысли, что этим жестом немного играет перед адвокатом. – А если мой “комп” не украли, нельзя его сюда? Я бы что-то конспектировал, кое-какие программы по специальности доработал.

Адвокат, как от конфуза сморщив носик, оглянулась на дверь.

– Это непросто. – И шепотом поведала, что, для того чтобы пользоваться компьютером, Никите придется подарить его тюрьме, ГУИН.

А вот затем служба СИЗО выдаст ему аппарат в аренду, как выдают здесь телевизоры и вентиляторы, и он, Никита, должен будет платить сколько-то денег за аренду собственного компьютера, а также за расход электричества. – Теперь так. Рынок!

– Но у меня новейший “Пентиум”!.. – жалобно пробормотал Никита. – Я потом не скоро такой куплю. Может быть, купить бэушный, попроще… долларов за четыреста-пятьсот… у меня есть деньги на книжке, а книжка на полке, между томиком “Виндоуз” и “Технической энциклопедией”…

– Но вы же не сможете пользоваться книжкой, пока не выйдете на свободу.

– А! – вспомнил Никита. – Я заполнял доверенность на три года… ей… ну, бывшей… – и, вдруг омрачившись, замотал головой. – Нет! Нет! Мы попросим в долг у Хоботовых.

“А вдруг меня законопатят надолго… дадут ли Хоботовы в долг на неопределенное время?..”

– В конце концов, я вам займу, – предложила Светлана

Анатольевна. – У меня есть деньги, скопленные на лето. Но я нынче никуда не еду.

– Нет, езжайте!.. У вас бледное лицо.

– У меня с детства бледное. Но это не малокровие! – засмеялась адвокат. – Просто когда я думаю, у меня лицо бледнеет. В отличие от тех, кто краснеет, когда думает. Мы в университете даже, помню, делились на белых и красных.

И вдруг Никита поймал себя на мысли, что ему очень нравится говорить со Светланой Анатольевной. И что она очень-очень красивая…

– Мне нужно идти, – уловив его смущение, нахмурилась адвокат. – Вот вам еще карандаш и шариковая ручка, пригодятся. До завтра, Никита

Михайлович.

Вернувшись в камеру, при слабом свете лампочки Никита впился в тексты, талантливые, парадоксальные (как он их раньше не знал?..), но и трудные, требующие работы мозга…

26.

Светлана Анатольевна оказалась догадливой или просто опытной: вложила в книги конверты с марками и чистые листы бумаги, сложенные пополам.

И Никита сразу же написал письмо родителям в Иркутск.

“Спешу поделиться радостью, – писал он, – с меня сняли все обвинения. Правда, припечатали новое, блюдя честь мундира, – за то, что я их дурачил.. но это обвинение плевое, скоро я буду на свободе”.

И когда Светлана Анатольевна вновь пришла в СИЗО, отдал ей запечатанный конверт, хотя, как она объяснила, письма положено отсылать через тюремную почту.

– Впредь лучше так, иначе начнут на меня коситься. Когда нужно будет очень, не разрешат встретиться.

Затем адвокат рассказала ему, что происходит в общежитии

Вычислительного центра.

– Во-первых, не расстраивайтесь, – она заглянула ему в глаза. – Все ваши вещи у соседей Хоботовых, компьютер, книги. А диван ваш и прочее – в их гараже. В бывшей вашей комнате проживает новый лаборант. А в комнате художника Деева – новая секретарша директора.

– А вещи Алексея Ивановича? Картины? Старик увез их?

– Какой старик?..

И Никита с болью подумал о себе, какой же он заторможенный да и просто равнодушный человек. Во всяком случае, был таким. Чего резину тянул?!. Надо было давно найти старика Шехера, помочь забрать картины и книги.

– Я попробую уточнить, – пообещала адвокат, выслушав сбивчивый рассказ Никиты про художника и его родню. – Но есть и радость.

Оказывается, Тихомиров выздоровел, перевелся в УБОП – в управление по борьбе с организованной преступностью. Дай ему Бог! Из городской милиции выжили парня… А насчет ноут-бука ребята обещали скинуться, купить. Юра Пинтюхов проверит машинку и сам напишет дарственную тюрьме.

– Спасибо, – Никита неотрывно смотрел на молодую женщину. И радостная мысль мелькнула: “А может, вот моя судьба?..”

Но адвокат – хороший психолог. Она прекрасно понимает, что должен испытывать молодой мужчина, когда после двух месяцев камеры возле него стоит молодая чистая женщина с воли.

– Я, возможно, не смогу теперь часто бывать, – сказала она, уводя взгляд. – Ко мне приезжает мать из деревни… ухожу в отпуск. Но все, о чем мы договорились, ваши друзья доведут до конца.

Вернувшись в камеру, Никита сказал себе: “К ней не мать приезжает… она тебя щадит… у нее жених или муж… она хочет, чтобы ты успокоился и подзабыл ее… Займись самообразованием, дубина. Всё! Никаких женщин!”

Но увы, судьба начнет мучить – так уж до упора.

Вечером начальник тюрьмы Михаил Михайлович Хабалов, или, как его называют заключенные, Отец родной, обходил камеры, что случалось раз в месяц. Причем заранее заключенных не предупреждали, и неожиданное появление хозяина могло иметь грозные последствия, если он заставал своих “деток” за выпивкой (а в СИЗО, случалось, гнали самогон из антибиотиков) или за карточной игрой на деньги.

Сегодня же, высоченный, сутулый, с багровыми пятнами атеросклероза на лице, Михаил Михайлович, заглянув, как медведь, в сумеречное логово, где отдыхали арестанты, постоял, щурясь, пару секунд и вдруг гаркнул голосом истинного полковника, обращаясь к Никите, который лежал, обложившись книгами:

– Как же ты читаешь, сынок? Тут сапоги станешь надевать – промахнешься, не на тот предмет наденешь!

Переждав неизбежное “ха-ха-ха”, он глянул на единственную желтую лампочку над дверью и буркнул сопровождающему замполиту Ваське

Казаку, чернявому болтуну на всякие темы:

– Сколько тут ватт? Двадцать?!

Казак сделал обиженное выражение:

– Михал Михалыч, обижаете. Сорок пять. Это энергетики недодают… вчера мерили – не двести двадцать вольт, а двести десять. А поскольку мощность…

Михаил Михайлович, нетерпеливым жестом руки прервав объяснения

Казака, приказал:

– Ввернуть сто десять. Не каждый день вижу на нарах избу-читальню. -

И, подмигнув Никите, величественный полковник зашагал дальше, не обратив внимания на упавшую на пол возле “скалы” (или параши, если вам угодно) игральную карту туз крести, а также на “коней” – нити, тянущиеся под потолок, к зарешеченному крохотному окну, – это местная почта. Сегодня Отец родной был милостив, а причину его милости уже с порога, обернувшись, пояснил замполит Казак, скаля зубы и грозя кулаком человеку кавказской внешности на всякий случай:

– Внучек родился у Михалыча… Мишкой и назвали, – а потом, как бы вспомнив, подозвал пальцем к себе Никиту, шепотом объявил: – К тебе бывшая жена просится. Михалыч спрашивает: может, на ночь в комнату для свиданий пустить? Там диванчик есть. Она через милицию на него вышла… Что сказать Михалычу, пока он добрый?

Никита густо покраснел. “Зачем она пришла? Она что, разводится со своим майором? Или собирается ему нотации читать?”

– Нет-нет, – пролепетал Никита. – Не надо на ночь.

– Ну ты даешь! – заревела камера. – К нему баба пришла, а он…

– Нет-нет, – повторил Никита. – Если ей надо поговорить, то как положено…

Казак словно темную занавеску на лицо опустил.

– Хозяин-барин. Иди тогда, конвоир отведет… через стекло и пообщаетесь.

“Через стекло?! Есть же служебная комната, где я с папой и мамой виделся!” – удивился Никита. И понял: видимо, адвокат приводила прилетевших родителей в служебную комнату, уговорив руководство

СИЗО. И сама имеет право там с подсудимым говорить. А вот с иными лицами Никите придется общаться, как в кино показывают, через стекло, при помощи микрофона и радиодинамика”.

Но, к сожалению (или к счастью), в большой комнате для встреч микрофонная связь не работала. По эту сторону мутного оргстекла на стульях сидели заключенные, человека три, а по ту сторону – пришедшие в СИЗО на свидание женщины. И среди них Никита не сразу признал бывшую жену.

Она была в простенькой кофте, в вельветовых брючках, ненамазанная

(обычно и губы яркие, и щеки в розовых облачках). Сидит, моргает, как от табачного дыма, сложив руки на коленках, на левой руке – браслет с зелеными камушками, что-то новое. Видимо, подарок майора. Если надела, значит, дает понять: пришла вовсе не жаловаться на жизнь. Тогда зачем???

– Привет! – буркнул Никита, прекрасно осознавая, что она его не слышит. Но уж, верно, догадается по движению губ, что он поздоровался.

“Здравствуй!..” – ответила она. И что-то спросила.

Что? Наверное: “Как дела?” или “Как себя чувствуешь?” Рядом с ней, привстав со стула, кричит, забивая звенящим голосом всех других говорящих, девчонка в просторном белом, как березка, платье:

– Скорее возвращайся!.. Я беременна!.. У нас будет ребенок!

Сказали – мальчик!.. Скорее возвращайся!

Унылый молодой мужчина, сидящий по эту сторону стекла, опустил голову, ничего не отвечает.

Никита кивнул бывшей жене. Нет, в нем не было теперь ни раздражения, ни – тем более – ненависти к Марине. Любовь зла. Бывшая жена вполне цветущая на вид женщина. Одно непонятно: явилась пожалеть, из благородства?

“Мне вашей жалости не надо. Я уже другой”.

Она снова что-то спросила, голосок тихий – не слышно. Вдруг замигала глазами, достала из сумочки тетрадку, выдернула страничку, что-то начирикала фломастером и подняла листок, чтобы Никита прочел ее послание.

“Я УШЛА ОТ АНДРЕЯ. ПРОСТИ МЕНЯ”.

“Бедная!.. как же это тебя угораздило? Ты же к нему сбежала! Ты же мне изменяла, даже еще живя со мной! Ты же любила! Я же видел, как сияли твои глаза, когда пришла забрать свои вещи… как у кошки… или как у коровы… глупые и счастливые… Почему же ты его разлюбила?

Обидел? Мало украшений покупал? Нет, не говори так, Никита. Мало ли что могло случиться. Но я-то ничем уже не смогу отсюда помочь. Да и выйду на свободу – мирить не стану. Не потому что месть во мне кипит – когда уходит любовь, никто не поможет. Это страшная беда”.

Ему вдруг стало жаль старого майора… Еще помрет, не дай Бог, от ишемии, от полночных метаний по городу, пытаясь перед всеми объясниться… из-за желания век обладать вертихвосткой… Кто знает, как еще она взбрыкнет…

Бывшая жена напряженно через стекло смотрит на его губы.

Лицо ее становится бледным, как давеча у Светланы Анатольевны.

Она, кажется, понимает безотрадные мысли Никиты. Она понимает: ему она тоже больше не нужна.

Марина закрыла ладошкой глаза, встала. И, слегка вихляясь (такая у некоторых женщин походка), пошла прочь.

“Бедная. Как бы помочь ей? Да никак”.

Никита вернулся, конвоируемый тяжело сопящим охранником, в родную камеру – здесь уже горел яркий свет и соседи по нарам ожидали рассказа о свидании.

– Спасибо за внимание, – улыбнулся Никита. – Спасибо вам за сострадание. Ничего уже не склеить.

Да, что еще заметил за собой Никита: если в первые недели был соблазн иногда ввернуть тюремное словечко, то теперь хотелось говорить нормальным человеческим языком. Даже немного книжным. Да, книжным!

И Никита вновь окунулся в стихию гениальных мыслей… О, Монтень!

– Вот только вслушайтесь, господа: “Если кто-нибудь пользуется славой человека решительного и стойкого, то это вовсе не значит, что ему нельзя уклоняться, насколько возможно, от угрожающих ему бедствий…” И вот дальше: “Сократ потешался над Лахесом, который определял храбрость следующим образом: „Неколебимо стоять в строю перед лицом врага”. – „Как! – восклицал Сократ. – Разве было бы трусостью бить неприятеля, отступая перед ним?””

Общее молчание в камере говорило о том, что приведенные строки из

Монтеня далеко не пустые, хотя, наверное, каждый использует их мысленно по-своему.

– Еще чего-нибудь почитай! – попросил тихий голос. – Да наугад.

Погадай мне из твоего Монтеня.

– Извольте, – отвечал Никита и, раскрыв томик на первой попавшейся странице, огласил первые же сверху строки: – “Финикиец Бессий, которого упрекали в том, что он без причины разорил воробьиное гнездо и убил воробьев, оправдывался тем, что эти птички без умолку зря обвиняли его в убийстве отца. До этого мгновения никто ничего не знал об этом отцеубийстве…”

– Не надо больше! – простонал кто-то другой из угла камеры…

– Читай, читай! – попросил настойчиво тихий голос. – Я заказал!

– “Шпанская муха носит в себе какое-то вещество, которое служит противоядием против ее собственного яда. Сходным образом одновременно с наслаждением, которое мы получаем от порока, совесть начинает испытывать противоположное чувство, которое и во сне, и наяву начинает терзать нас…”

В ту ночь по просьбе камеры Никита зачитывал вслух “Опыты” Монтеня до половины четвертого. Есть на свете настоящие книги! Какое счастье, что тебе объяснил это Алексей Иванович Деев! Лучше поздно, чем никогда.