Текст книги "Год провокаций"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

11.

Дядя Леха Деев был, кажется, всегда весел. Мог при гостях в своих вечных валенках вприсядку пройтись. Или дурашливо, тоненьким голоском песенку запеть:

Сталин – наша слава боевая,

Сталин – нашей юности полет.

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идет.

– Хоть и выслал моих родителей кум усатый из Костромы, люблю его, люблю! Только так и надо с нашим народишком!

– Вы серьезно? – недоверчиво спрашивал, помнится, некий гость. – Конечно, идеи хорошие… но ведь были перегибы..

– А где их не было? – мягко пел Алексей Иванович, оглаживая бороду. – Я всех люблю. И палачей прощаю, прощаю. Дело житейское.

Такая уж была служба. Куда денешься!

Потрясенный гость, в душе, видимо, коммунист, уходил, заказав за хорошие деньги натюрморт для дочери: на столе в серебряной тарелке – виноград, рядом бутылка вина, серебряный стаканчик…

Закрыв за ушедшим человеком дверь, дядя Леха становился очень-очень серьезным и долго молчал, болтая кисточкой в банке с растворителем или покуривая возле окна. А затем, обернувшись, объяснял свое поведение Никите:

– Ему приятно – и слава богу. Не мне судить, в чем его вина. Не судите – не судимы будете. Христос-то что говорил: прощать всех надо. А кто мы против него? Конечно, вижу – упырь. Но у него своя жизнь, у меня своя. Не хочу, чтобы весь пар уходил в свисток. Надо быть выше, Никитушка, во имя дела своего. А как иначе защитишься?

Имей в виду – если беззлобно соглашаешься, смеешься по любому поводу, тебя любят. Конечно, найдется гаденыш, начнет копать, чего, мол, радуется. Ему зависть кишки жжет, вроде синего денатурата. А ты брякни: мол, нашел три рубля, вот и радуюсь. Если скажешь, что гениальную штуку придумал, готов будет убить. А вот что три рубля нашел… или даже рубль, ру-бл-ль!.. – И художник, лысый, как глобус с подвязанной бородой, трясся от смеха, продолжая работать кисточкой перед мольбертом. – А чего бы и не посмеяться, Никитушка?! Вот иду я по улице, автобус мимо пролетел. А толкни меня кто – я бы под колесами оказался. А меня не толкнули. Значит, хор-роший народ в капиталистической Р-россии! – Дядя Леха даже взвизгнул и пояснил

Никите, подмигивая в сторону радиорозетки на стене. – В прежние годы, как входили куда – громко в любую дырочку объявляли:

“Замечательное правительство в СССР! Самая гуманная влас-сть!”

Положил кисточку и сел, отбросив ноги, закурил, с силой затягиваясь дымом сигаретки “Прима” и тут же кашляя, колотя сухим кулаком в грудь…

После того как его поддержала “Правда”, он, как рассказывал Никите, стал получать пригласительные билеты на обсуждение чужих выставочных работ. Нет, Деев не был введен в члены худсовета, но и отталкивать его не решались. Это при том, что он вновь создавал малопонятные картины, например, изображались на рыжих холмах высокие деревянные кресты, и к ним приколочены полунагие люди… Алексей Иванович уверял, что это борцы за свободу, декабристы… Ему партийные коллеги объясняли, что декабристы были повешены, а вовсе не приколочены к крестам…

– А у меня это как бы метафора! – сокрушался Деев, размахивая руками. – Неужто не поймут люди? Ну, хорошо, я поработаю, подумаю… – И на следующую же выставку приносил полотна, на которых дробными цветными мазками возникал город, как сквозь туман, и тут же, рядом, светилось нечто странное… опять-таки чей-то огромный глаз… Но даже если и вовсе понятный был сюжет – допустим, свадьба с гармошками, – то все равно вставлялся в уголок холста крохотный красный лозунг с призывом: “Вперед к коммунизму!” Зачем он тут?!

Сказать, что это издевка, чиновники не решались, а умные критики сердились: к чему дразнить гусей?

А народ веселился…

Да и вел себя Деев все более странно: даже на улицу из мастерской выходил в тельняшке и валенках. Иногда средь бела дня (если явились незваные гости) вставал задумчиво с горящей свечкой около холста…

– Понимаешь, чтобы дураков отвадить, надо легенду себе придумать, – однажды откровенно поделился дядя Леха с Никитой, – что ты припадочный или чахоточный… будут не то что жалеть – бояться. Ой, ну его на фиг… В нашей стране только так…

И слава Алексея Деева прорвалась-таки НАВЕРХ. Одна из первых его композиций, знаменитый пароход “Святитель Николай” с разнонаправленными дымами из труб, была вытребована у Речного пароходства и повешена в обкоме партии, в кабинете секретаря по идеологии. Правда, лишь во времена перестройки Дееву станет известно, что кто-то из коллег (видимо, по приказу начальства) переделал “неправильный” дым над одной из труб ленинского парохода – направил к корме, дабы подчеркнуть удвоенное движение вперед. Наверное, М. или С., из живописцев, приближенных ко двору…

Черт с ними!

– Смешно! – прикрыв рот ладонью, похохатывал Алексей

Иванович. – Вчера один чиновник, пунцовый, как китайский помидор, глазки сверкают бдительно, встречается мне лицом к лицу на улице, на переходе, стоим на “зебре”. Он испуганно молчит, а я вспоминаю, какие же идиотские речи он произносил… Я начинаю улыбаться ему и руку ему жать, а он еще больше бледнеет. Я говорю: все нормально, старик, слушай анекдот. И мы смеемся, загорается зеленый свет, и мы расходимся. Хрен ли мстить? И он помрет, и я помру… – после нарочитой паузы, – наверно…

И дядя Леха снова смеется.

– Недавно к мне немцы приходили… кто-то дал им адрес, искали полдня…

– Ну как? – осторожно спросил Никита. Имелось в виду: купили что-нибудь?

– А как же! Семь картинок… за семьсот марок. На краски хватит. Ничё,

Никитушка! Придет время – мои картины в Третьяковке будут висеть! А может, и не будут висеть. А может, я сам буду висеть. Ха-ха!..

И лицо его мертвеет.

– А Зинка померла… я тебе рассказывал как? Хотела ребенка родить… да ведь тоненькая… врачи – мясники, руками развели… Ах, золотая косичка! Лучше оставалась бы моей безгрешной музой! Светила бы, как лампочка!

И дядя Леха хлопал дверью, уходил в магазин. Казалось бы, ни с того ни с сего начинался новый запой.

Водка его и свела в могилу. Этого гениального, по всей видимости, человека…

12.

При очередном вызове на допрос Тихомиров был неожиданно суров. Он не подмигивал, он хмуро оглядывал Никиту, а тот переминался перед ним.

– Скажите, Никита Михайлович, вы обычно налоги платите?

“При чем тут налоги?” – не понял Никита.

– Ну, вы же работаете на ВЦ, программы гоните…

– Я налево ничего не делаю, – пробормотал Никита.

И это было почти полной правдой. Только однажды некая фирма попросила его составить программу отчетности для бухгалтерии в два слоя: один – официальный слой, для налоговиков, второй слой – через особый код – истинный. Никита предложил сделать программу в три слоя – второй, фальшивый, открывается легко и почти соответствует истинному. Если налоговики его вскроют, то убедятся, что фирма обманывает власть только по мелочи. А вот третий слой… Но поскольку с оплатой фирма тянула до неприличия, Никита по совету коллег загнал через интернет в подаренную программу вирус и запутал свою работу в дым. Больше к нему никто не обращался с аналогичными просьбами.

– Знаем. Я беседовал с вашим коллегой… – офицер заглянул в блокнот, – Пинтюховым. Кстати, он сам приходил. Характеристику дал на вас положительную. Я про другое. Вот вы платите налоги… часть этих денег идет на мою зарплату. Зачем же вы дурака валяете? Неужели вы думаете, мне нечем заняться? Позапрошлой ночью было убийство в парке отдыха… сегодня явный поджог гаражей… Милый человек, – уже смягчился он. – Так нельзя. Мне же теперь все известно про вас. Что делать… конечно, обидно…

А вот руководитель ВЦ Китаев, скучный и холодный человек, вряд ли осведомлен про разрыв в семье Никиты. Если увидит по ТВ фотографию

Никиты, поверит любому бреду, затаится, оберегая честь мундира… А если бывшая жена узнала об аресте Никиты?.. или ее майор?.. не пойдут же они объясняться в милицию? Скорее всего, молодожены телевизор вечерами не смотрят – придя с работы, валятся в кровать. У них медовый месяц.

Тогда кто рассказал? Кто-то из соседей по камере. А именно – тот небритый паренек со схожей бедой. Про беду он, конечно, наврал.

Очень уж схожа с тем, что случилось у Никиты. Подсадная утка.

– Понял. Информатор.

– Ну и что! – хмыкнул Тихомиров и наконец подмигнул. – И зачем вы травили про депутата? А если всерьез заинтересуются парни из серого дома? Сесть не сядете, но год следствия гарантирую. Им палец в рот не клади – рот как у щуки, зубы загнуты вовнутрь. Короче, – он протянул Никите лист бумаги и ручку, – пишите повинную… из-за чего пошел на эту глупость… и просите милицию простить. Так как есть и статья за дачу ложных показаний, к коим относится и самооговор.

Никита готов был уже взять ручку, как открылась дверь и вошел узкоплечий, как фитиль, усатый капитан милиции в сопровождении миловидной девицы.

– Так! – удовлетворенно хмыкнул капитан. – Сейчас мы всё изобразим.

– Анатолий Петрович… – хотел было его остановить Тихомиров, но тот отмахнулся. – Погоди, – и кивнул девице: – Садись туда, строчи.

Девица села за второй стол с пишущей машинкой, вложила лист бумаги, поправила кудри, приготовилась. Капитан милиции вынул из кармана и подал Никите солнцезащитные очки, грубо потребовал:

– Надеть!

Никита напялил очки офицера, и снова мир перед им предстал в зеленом цвете, веселым и безобидным.

– Войдите! – капитан толкнул дверь, и в кабинет вошли три женщины.

Вошли и остановились, испуганно глядя на высокого молодого человека в кожаном пальто.

“Очная ставка”, – вспомнил Никита и растерянно улыбнулся.

– Гражданка Сипатова, узнаете?! – рявкнул капитан, обращаясь к женщинам.

– Это он… – пролепетала в страхе одна низенькая и сняла с головы платок. – Он, бандюган.

– Минуту, – вмешался Тихомиров. – Вы что, Сипатова, видели маньяка собственными глазами? Где, когда?

Женщина заплакала.

– Дочь в больнице рассказала… подробно… а потом умерла. Это он!

– Гражданка Иванова! Смотреть внимательно!

Женщина в пуховике и в берете словно очнулась и затрясла зеленым лицом.

– Я… я… я возле нашего подъезда его видела… потом в роще из автобуса… Быстро шел, один. Может, как раз и убил мою Таню.

– Но позвольте, – не унимался Тихомиров, машинально подмигивая. -

Что вы, Иванова, запомнили? Высокий? В темных очках?

– Да, да.

– Но ведь сейчас вся молодежь высокая… в темных очках…

– И все они бандиты! – резко заявила третья женщина, сухолицая, в очках. – Я лично верю фотороботу. Его же по рассказам народа делают?

– Так точно, гражданка Гоц, – процедил капитан.

– Копия! – заключила Гоц, отдав честь, как военная, и сделала шаг вперед. – Я бы тебя задушила, негодяй, да рук не хочу марать. Сними очки, в глаза тебе хочу посмотреть.

Никита трясущимися руками снял очки и выронил – они упали, и одно зеленое очко вылетело и закрутилось по полу.

– Видите! – взъярился капитан. – Он нарочно! Подними, ты, сучара!..

Никита молча поднял очки и попытался вставить зеленую линзу на место, но ободок треснул, и линза выпадала.

– Но ведь эти очки ваши, не его! – мягко сказал Тихомиров. – Он купит вам очки. А вот сам-то он очки темные не носит, я проверил.

– Он, может, на людях и не носит!.. – зашипел злобно капитан. – А на вечернюю работу носит!

Женщины закивали, отступая к двери.

– Момент! Распишитесь! – Капитан кивнул в сторону девицы за пишущей машинкой. – Всё, свободны. Пригласят на суд – обязательно быть.

Преступник должен сидеть в тюрьме. Что говорил Жеглов? Давайте ваши повестки!

– Жаль, что отменили высшую меру, – пробормотала гражданка Гоц, и женщины наконец покинули кабинет.

– Ты почему мне мешаешь?! – заорал капитан на Тихомирова. – Шибко умный? Ну я тоже знаю, знаю, что у него с бабой случилось! Мне доложили! А тебе не кажется: она потому и ушла, что почувствовала… испугалась… бабы чуют кровь… я читал! Это, брат, такая аппаратура, баба! Верно, Наташа?

Девица улыбнулась ему и выскользнула из кабинета.

– А он решил использовать, что жена ушла. Он переиграл тебя, Вася! А дезу насчет депутата запустил – тоже, чтобы… – И капитан повернулся к Никите. И улыбнулся страшноватой улыбкой. – Ты нам всё расскажешь!

У Никиты потемнело в глазах. “Но разве я не этого хотел?”

И он кивнул.

13.

– Всё познается в сравнении, – хихикал дядя Леха Деев, карябая бороду пальцами в краске разного цвета. – Вот был я однажды на даче у одного лауреата… на огороде у него работяги складывали из кирпича забор… а обломки штакетника валяются… Мы выпили, ходим босиком по горячей земле… я бац – наступил на гвоздь, торчал, подлец, из доски… вошел в мякоть, между мизинцем и безымянным, длинный такой, ржавый…

Ну, выдернул я ногу, облили мы дырку водкой, потом прижгли йодом… и я подумал: а ведь могло быть хуже… в пятку, например… случилось бы нагноение, а, Никита?.. И стало мне весело. С тех пор любую неприятность давлю, как кирпичом, такою мыслью: а если бы… придумаю что-нибудь пострашнее и веселюсь. Почему мне и в лагере не было страшно. Вот если бы у меня кто-нибудь Зинку отнял… а она у меня там рядом была. Я же тебе рассказывал про ее золотую косу. Так чего мне бояться? А у твоей есть золотая коса? – и, запнувшись, великодушно добавил: – Будет! Надо будет – и отрастит, и спасет. Женская любовь, брат, творит чудеса… Если она любила меня, значит, я чего-то стоил.

Посмотри!

Он доставал из стола который уж раз фотокарточку своей жены. Милое, бледное личико девчонки. Одна бровь приподнята, словно сейчас о чем-то спросит и рассмеется…

Алексей Иванович, поглаживая глянец фотоснимка, говорил негромко, ласковым голоском.

– Ничего не повторить… каждый человек – штучное изделие… Вот за твоей более чем спокойной внешностью наверняка что-то замечательное таится. Талант. Может, гений! За что я тебя и полюбил. Выделил среди суетящихся и блеющих. Но ты сам-то хоть иногда улыбаешься?

Никита смущенно молчал.

– У вас, у программистов, наверное, свой юмор. Скажи какую-нибудь хохму.

Никита пожал плечами.

– Так, глупости. Разговаривают мужчина с женщиной. Она говорит: срочно перезагрузись. Он отвечает: дай отдышаться.

“Перезагрузиться” – это выключить и заново включить компьютер. А имеется в виду…

– А что не смеешься?! Нет, ты умный, умный… ты на Байрона похож… только не хромаешь… Но это дело наживное! – Обняв Никиту за плечи, он хмыкал, кхекал, словно в горло ему соринка попала.

Никита навсегда запомнил это мгновение. Но тогда он еще не задумывался, соответствует ли великим надеждам художника…

И вдруг лицо смеющегося старичка менялось. Деев иногда страшил

Никиту: сдерет с себя рубашку, майку, останется в старом трико, сверкая всякими голубыми якорями и надписями на худом теле, схватит лезвие бритвы и полоснет по костям груди, и выдавит каплю крови, а они уже сами, как горошинки, катятся… протягивает на черной ладони

Никите:

– Милый, ничего тебе не могу подарить на память, только вот это, но это уж точно мое… прими, прими как сосед, как младший брат…

Страшно пугали Никиту эти зэковские штучки. Впрочем, дядя Леха тут же опомнится, смущенно насупится, отвернется, наклеит на порез пластырь, сядет, свесив голову, положив крупные руки на острые коленки. И шепнет:

– Иди спать. У меня минус.

Или вдруг с треском вновь расхохочется:

– А вот хрен им, а не капуста! – Сорвет пришпиленный холст с подставки и – швырнет в угол, подготовит новый, свежий холст… и – расплачется. Навзрыд.

– Что с вами, дядя Леха?!

– Со мной ничё! – вдруг начинал кричать мастер неожиданно тонким, как у мальчишки, голосом, топая ногами в валенках. – Н-ноль!

Пустот-та! Никому я не нужен! Несчастный маляр!.. Да, да!.. – не давая слова сказать Никите, бормотал в слезах дядя Леха. – Нету

Зинки, я бы горы перевернул… я, Деев, кому силы великие дадены, жить не хочу! Вот и малюю говно!.. Тоскливо мне, пацан! Как я завидую тебе! Без женщины, без любви нет человека.

Чему завидовать. И у Никиты нет любви.

Да и не было, наверно. Точнее, так: у Никиты была, а вот у нее…

Сам виноват. Засиживался на работе. Он и ночью дома строчил на компьютере. Зарабатывал. На нее и зарабатывал. Кольца, перстни, кулоны, жемчуг белый, жемчуг черный… однажды попросил ВСЁ нацепить на себя, на почти голую… ослепительно получилось! Как новогодняя елочка! Она сама была восхищена, долго перед зеркалом вертелась! И даже попросила ее в таком виде сфотографировать и фотку потом сестрам послала…

– Удавятся от зависти! – сказала.

Что еще ей нужно было???

Детей она пока сама не хотела.

14.

Его поместили в другую камеру, здесь всего восемь коек в два этажа, пара коек свободна. Не успев толком разглядеть своих новых соседей при свете единственной слабой лампочки под потолком, Никита пробормотал:

– Здравствуйте, господа… – и скорее забрался наверх. От грязного комковатого матраса пахло какой-то мерзостью, спермой, что ли.

Никита лег лицом вверх, отказался от ужина. Его трясло, душили слезы.

А ночью его, сонного, столкнули вниз. Слетев на пол, он ударился виском о стойку и, скуля, шмыгая носом, сел в углу, возле двери.

Голова словно раскалывалась по шву.

Лязгнул замок, отворилась тяжелая дверь, в камеру заглянул охранник с резиновой дубинкой.

– Кому не спится в ночь глуху-ую? – балуясь, прорычал детина.

Ему в рифму угодливо пискнул кто-то из глубины камеры. И рядом заржали.

– А ты чё не на месте?! – спросил охранник, заметив скорчившегося

Никиту.

– Упал маньяк, – пояснили сидельцы. – С непривычки.

– А. – Охранник поиграл палкой и захлопнул дверь. Снова скрип засова, лязг замка. И тишина.

“Какой я вам маньяк?!” – со страхом вскинулся и сел на место Никита.

И сообразил: в тюрьме доподлинно знать не знают, что он играет в игру. Могут и придушить, как бы выражая негодование населения ненормальным человеком, который насилует и убивает девочек. А возможно, по приказу капитана решили попрессовать? Как быть?

Рассказать правду? Слушать не станут… все они уже отвернулись, изображают сон. Да и не поверят. Если бы я сразу, как вошел…

Пригрозить? Поблефовать?

В камере стояла тишина. Может быть, обойдется? Не было сил что-то сейчас говорить.

Если будут бить, надо сжаться в комок, гудящую голову обнять руками, сцепить пальцы, колени подтянуть к животу. Так показывали по телевидению.

– Все-таки сделать маленькую дырочку? – спросил один спокойный голос.

– Успеется, – ответил другой спокойный голос. – Ночь длинная.

Нет ничего ужасней ожидания подлого удара. Но не сидеть же на ледяном мокром полу. Никита поднялся и снова полез на свой этаж. И только теперь разглядел смеющегося подростка под собой, а рядом, на соседней шконке, круглую морду с недобрыми узкими глазками.

– Можете делать дырочки… можете убить, – с ненавистью произнес

Никита. И возвысил голос: – Да, да! Вас кэп подбил… а вот над ним есть майор, Григорий Иваныч. У них там свой футбол, кто кому в пасть горячий уголь закинет. Если что со мной случится, Григорий Иваныч вас в асфальт закатает. Прямо во дворе нашей тюряги. Там как раз еще ямка осталась слева, с прошлого года, надо сгладить двор. А на воле

Саша Кочерга… лучше вам здесь сдохнуть, чем волю повидать.

И Никита замолчал. Что он такое намолол, прочитанное ли в дешевых книжках или услышанное в детективном кино? В сумраке неподалеку зашушукались. Слова Никиты оказали воздействие, или сокамерники решили отложить очередные пакости до завтра, но до утра его больше не трогали.

Но как же не стыдно тому пареньку в прежней камере, перед которым

Никита душу открыл?

Тюрьма развращает. Ради свободы и даже ради лишнего куска сахара люди могут пойти на подлость…

Раньше Никита об этом не задумывался. Читал “Архипелаг ГУЛАГ” – не до конца. Думал: зачем?..

Ну-ну.

15.

– Не верь, не бойся, не проси, такая конституция на Руси, – с ухмылкой говаривал дядя Леха, набрасывая на ватмане лицо Президента

России для пищевого техникума. Надо же и зарабатывать на жизнь.

Картинку вставят в раму под стекло и повесят на стену. – Я добрый человек, Никитушка, только бывало обидно: доверишься хорошему – якобы – человеку… ну, влез он в душу, симпатяга… ты ему всё под ноги, как самосвал алмазы. А он же тебя же потом с потрохами!.. Я, Никитушка, больше уважаю трудных людей. Прямо скажу, как один мой кент говорил: мужик не должен быть шибко красив и нежен. Ты вот мне чем нравишься – все время думаешь. У тебя на лбу написано, что ты думаешь. Ты – мыслящий мрамор.

“Дались им всем камни”.

– Да ничего я не думаю!.. – смущался и отворачивался Никита. – Я так.

– И отец у тебя, наверно, умный, слова зря не скажет.

– Вот он – да, он военный хирург.

– Неважно. Знавал я врачей – бисером сыплют слова красивые. А толку…

Разрежут – и зашить забывают. – Деев закончил портрет, взялся за другой, тоже рисуя по памяти, – Андрея Сахарова. – Это “прохфэссоры” попросили, в университет, на кафедру физики. Им, конечно, бесплатно. – Портрет великого ученого-демократа дядя Леха рисовал пастелью, получалось нечто воздушное, светлое. – Как вспомню, билад

(так произносил один мой знакомый узбек-охранник), как ему микрофон отключали на съезде… стыдно за Горбача до сих пор. Ты еще в школе учился, не помнишь? Полный песец, я тебе скажу! Коммунисты ржут, топочут в зале ногами, а бедный Андрей Дмитриевич еле слышно квакает… перед выключенным микрофоном… Фофаны! Каких людей оскорбляли. Каких погубили. – Он отбросил цветной мелок и закурил, открыв разболтанную форточку и уставившись в небо.

Наверное, вспоминал, как и его самого обижали. В последний раз – три года назад попросили вон из мастерской в Доме художника как единственного бедного приживалу. Новые времена, капитализм! – начальство отдало почти все квадратные метры в аренду непонятным конторам с иностранными названиями, консультациям, юридическим службам и даже аптеке.

Алексей Иванович особо-то и не унывал, конечно, – побегал по городу и устроился на ВЦ лаборантом (у него золотые руки, он умеет всё).

Впрочем, спокойно здесь ходить мимо серых стен не смог – за первые же полгода бесплатно превратил здание ВЦ изнутри в грандиозное зрелище, изрисовал все четыре этажа, как Сикейрос: отныне из стен выглядывали выпуклые до галлюцинации Королев и Ландау, Прохоров и

Алферов, Менделеев и покойная жена Зина с золотой косой вокруг головы… она даже в трех видах! И всё это изображено обычными масляными красками! К счастью, унылый директор ВЦ Катаев оплатил ему эту гору красок. Наверное, потому не пожалел денег, что как раз в то время здесь проездом оказался академик-секретарь Н. из

Новосибирска – ему роспись Деева чрезвычайно понравилась…

Вот тогда и познакомились Никита и Алексей Иванович. Да еще соседями оказались!

А в комнатке-то у дяди Лехи как интересно! На двери написана в рост все та же тоненькая синеглазая девица-ангел, обмотанная вся до пят золотистой косой.

Правда, дни знакомства были внезапно омрачены. Какая-то сволочь буквально через день-два порезала большим гвоздем или ножом работу

Деева, особенно досталось Зине… не поленился неизвестный человек, во всех трех местах, где была Зина, шаркал и чиркал острым предметом… дескать, что за глупость – из ромашки она выглядывает, и из солнца она же смотрит, и еще у пролетающей птички ее же головка с золотым нимбом…

К счастью, дядя Леха не сразу увидел, что картина испорчена – он быстро ходит, пробежал мимо, как обычно. А вот Никита заметил.

Остановился, будто его по голове шмякнули, стоял, не веря глазам. И машинально провел пальцем по трещинам, по серому следу, из которого выкрошилась краска. И за этим занятием его увидел директор ВЦ.

– Вы что там, Никита Михайлович? – возмущенно спросил директор.

– Да вот кто-то напортачил… – только и пробормотал Никита. Ему и в голову не пришло, что Катаев может подумать на него. Он пошел сказать Алексею Ивановичу, раздумывая по дороге, какие слова бы подобрать, подготовить художника к ужасной новости.

Конечно, дядя Леха огорчился, но виду не показал.

– Ни фига-а, – пропел художник, взял ящичек с красками и вечером за полчаса поправил изуродованные лики любимой жены. – Это даже хорошо, это чтобы я забывался, за грехи мои…

– Да бросьте, какие ваши грехи? – Никита хотел поддержать старика, но услышал более чем странный монолог.

– Грехи, милый, они и в мыслях бывают. Иной раз возгордишься: мол, второй ван Гог или Врубель-Дай рубель. А народ-то раз и напомнит: ты кто такой? Ты сидел? Вот и радуйся, что на горшке сидишь, а не над парашей корячишься.

– Вы думаете, кто-то знает, помнит?! – удивился Никита.

– Да если не помнит… я-то помню!

– И вообще, в наше время сколько талантливых пересажали… экономистов…

– Уж не завидуешь ли?! – блеснул темными шарами глаз старик. – Ой, пацан! – Он долго смотрел на молодого человека. – Ничего тебе не буду говорить… не приведи только бог. Неизвестно, кем оттуда выйдешь.

В узкой комнате общежития ему, конечно, жить было душно. На антресолях под потолком теснились непроданные картины… книги стояли на полу штабелями вдоль стен… единственное окно завешено драной марлей от комаров (на зиму так и осталась марля), а в яркие дни еще и газетой прикрыто… И, конечно, резко пахнет скипидаром, олифой, красками…

И первое, с чем дядя Леха познакомил молодого соседа, – с интересными рассуждениями Ницше о художниках.

– Я читал Ницше, – успел сказать Никита, хотел похвастать, что тоже не лыком шит.

– Ничего особенного… хвастун… – отмахнулся Деев, доставая из угла, с полу, томик со сверкающей обложкой. – Однако ж про нашего брата любопытно.

И прочел вслух полторы страницы. Никита слушал внимательно и даже запомнил. “Мы художники! Когда мы любим женщину, то очень скоро начинаем ненавидеть природу, лишь только вспоминаем о тех отвратительных ее законах, которым подчиняется естество всякой женщины… обыкновенно мы стараемся и не вспоминать об этом, но наша душа, которой претит малейшее случайное соприкосновение с такими явлениями, непроизвольно вздрагивает от чувства брезгливости, коли случается такое, и смотрит на природу с презрением… мы оскорблены, и нам кажется, будто природа посягнула на нашу собственность… Мы затыкаем уши, дабы не слушать все эти разговоры о физиологии, и принимаем про себя категорическое решение: Человек „есть душа и форма, и я не желаю слушать всякие выдумки о том, что в нем есть еще”. „Человеческий организм” – для всех любящих это мерзость, нелепица, вздор, богохульство и поношение любви”.

Дальше идет замечательный поворот мысли: “Теперь представьте себе – точно такие же чувства, каковые испытывает ныне каждый любящий по отношению к природе и естеству, некогда испытывал каждый, кто благоговел перед Богом и его „святым всемогуществом”: всё, что говорилось о природе астрономами, геологами, физиологами, врачами, он воспринимал как посягательство на свою драгоценнейшую собственность и, следовательно, как неприятельский выпад – причем неприятеля наглого и бесстыдного! „Закон природы” – уже в самом этом слове слышалось ему богохуление. В сущности, ему пришлось бы по душе, если бы вся механика была бы сведена к актам свободного волеизъявления и своеволия… но поскольку ему никто не смог оказать такой услуги, то он запрятал, как умел, природу и механику в укромный уголок, подальше от себя, и зажил спокойно в грезах и сновидениях”.

И неожиданный вывод: “Ах, эти люди былых времен – они знали толк в снах и сновидениях, им даже не нужно было для этого сначала засыпать – но ведь и мы, современные люди, еще не утратили такой способности… Стоит только начать любить, ненавидеть, страстно желать, словом – начать просто чувствовать, в тот же миг мы почувствуем, как снизойдет на нас дух грез, ощутим, как прильют силы сна, и восстанем мы, спокойные и невозмутимые, бесстрашно глядя вперед, отправимся по лихим и опасным тропам, не страшась никакой опасности, мы поднимемся высоко-высоко, обойдем все крыши и башни безрассудства, и не закружится у нас голова, будто от рождения привыкли мы к высоте, мы – лунатики дня! Мы – художники!

Мы – укрыватели естества!..”

– И в самом деле, – старик впервые тогда пред Никитой заплакал, отшвыривая книжку. – Когда любишь – она ангел, божество, живой свет!

А художник… художник, милый, любит всех… старается любить… – и тут же простонал, даже прорычал: – Как же я ненавижу з-зону!

Он прожил в общежитии чуть больше двух лет. Когда пришла нынешняя зима, а батареи грели плохо, дядя Леха стал крепко попивать вечерами. Он валялся, закрыв глаза, на тахте, накрыв босые ноги ветхим пледом, подарком Зины, и мурлыкал жутковатые песни про неволю. И, судя по его собственным словам, перестал работать “на вечность”.

– Зачем? Не у Федора ли Михайловича сказано: а может, и вечности-то никакой нет… а есть консервная банка, и в ней паук засохший?..

Но ведь еще совсем недавно…

– Я гений! – хвастался бородатый старичок, закончив яркий холст.

Выпячивал грудь, как петух, и бегал взад-вперед по комнате. – Видишь? Мне в мире во все времена только двое-трое ровня!

Слышал про Босха? Вот по кому я горюю… еще по Валентину Серову… потому что это был мастер! А все остальное фуфло!

Никита с недоумением разглядывал новые холсты Алексея Ивановича.

Холм, на нем накренившийся вперед крест, низкие, ужасно быстро летящие тучи… Подпись “Голгофа”.

Запрокинутое лицо в венце из колючей проволоки… правый глаз словно вывернут, с кровинкой… левый тускло глядит на тебя… Подпись “Моление о чаше”…

Степь… ветер… лежит старушка лицом вниз… ее рядом ждет ослик, оскалив в смехе зубы… Подпись “Истина”.

О чем это?! Зачем эти мотивы?!

А в последний вечер Алексей Иванович долго стоял у окна с открытой форточкой и курил, курил, курил. И вдруг хрипло, с горловым свистом, словно едва сдержав кашель, с усилием произнес:

– Нет, брат… всё – черный квадрат. И даже не квадрат – черная дыра.

И даже не дыра, а дырка!

– Это вы говорите?!

– Ну и что? – и, вышвыривая окурок в форточку (прежде себе этого не позволял!), он процедил: – Не верь, брат, никому.

– Даже вам? – спросил Никита.

– И мне не верь. И себе! – обернулся и захихикал дядя Леха, показав сломанные временем желтые и пару стальных зубов. – А верь… – Он вскинул измученные глаза к потолку. – Там особо помнят про всех нас.

Особенно тех, кто на шухере. Будь на шухере!

Не поймет и не заметит

Гор-р-дый взор иноплеменный

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смирен-нной.

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В р-рабском виде (заметь!) царь небесный

Исходил, благословляя.

Вот когда тебе оттуда что-то посоветуют – верь. Если посоветуют.

– Я неверующий, – пробормотал Никита. – У меня не получается.

– А зачем непременно со свечкой в церкви?.. – Художник помолчал, вернулся к мольберту, отставил в сторону прекрасный портрет Сахарова и вновь глянул на портрет политика. – Только он двуликий.