Текст книги "Год провокаций"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

17.

Тем временем, время шло… кстати, остроумная фраза, верно? (Так заметил бы, хохоча, дядя Леха.) В самом деле, это как у французов: ничто нас так не старит, как годы. Ждешь черт знает какого продолжения, а вот тебе провокация простотой…

Подступал назначенный день суда. Адвокат Светлана Анатольевна приходила пару раз в СИЗО посоветоваться с Никитой о будущей процедуре. Сидя перед ней в комнате для встреч, за железным столиком, привинченным к полу, на железной же решетчатой табуретке, также привинченной к полу, Никита, как бы на секунду просыпаясь, вслушивался в слова адвоката. Она разъясняла, каких людей хотела бы убрать из списка присяжных. Светлана Анатольевна сама впервые имела дело с таким судом – в Сибири дело новое. А Никита вдруг почувствовал, что смертельно устал, ему становится безразлично, как пройдет суд. Его все равно, конечно, оправдают.

А девушка волнуется, грызет кончик карандаша, сережки на ушах, этакие серебряные серпики, мотаются. Девушка предварительно вычеркивает карандашиком всех, кто под сомнением, кто избирался, как ей стало известно, когда-то народным заседателем или работал в райкомах-горкомах КПСС, или даже тех, у кого мужья или жены служат или некогда служили в правоохранительных органах (на них может надавить прокуратура).

Из сорока предложенных кандидатур присяжных надо отобрать четырнадцать (двенадцать основных и двое запасных).

И хоть Никита никого не знает из списка, Светлана Анатольевна спрашивает его:

– Не возражаете? На суде скажете, что не возражаете?

Никита молчал, отупело глядя на ее сережки, в ее круглые за стеклами очков глаза. Он сам не мог бы определить, о чем он размышляет в эти минуты. Одно удивляло: где адвокат взяла подробные биографические данные всех этих людей?

Светлана Анатольевна таинственно улыбалась.

– В редакции вырвала. Правоохранительные органы обязаны публиковать список присяжных данной территории, чтобы народ знал. И вот список подготовлен к печати, а я уже звоню знакомым адвокатам, судьям, в том числе уволенным за своенравие, определяю круг нежелательных лиц.

Как потом Никита увидит уже в зале суда, при утверждении необходимой дюжины на его долю остались пенсионерки смиренного вида да с тоскливыми, усталыми глазами несколько мужчин среднего возраста – с судостроительного завода, с комбайнового. Хотя кто знает?.. При желании можно и там найти управляемых людей… Да черт с ними! Пусть решают, как хотят.

Тем более что перед самым судом, вечером в воскресенье, в СИЗО произошло нехорошее событие, которое выбило из Никиты всякое желание что-либо доказывать. Его почему-то вдруг после вечерней пятнадцатиминутной прогулки по двору повели в другую камеру. Никита, пересекая порог, успел заметить, что здесь нет света. Охранник, который толкнул Никиту в эту тьму, хмыкнул:

– Лампочка Ильича крякнула.

Дверь с треском захлопнулась, лязгнул засов, щелкнул замок. Никита, вытянув руки вперед, побрел наугад, ему показалось, что здесь никого больше нет. Но в ту же секунду его сбили с ног страшным ударом в живот и по голове.

– Вы что?.. За что?.. – попытался было бормотать Никита, но губы уже были разбиты, в правом ухе словно лопнула перепонка. На него навалились, шумно дыша и хрипя, неизвестные люди, человека три или четыре, у которых на ногах грозная тяжелая обувь, как у милиции. Это

Никита успел сообразить и запомнить.

– Маньячок… – жарко прошептал кто-то. – Тебя, падла, на колбасу прокрутить и с-собакам…

– Какой я маньяк! – Дался им опять “маньяк”. – Вы шутите?..

– За наших дочерей!..– Словно молния ослепила Никиту и словно тяжкий холм земли его накрыл. Когда очнулся, вокруг было тихо. И по-прежнему мрак – хоть глаз выколи. А может, уже и выкололи, потому что глазные яблоки невыносимо болели.

– Охрана!.. – хотел позвать Никита, но голос не слушался… только вырвался писк… – Помогите… – Зажав уши и раскачиваясь, он посидел, ожидая новых ударов ногами, но его больше не били. И не слышно было в камере чужого дыхания или шороха одежды… треска подметок, когда крадутся…

“За что?! Я же ни в чем не виноват!” Никита вытянул перед собой трясущиеся руки и пополз на неверных, подвертывающихся коленках в одну сторону, потом в другую, пытаясь попасть на дверь. Но ему не везло – пальцы царапали только каменную шершавую стену.

Он упал набок, забылся от пронизывающей боли и смертной тоски. Было понятно: его перед судом решили обработать, чтобы не слишком права качал.

“А я там покажу синяки! Я расскажу!.. Сволочи!.. Ведь я еще не осужден… какое имеете право?..”

Среди ночи (или уже утром?) дверь с грохотом, высасывая вонючий воздух, открылась, и перед Никитой появился в сумерках коридора охранник, только уже не тот, что вечером. У этого морда поуже. Но тоже в пятнистой одежде, как ягуар.

– А что, света нет? – спросил он.

Никита, с ненавистью глядя на него, молчал. Отталкиваясь левой рукой от бетонного пола, он еле поднялся. Встал, прижав дрожащий правый кулак к ноющей печени… они и в печень били, и по почкам, это сейчас было уже ясно…

– Идите, вас ждет адвокат.

– Адвокат? Хорошо… это очень хорошо…

Волоча ноги, шаркая, как старик, Никита медленно поплелся по коридору, охранник топал сзади.

Светлана Анатольевна в ужасе посмотрела на подследственного:

– Что с вами? Что случилось?!

Никита, трогая разбитую губу, с трудом рассказал.

– Сядьте, сядьте немедленно! Я сейчас вызову врача!.. мы составим акт!..

Но, странное дело, врача вызвать не удалось: он уехал с группой больных в туберкулезную больницу, а медсестра не могла взять на себя такую великую ответственность – осмотр избитого и составление официальной бумаги.

– Я не думаю, чтобы вас били сотрудники ГУИН. Скорее, доверенные люди из круга заключенных… или кто-то из милиции… так сказать, мстили за попранную честь… хотя тюремная охрана их не должна бы сюда пустить… Бедненький! – Девушка качала головой. – Я попрошу судью отложить процесс.

– Н-нет!.. – промычал Никита, наливаясь страшной злобой к правоохранительным органам. – Я поеду! Я им все скажу!..

– Выдержите?.. – Светлана Анатольевна тронула платочком щеку

Никиты. – Они умеют бить. Я думаю, и синяков нет.

– Как же нет? А вот губы…

– Скажут, запнулся и упал…

Да всё бы ничего, Никита явился бы на заседание областного суда вполне готовым для показаний, как и за что он был арестован, если бы

Светлана Анатольевна ему почему-то не поведала вдруг, кто такой майор Егоров.

– Может, пригодится для последнего слова. Я расспросила в РОВД… коллеги его рассказали… При всем том, что многие там не одобряют, что… ну, вы понимаете… он же значительно старше ее… Но присяжные оценят, если вы скажете доброе слово о своем, так сказать, сопернике.

Итак, Андрей Николаевич воевал два года в Чеченской республике, был ранен, контужен, награжден орденом Мужества и орденом “за заслуги перед отечеством”, позже здесь, в Сибири, участвовал в задержании опасных преступников, в том числе наркокурьеров из Таджикистана, был отмечен медалями и специальной грамотой министра… обладатель черного пояса по карате, на досуге пишет стихи (вот как!), сам поет их под гитару, любимец милицейского коллектива…

Вот почему! Вот почему! Вот почему! “А ты кто такой?!”

“Но я ведь тоже… я же еще как бы молодой…”

“Какой же ты молодой?! Тебе скоро двадцать семь. В твоем возрасте

Лермонтова похоронили, а Билл Гейтс стал миллиардером… Ты именно и есть ничтожество”.

И Никите всё стало безразлично, как если бы он умер. Да сажайте, коли хотите!

18.

Нацепив наручники, Никиту доставили в здание областного суда на улице Ленина в новом автозаке, с целой железной лесенкой. Затем два милиционера провели его через толпу под прицелом видеокамер и фотоаппаратов в узкий пенал в правой части зала заседаний, составленный из решеток. У выхода из решетчатого мирка встал охранник-бурят с автоматом Калашникова.

С этого дня полторы недели длившийся суд слился в один день.

Перед Никитой – чуть правее – вертит головой Светлана Анатольевна, как теперь понимает Никита, очень добрый человек и вообще симпатичная девица. Он же ничего ей не платил и не догадался пообещать – зачем взялась за столь безнадежное дело? Сегодня она в том же старомодном костюмчике, в каком в тюрьму приходила, только на шею навертела розовый платочек, как известная московская правозащитница Падваева.

Слева от железной конуры – две женщины из прокуратуры, в темно-синей форме, в голубых рубашках, в синих галстучках. На лацканах золотистые значки, там, кажется, мечи крест-накрест. У одной, у самой важной на вид, как у подполковника, погоны с двумя звездочками.

Впереди – вдали, за столом – нахохлился сутулый судья лет пятидесяти пяти, он в черной мантии, правее – ближе к зашторенным окнам – сидят двенадцать мужчин и женщин, в два ряда, на стульях, как в театре.

Все сосредоточенно ждут начала.

Дядя Леха Деев учил:

– Улыбайся! Смейся! Люди почувствуют твою правду.

А если я теперь хочу, чтобы меня осудили? Ведь они верят, что я страшный насильник. Неужто заставят темные очки надевать? Неужто решат, что похож? Нет, не то говорю… Надо, чтобы им показалось, что вопрос ясен, что со слов представителей обвинения я должен быть осужден на полную катушку. А вот в последнем слове я и расскажу им в глаза, да еще в присутствии “папарацци”, что на самом деле представляет мое дутое дело…

Но почему словно гиря пришита к сердцу??? Сегодня ночью, в краткие мгновения бредового сна, после того как его избили в полной темноте,

Никите приснилось, что он и вправду есть тот самый непойманный маньяк. Вот он идет в сумерках по улице, приглядываясь к молоденьким красивым девочкам. Во внутреннем кармане пиджака – кухонный (почему кухонный?!) нож, обернутый в газету, чтобы не продрался карман. В боковом кармане – большой платок, затыкать рот, чтобы жертва не кричала. Да, и перчатки, перчатки… они на руках, да… белые с красными, из резины, кончиками, которые для работы на огороде покупают и какие бывшая жена купила…

– Девушка, не скажете, как пройти на автовокзал?

– Вы же в другую сторону идете!..

– Ой, какие у вас глаза… как у птицы, печальные. Вас кто-то обидел?

Каждую девочку кто-нибудь да обидел. Неужто вот так, очень просто, можно познакомиться? А то нет! Кто же знает, что ты сумасшедший?

– Девушка, – снилось дальше. – Дайте мне руку, я вам погадаю…

А рука узкая, нежная, на пальчике намотана цветная нитка, даже колечка дешевого пока нету. И глаза, правда же, доверчивые, нежные…

Боже, неужели я похож???

– Никита!.. – адвокат, обернувшись, что-то спрашивает шепотом, да он не расслышал. Все нормально. Лишь бы раньше времени не испортил игру муж бывшей жены. Придет, нацепив все ордена…

Но майора в зале суда, к счастью, не видать. Нет и его теперешней жены…

Как, впрочем, нет и руководителя ВЦ Олега Сергеевича Катаева, унылого, застегнутого на все пуговицы… уже ясно: испугался, что преступник с ним рядом работал… Да неужто никто из знакомых не явится? Нет, есть, есть… на задней скамейке, у стены, даже привстали и машут руками сосед Витя Хоботов, трезвый, в белой рубашке, при галстуке, и Юра Пинтюхов, волосы всклокочены, очки сверкают.

Спасибо, ребята! Сейчас вы всё узнаете. Если дадут сказать, конечно.

Могут ведь и лишить последнего слова по желанию общественности. Как вскочат и завопят присяжные: МОЛЧАТЬ, убийца! К высшей мере его!!!

Судья угрюмо стукнул молоточком по столу и объявил о начале слушания дела. Интересное у него лицо… как электронная панель с чипами, в красноватых бугорках, в сизых точках. Голос глуховатый, доносящийся, как из дерева… Сколько видел, наверное, этот человек перед собой разных людей, сколько слышал страшных признаний и лживых заверений!

Очнись, Никита. Дама с двумя звездочками на погонах, представитель обвинения, она же – заместительница прокурора области, рассказывает о завершенном следствии, о том, что доказательная база более чем убедительна, чего не отрицает и сам подсудимый, а главное – матери двух убитых.

– Ваша честь, позвольте вопрос? – поднялась адвокат. – Как же эти женщины могли опознать насильника и убийцу, если они не присутствовали во время преступления?

– Одна из девочек, а именно Сипатова Оля, успела подробно рассказать своей матери в больнице, прежде чем умерла…

– Как можно со слов: высокий, в очках…

– А мать другой девочки, гражданка Иванова, – загремел голос усатого капитана милиции (он здесь!), – сама видела его, крутился возле подъезда, а также из автобуса в роще, а потом при очной ставке опознала в моем кабинете!

– Ваша честь, – голос у Светланы был тих, но четок, – могу ли я задать вопрос гражданке Ивановой? – И она обернулась к маленькой, скуластой женщине: – Нина Ивановна, а вы уверены, что это был именно он? В роще, у вашего подъезда. Дело в том, что у Никиты Михайловича работа на ВЦ длится до семи вечера, а чаще всего – до программы

“Время”. Смерть девочки наступила, по данным врачей, в пределах пятнадцати-семнадцати часов. Ну, восемнадцати, никак не позже.

Низенькая Иванова обернулась и посмотрела исподлобья на Никиту, поймала его взгляд, спокойный, печальный. Никита даже улыбнулся ей: мол, говорите, говорите.

Нина Ивановна опустила глаза.

– В ненастное время года ошибки возможны и куда более значительные, – пояснила дама из прокуратуры.

И Никита не понял смысла ее слов: то ли заместительница прокурора признала, что женщина могла обознаться, то ли все же стоит на своем.

Все внимание Никиты было теперь отвлечено на лица присяжных – лица усталые, угрюмые. Правильно ли мы сделали, что настояли на таком суде? Следят ли они за тем, что здесь говорится?

– Причем, ваша честь, – продолжала Светлана Анатольевна, – мой подзащитный – левша, почему-то все об этом забыли… а удар ножом был нанесен, по единодушному мнению экспертов, человеком-правшой. Вот результат обследования, прошу приобщить к делу, – и адвокат подала судье бумагу с печатью.

– Как левша? – забормотал капитан. – Он не говорил!

В зале суда рассмеялись.

– Это неубедительно! Молодой человек, в расцвете сил… – Перекрывая шум, дама в синем со звездочками и мечами повернулась к решетке, за которой стоял Никита, и громко заявила. – Но главное не это! У нас есть признание обвиняемого с припиской от руки, что на него никакого давления не оказывали и что он дает показания по своей воле. Маньяк, судя по всему, оправдывает свои бесчеловечные поступки тем, что от него ушла жена.

“При чем тут жена?! – содрогнулся Никита. – Это Тихомиров им сообщил?.. Так же нельзя, господа!”

– Но, товарищи, – продолжала заместительница прокурора, – она ушла гораздо позже тех страшных злодеяний, которые он совершил. Ведь случаи убийства и насилия в лесном массиве Октябрьского района начались два года назад. Когда молодой человек и начал…

– Смешно!.. – вырвалось у Никиты. – Вы спятили, мадам!..

Судья стукнул молоточком по столу, гневно вскинул глаза:

– Подсудимый!.. Предупреждаю вас: за оскорбительные слова в адрес правоохранительных органов, да еще в здании суда, существуют санкции. – Заместительница прокурора в мертвой тишине продолжала: – Но и это не всё. Оказывается, Никита Михайлович и беду поставил себе на службу: уговорил солидного человека, майора

Егорова, нынешнего мужа жены, обойти присяжных и подбить их оправдать убийцу и насильника.

“Да что она такое говорит???”

Вокруг поднялся шум.

– Слышали?..

– Тихо… тихо!..

– Впрочем, товарищ майор, – звенел безжалостный голос обвинителя, – осознав, что стал орудием в руках этого человека, вчера госпитализирован с приступом ишемии в первую клиническую больницу.

Но то, что он побывал почти у всех присяжных, я надеюсь, они подтвердят.

У Никиты пол под ногами поплыл. Зачем, зачем этот придурок Андрей

Николаевич взялся, видите ли, помогать?! Это же медвежья услуга!

Люди в самом деле поверят, что Никита тот, за кого его выдают милиция и прокуратура.

Кстати, от имени следователей МВД явился лишь усатый безумный капитан, который сверкает сейчас белыми глазами и не скрывает улыбки. А Тихомирова нет! Почему, почему не пришел старший оперуполномоченный?! Или ему стыдно, что вписал в уголовное дело строки про ушедшую жену? Или он и не должен присутствовать на суде?

“Меня, конечно, посадят, – озноб пронизал Никиту. – Но все равно я должен рассказать”. Ему показалось – он даже потерял на несколько секунд сознание. Вокруг перешептывались, работница прокуратуры продолжала говорить.

Обернувшись, адвокат Светлана Анатольевна, округлив глаза, максимально артикулируя губами, участливо что-то шептала Никите. Он не слышал.

– Есть ли вопросы? – спросил судья.

Адвокат Светлана Анатольевна вскинулась, подняла руку.

– Могу ли я обратиться к присяжным?

– Категорически возражаю! – заявила представительница прокуратуры.

– Но разве мы боимся правды? Если к ним приходил майор, пусть скажут. – И поскольку судья кивнул, она повернулась к присяжным: – Можно? Правда ли, что к некоторым из вас приходил майор

Егоров с просьбой оправдать моего подзащитного?

– Да, – закивали три женщины.

А один мужчина, грузный, седой, тяжело вздохнул:

– Конечно, при всем этом я никак не могу быть уверен, что подследственный уполномочивал товарища майора…

– Это не важно! – выкрикнул, вскакивая, капитан. – Ходил – ходил.

– Ваша честь, почему он прерывает? – спросила адвокат у судьи.

Судья хмуро посмотрел на офицера милиции. Светлана Анатольевна тоже уставилась на него.

– А если завтра окажется, что кто-то, – продолжала она, – и не по вашей просьбе, нет, господин капитан… а просто, желая сделать вам приятное, подбросит вам в окно пачку ворованных денег… или зарезанного чужого барана… вы будете виноваты?

– Что за шутки?! – взревел, крутясь на стуле, капитан. – Если бы да кабы… А майор ходил и просил! Мы проследили!

– Но мой-то подзащитный не просил! – возразила адвокат. – Он об этом скажет.

– Конечно, он скажет… еще бы… Но сначала я скажу, – прервала ее заместительница прокурора. – Вот письмо директора ВЦ, Катаева Олега

Сергеевича, где гражданин Катаев извещает, как наш подсудимый на его глазах изрезал ножом картину известного художника Деева… и он,

Катаев, оказался свидетелем того, как упомянутый художник называл подсудимого ничтожеством! И дал ему прилюдно пощечину! Позвольте присовокупить документ.

– Он не давал мне пощечину!.. – не удержался Никита. Надо же, и этот бред хотят вменить в вину! – И вообще, около картины мы оказались случайно… речь шла о метафизике, о смысле жизни…

– Ну-ну, давай-давай… – забормотал, наслаждаясь его смятением, усатый капитан и демонстративно поник под взглядом судьи. – Извините! Всё, всё!..

Далее все шло, как во сне. Это уже было на третий день? Или в понедельник? Никита почти не слушал – ждал момента, когда ему предоставят слово. Надо же, всё валят в кучу! При чем тут Деев, с которым как раз Никита-то и дружил… и дядя Леха к нему хорошо относился… а то, что сорвалось у него с языка, сорвалось случайно… И даже если не случайно, то это никак не доказывает, что именно Никита порезал картину… наоборот, он тогда пытался пальцем загладить порезы и трещины на разрисованной стене… а этот бледный сморчок подглядывал…

А женщина из прокуратуры, сверкая скрещенными мечами на грудях, звонким уверенным голосом требует, учитывая злодеяния Никиты, подпадающие под действие статьи сто шестьдесят пять, “Убийство, совершенное неоднократно – пункт „н”, совершенное с особой жестокостью – пункт „д”, а также сопряженное с изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера”, определить ему наказание – двадцать лет лишения свободы в колонии строгого режима.

– Двадцать лет! – кто-то ахает испуганно.

– Двадцать лет! – кто-то хмыкнул удовлетворенно. – А лучше бы вышку!..

“Они шутят?! Скорей бы мне дали слово! Или я с ума сойду!..”

И наступила эта минута.

И показалось Никите: словно в небесах захихикал дядя Леха Деев, притопывая валенками: говори, говори! Говори, смеясь.

– Спасибо!.. – буркнул Никита и, стараясь улыбнуться, с кривыми губами, еле слышно поведал, как его задержали в парке. И как единственный сотрудник МВД Тихомиров заподозрил неладное в связи с его арестом. И как безграмотно и нагло капитан выстраивал доказательную базу – с своими солнцезащитными очками и исстрадавшимися женщинами, готовыми узнать маньяка в любом высоком парне в темных очках.

– Ваша честь, милицию надо как бы чистить. – И тут же смутился: это проклятое молодежное “как бы” влезло. – Просто чистить! В СИЗО со мной парень сидел, он пошел пожаловаться на провокационные действия милиции в отдел их собственной безопасности – и его же посадили. А вот такие опера, как старший лейтенант Тихомиров, в милиции редкость. Не удивлюсь, если его принудят уйти со службы.

– А он уже уволен, – обернувшись, тихо шепнула адвокат.

– Если говорить про мои семейные дела, это никого не касается. Я никого не уполномочивал за меня хлопотать, я и адвоката не просил заниматься моим делом. Хочется надеяться, что и господа присяжные сами составят собственное мнение об услышанном… – Никита забыл все, что хотел сказать, потер кулаком лоб. – Хотя… готов к любому решению суда. Осудите – буду там заниматься самообразованием. Надо через всё пройти. Только вот убивать и воровать не учен. – И снова запнулся. – Но… но если спросите: виноват ли я? Я скажу: да, виноват.

– Слышите?! – радостно прошелестел голос капитана.

Адвокат Светлана Анатольевна, присяжные, да и все в зале удивленно уставились на Никиту.

– Виноват в том, что до сих пор, в свои двадцать семь, ничего пока хорошего не сделал. Отсюда мои проблемы. – И вдруг вспомнил. – Да… только вот что… скажите, ваша честь, список присяжных напечатан?

– Конечно. Наверно, – вдруг слегка смутился старый судья. Он повернулся к сидевшей слева носатой, в очечках, заседательнице, выслушал ее шепот и кивнул Никите. – Будет завтра в газете. Все нормально. – И пристукнув молотком, поднялся. – Объявляется перерыв на час.

Тут же поднялись и присяжные, пошли гуськом в левую дверь заседать.

Никита вцепился пальцами в стальную решетку.

“Зачем я сказал „виноват”? Вот и влепят, если виноват. Я же не в этом смысле виноват! Или правильно поймут?.. Может быть, следовало все-таки рассказать про дружбу с Алексеем Ивановичем! Что его горестные слова, прогремевшие тогда в холле ВЦ, ничего не доказывают! Хотя нет, они доказывают… доказывают… он разочаровался, в какой-то миг понял: я – ничтожество… Но насчет того, что я никак не мог поднять руку на произведение искусства, присяжные-то догадаются? Или нет? Тем более сам признал, что ты малограмотная дубина. Программист. Герой нашего времени, так сказать. Мурло с каменным лицом”.

Никто не покидал зал. Ждали.

Светлана Анатольевна подбежала к решетке, нахмурилась:

– Напрасно вы… – О чем она? – Но ничего! Ничего! Шанс есть!