Текст книги "Год провокаций"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

19.

Юра Пинтюхов протянул через решетку Никите бутылочку питьевой воды.

– Нельзя! – гаркнул охранник и передернул затвором автомата.

– Чего?! – завопил Вася Хоботов. – И воды нельзя подать человеку?

Кровопийцы, враги народа!

Скуластый, узкоглазый охранник вдруг опомнился, заробел. Как-то сник, автомат убрал к ногам.

– Ну, если хочет…

– Спасибо, – во рту у Никиты все горело, но он не мог сейчас пить из горлышка под прицелом фотоаппаратов и видеокамер. – Потом.

Присяжные заседали не час, а два с половиной часа.

Наконец вышли и гуськом потянулись на свои места.

Напряглись на своих стульях черные (синие) дамы из прокуратуры.

Судья стукнул молоточком и объявил о продолжении работы суда.

Грудастая пожилая женщина в костюме с бордовым галстучком поднялась, надела очки, висевшие у нее на цепочке, и, приблизив к лицу лист бумаги с ребром сгиба, начала негромко читать.

Что, что она говорит?! Не слышу!

– Оправдан? – зашелестел зал. – Оправдан!

– Десятью голосами против двух… по всем пунктам обвинения… Что касается порчи картины, этот эпизод в случае подтверждения факта, изложенного в письме директора ВЦ, может послужить предметом особого разбирательства, – так закончила староста присяжных и передала вердикт судье.

В зале суда раздались жидкие аплодисменты.

– Как же так?! – воскликнула старшая из сотрудниц прокуратуры, оборачиваясь к белоглазому капитану. Тот сверкал зубами, даже усы у него шевелились…

– Освободите арестованного! – зашелестели голоса по залу.

Сейчас отворят с лязгом железную сквозную дверцу, охранник с автоматом отступит в сторону, и Никита выйдет на свободу. То есть это так называется. Он сделает всего лишь три шага.

Его о чем-то уже через решетку спрашивали, его фотографировали.

– Дайте попить… – Никита принял из рук Юры голубенькую бутылочку и взахлеб, закрыв глаза, пил. И сквозь бульканье в собственном горле услышал злобные слова капитана милиции – тот стоял неподалеку, воняя бензином и одеколоном:

– Страна еще хлебнет с этими присяжными… не для нашего народа эти игры… говорят, в Красноярске даже какого-то шпиона оправдали… шибко жалостливы стали… мало вас, бабы, душат и насилуют…

– Тихо!.. Тс-с!..

Никита увидел, что судья медленно поднимается и что-то говорит.

– Не слышно!.. – задышал зал.

Старый судья бесстрастным голосом повторил:

– Однако в связи со вновь открывшимися обстоятельствами объявляю, что рассмотрение дела подсудимого будет продолжено.

– Что?.. Что он такое сказал? Почему?..

– Список присяжных не был опубликован до рассмотрения дела. И согласно закону, вердикт присяжных не действителен. – Судья развел руками, обернувшись к присяжным. – Это наша недоработка… исправим…

“Так выходит, и предыдущий вердикт по убийству не действителен!.. – возликовал Никита. – Разве я не этого хотел, спрашивая, опубликован ли список? А что касается меня, я обнажил язвы милиции… и я думаю, они рады будут потихоньку выдворить меня на свободу”.

Но Никита глубоко заблуждался. Посмотрел бы в эту минуту на радостно загоревшиеся глаза капитана УВД, на мстительно переглянувшихся сотрудниц прокуратуры.

Он ликовал, забыв о том, что ведь и его дело будет заново пересмотрено, и никто не поручится, что новый состав присяжных его опять-таки оправдает…

20.

Никиту вернули в уже знакомую камеру, где его поначалу обидели, а затем, можно сказать, приняли за своего, достойного милосердия и внимания, стали при нем откровенничать, рассказы про свою судьбу рассказывать.

Из старых знакомцев здесь остался только угрюмый брюхатый тип в трико (ему все время жарко), который в гневе оторвал дверку

“Жигулей”, случайно толкнувших его в ногу. И еще лежал на своей нижней шконке маленький, щекастый, как хомяк, в очках с толстыми линзами имиджмейкер. Это он поведал, как во время выборов в Госдуму со своими товарищами отключал в отдельных районах города свет и воду, чтобы поднять народ.

Рыжего Суровова, который стрелял в управляющего банком, да промахнулся и попал в совершенно случайного прохожего, в камере уже не было. Не было и соседа, который хотел вывести на чистую воду милиционеров, устраивающих провокации в отношении интеллигентов, бомжей. “Схватят, лезут в карман, – рассказывал он, – и достают пакетик героина… ловко работают, куда тебе Игорь Кио!” Он ходил с заявлением в управление собственной безопасности МВД и за поклеп загремел в СИЗО.

– Здравствуйте, – поздоровался Никита, валясь на свободный матрас на нижнем “этаже”.

Ему кивнул издалека валявшийся, как морская корова, толстяк, а имиджмейкер с верхней шконки свесил голову, придерживая очки:

– Ну, что там на свободе? Обещали телевизор, не дали, гады.

Никита неопределенно пожал плечами и закрыл глаза. Что он может сказать?

– Вас по новой будут как маньяка трепать? – осведомился кто-то из незнакомых ему сидельцев. Люди всё знают. И откуда что становится известно?!

– Не должны, я всё объяснил. – Никита покосился в сторону голоса.

Спрашивал бледный человечек неопределенного возраста, сухонький, в сером костюме при бабочке. Бабочку не отняли, видимо, по той причине, что на жидкой ее резиночке не повесишься.

– Но ведь и присяжные будут новые, – тихо продолжал человек с бабочкой.

– Лучше обычный суд, – дернув пузом, пророкотал толстяк. – Это профессионалы. Если надо посадить – посадят. А если никому дорогу не перешел – оправдают.

“А я никому дорогу не переходил, – хотел было сказать Никита, но промолчал. – Как же не переходил? Сыграл в дурацкую опасную игру с милицией. Тебя как раз и могут запаковать на большой срок. Пусть уж лучше присяжные”.

– Из-за скандала, что вы учинили, – добавил бледный человечек, – теперь, покуда не перетрясут список присяжных, много времени пройдет.

– Лучше ждать надеясь, чем сидеть без надежды, – отозвался и вовсе новый, глуховатый голос из угла слева. Там лежал старик с длинной бородой, глядя желтыми глазами в пространство. – А может, парень и вправду девок резал, кто же знает. Только господь бог!

– Да вы что!.. – дернулся Никита, вновь впадая в тоскливое состояние одиночества и неопределенности. – Я рыбу-то разделывать боюсь. И зачем бы мне девчонки, у меня жена была…

– А вот как ушла, так и стал резать.

– Так она недавно ушла! – ввязался-таки Никита в бессмысленный разговор. – Да ну вас!

Старик хмыкнул:

– Вот и мне говорят: печати подделывал, деньги печатал. Поскольку старый печатник, а попался на зуб ментам, стало быть, на меня можно все валить. А нынешние деньги только на цветном принтере вытянешь, а уж гербовую печать… с хоть колосками, хоть с двуглавым орлом – разве что Леха Деев умел.

– Вы его знали? – обрадовался Никита. – Я с ним жил дверь в дверь.

– Великий был человек. Царство ему небесное!

– Так он печати подделывал?!

Старик сурово посмотрел на Никиту.

– Я не сказал: подделывал. Мог. Что угодно мог вырезать – на ремне, на резине. На медной пластине. – Бородач ухмыльнулся, голос его несколько помягчел. – После зоны к нему приставали… говорят, пару раз помог письмо из генеральной прокуратуры нарисовать…

– Да, были люди… – почему-то пробормотал имиджмейкер.

Никиту не вызывали из камеры дней десять. Что происходит в прокуратуре? И адвокат не идет.

Зато здесь вновь случились перемены. Толстяк, сменив трико на широченные брюки, размашисто перекрестясь, ушел со своим узелком и более не вернулся. Как-то незаметно исчез и имиджмейкер.

Зато появился злой, с темным лицом парень, пожалуй, ровесник Никите.

Он был в грязных джинсах и джинсовой же куртке, на ногах белые пышные кроссовки на липучках. Матерясь, он залез на освободившую койку и продолжал там материться.

Дед из угла проворчал:

– Ты маму-то не поминай, короед!

– Пошел на х…, я не свою!

– А они твою помянут.

– Кол им в глотку! – захрипел от ярости парень. – Ты чё, поп?!

– Жалею, что не поп. Тебе, вижу, скоро понадобится.

– Что, менты придушат?! У меня шея жилистая, вроде электрокабеля.

С-суки!..

И только часа через два, отдышавшись, он рассказал, за что арестован. Все рассказывают, рано или поздно. От великой скуки и беспрерывного напряжения во всем теле и Никита ждал этого момента.

За что же парень так поносит ментов?!

Никита протянул ему руку и назвал себя.

– А, это тебя присяжные оправдали, а власть по новой в ж… заткнула? – Джинсовый парень пожал ему ладонь, как родному. – Убивать их, б…, на всех углах, под всеми фонарями!

Выяснилось, произошла такая история. Вадим (это его имя) с двумя дружками решил выкатить из гаража свою машину. Долго не могли отпереть гараж. То ли кто сунул в гнездо замка тряпку или деревяшку, то ли рука не слушалась…

– Ну, были малость подшофе.

И тут появился милиционер. Шел бы он мимо, и ничего бы не случилось.

Так нет, стоит и смотрит.

– А когда на тебя мент смотрит, как нарочно, б…, не получается. И вроде пьянее становишься.

Короче, милиционер подошел и попросил показать документы. Документов ни у кого из троих с собой не было, не оказалось даже водительских прав.

Милиционер потребовал пройти с ним в отделение. Парни начали возмущаться: мол, какое твое дело, пошел вон, мы тут живем. Тогда он позвонил по сотовому и вызвал наряд. А чтобы пьяные не разбежались, достал пистолет. Тогда парни переглянулись, а один заорал во все горло:

– Стреляй, мент! Всех не перестреляешь!..

Милиционер растерялся от этого крика и не заметил, что Вадим зашел со спины.

– Ну, я его и уложил… маленько помяли мужика… у него наган-то выстрелил, слава богу, никого не задел, только по жестяному гаражу: жжик. Мы врассыпную.

Но далеко убежать им не удалось. Милиционеры подъехали и мигом за гаражами поймали квелых от водки хулиганов.

– А кто докажет, что мы его били? Где свидетели? Кого они ни спросят, никто не видел. Только его показания. Самое главное – ключ-то подошел… гараж наш…то есть непонятно, зачем он к нам пристал… Хотя я тебе так скажу, Никитка: жаль, мы его не укокали. С гонором мужик, видишь ли, представитель власти! Нет, ментов надо мочить.

На эти слова никто в камере не откликнулся.

– Не согласны?! А теперь шьют триста восемнадцатую… “за применение насилия, опасного для жизни и здоровья, в отношении представителя власти в связи с исполнением должностных обязанностей”… от пяти до десяти лет! Тоже мне, должностные обязанности! Недавно один мент студента застрелил со страху, шел среди ночи, и ему показалось, что тот в него метится. А тот прикурить собирался. Суки со звездами!

Злобно продолжая что-то бормотать, парень уткнулся в тряпки и затих.

А к вечеру в камеру привели симпатичного белокурого мужчину лет пятидесяти, в опрятном костюме, под глазом горит синяк, как некогда у Никиты. Он перешагнул порог, продолжая спорить с теми, кто его арестовал:

– Не понимаю! Нонсенс, господа! – И сразу же поведал свою историю: – Зашли в павильон купить яблок и шампанского. Приятель говорит, кстати, кандидат наук: “У меня ноги замерзли, не принять ли грамм по сто коньяку”. Я говорю: “Отчего же нет?” И мы выпили. А продавщица все время улыбалась нам, вдруг вышла куда-то, а потом вернулась. “Хотите – конфеткой закусите”. Отчего же не закусить? “А у меня день рождения. Выпейте за мое здоровье”. Отчего же не выпить?

Затем мы выходим из павильона – прямо в руки двум милиционерам. “Это вы устроили драку в павильоне?” – “Какую драку?!” – “А был сигнал”. – “Какой сигнал?” – “А вот зайдемте в павильон”. Ну я не выдержал, говорю: “Вы люди без чести и здравого смысла. У вас что, план по задержаниям?” Почему-то обиделись. В протоколе записано:

“Оказал сопротивление представителям правопорядка, нецензурно выражался”.

– А товарищ ваш где? – спросил злой парень.

– А я схватил их за рукава, держал, пока он не убежал. У него больное сердце, ему сюда лучше не попадаться. Да и мне некогда. Где можно прилечь, господа?

– А вон свободный диван, – скаля зубы, показал злой парень. – Говорю вам, мочить их надо. Никитка вот тоже так говорит.

Вежливый господин посмотрел на Никиту и, помедлив, кивнул:

– Маньяк?.. Помню ваше лицо по телевизионной картинке. – И вытащил из кармана свернутую газету. – И в газете вот… можете полюбоваться.

– Какой я маньяк?! – огрызнулся Никита. – Они могут и вам припечатать нераскрытое дело. Что содержали, например, бордель. – И уже с неловкостью в голосе: – Можно посмотреть?

– Пожалуйста.

Никита дрожащими руками развернул газету и на второй странице увидел свое лицо с пририсованными редакционным художником поверх фотографии черными очками. В статейке говорилось, что обвиняемый признал свою вину.

– Гады! Я же не об этом говорил! А что, и по телевидению показывали?

– Конечно. Прямо из зала суда. Разумеется, я пошутил, сказав

“маньяк”. В городе говорят, это была просто глупейшая с вашей стороны провокация. А указанные господа шуток не понимают…

Ночью Никите не спалось. Его вдруг бросило в жар: а если его показывали и по центральному какому-нибудь каналу? В зале суда, кажется, были корреспонденты из “Вестей”, из НТВ… Вдруг мать и отец в Иркутске увидели?! Или знакомые увидели, сказали? Какой же это будет ужас!

Ну почему не идет Светлана Анатольевна??? Ведь всем уже всё понятно.

И его должны немедленно освободить.

21.

Минуло еще несколько дней. Вежливого человека вызвали, и он, уйдя, не вернулся. Видимо, отпустили на волю.

Зато в камере тут же возник, как из воздуха, новенький – лысый, низкого роста старичок с черной бородой, который до скуления в сердце напомнил Никите дядю Леху Деева.

Он был весь исполнен некоей значительности. Молча, с особым значением во взгляде он оглядел заключенных, каждому медленно кивнул, но кивнул так, как если бы он кивнул в ответ на свои мысли, затем значительно проговорил мягким, обволакивающим голосом:

– Я вас приветствую, кем бы вы ни были, братья мои во Христе. Я здесь временно и случайно, я бедный цыган, мое дело кочевать, я никому не причинил зла. Мне говорят, я гипнозом вымогаю у граждан деньги… но разве граждане нынешней России могут поддаться гипнозу?

Эпоха Кашпировского и Жириновского позади. Люди несут мне деньги как маленькую награду за мои труды.

– Ты фокусник? – усмешливо прожужжал сквозь зубы злой парень.

– Я илллюзионист. Фокусник, молодой человек, вытаскивает из рукава птичку. А я могу заставить вас поверить, хотя бы на секунду, что она сама возникла на моей руке. – Старик вынул из кармана колоду карт.

Показал всем нижнюю карту – она оказалась дамой червей. – Я не буду прикасаться к ней. Просто прикрою ладонью и открою. Какую бы карту вы хотели через секунду видеть на ее месте?

– Туз крести, – с вызовом буркнул парень и приподнялся на локте.

Старик подошел к нему ближе:

– Тогда смотрите, юный мой братец, сюда. – Старый цыган прикрыл растопыренной ладонью даму червей, при этом на его безымянном пальце остро блеснуло колечко, непонятным образом не отнятое службой

ГУИН. – Вы хотите, чтобы был туз крести? Так он здесь.

Старик отвел руку, и Никита, ожидавший чуда, увидел, что карта осталась прежней – дама червей. Но, к его удивлению, ошеломленный парень в джинсах пробормотал:

– Ну ты даешь!.. Верно!

Старик подмигнул ему и лег на свободную шконку. “Наверное, он внушает то, что хочет, лишь тому, в чьи глаза смотрит, – подумал

Никита. – Все равно здорово! И, конечно же, он быстро выйдет отсюда.

Я не умею себя защищать. Потому что все время чувствую свою вину.

Прежде всего за свою слепую жизнь”.

Открылась дверь и охранник гаркнул:

– Маньяка на выход. Свидание!

– Перестаньте меня так называть, слышите, командир?! – прошипел

Никита, проходя мимо него. – Меня, б…, оправдали, б…

Его повели в левую сторону, по коридору, в ту комнату, где он встречался с адвокатом. Светлана пришла или муж бывшей жены, а то и сама она?!

Но в комнате подсудимого ожидала не Светлана – со стульев поднялись его родители, высокий Михаил Никитич и маленькая Галина Михайловна, вдруг показавшиеся сыну старыми и больными. У отца на костистом лице глаза запали, у матери губы лиловые (кусала их?). Прилетели к нему из Иркутска… Значит, всё знают?!

– Мама! – великовозрастный сын обнял припавшую к его груди мать, в зеленом старомодном женском костюме, от которого пахло ее привычными духами “Сирень”, и повернул голову к отцу. – Папа!

Но тот смотрел на сына странным, отчужденным взглядом. Даже, показалось, отшатнулся. Он был такой же высокий, импозантный, в шерстяной кофте на молнии, в идеально выглаженных брюках. Ну, разве что немного ссутулился и осел из-за возраста. Наконец он протянул сыну руку-клешню и больно сжал ему пальцы, словно хотел их вывернуть.

– Это правда?.. – прохрипел Михаил Никитич.

В дверях шевельнулся охранник:

– Свидание десять минут, – и вышел.

– Папа!… – застонал Никита. – Ты о чем?! Конечно, тут куча недоразумений и моя глупость.

Вмешалась мать.

– Мои маленькие, не надо так!.. Миша, тебе же сказала адвокат, что присяжные его оправдали. Никакой он не это… – она даже не смогла произнести слово “насильник” или “маньяк”. – Ну, подрался… и вот…

– Нет, пусть он мне скажет! – прорычал отец и дернул руку Никите так, что ему плечо прорезала боль. – Правда? Нет? Да?

– Нет!.. – воскликнул Никита. – Нет, нет!..

– Твою Марину мы не нашли… адрес у нас записан… говорят, она там больше не живет… – жалобно произнесла мать. – Она тебя бросила в трудную минуту?

Никита высвободил руку и замотал головой. Нет, нет!

– Как мы увидели тебя за решеткой в зале суда по НТВ… у папы приступ случился… мы “скорую” вызывали…

– Прекрати! – пробурчал отец. – Ничего особенного! Не об этом речь!

В любом случае позор! Люди говорят.

– Да понимаете.. – забормотал, уже обливаясь горючими слезами,

Никита, пытаясь рассказать, как это было. – Ну, да… она ушла… и я…нет, трезвый, я же не пью… в парке шпана какая-то киоск грабила, а меня взяли…

Он что-то еще говорил, вспоминал хорошего следователя Тихомирова, но в это мгновение дверь открылась, охранник сказал виноватым голосом:

– Свидание окончено.

Мать повисла на шее сына, отец неприязненно продолжал смотреть на него, левая щека у него дергалась. Но вот и он, пересилив себя, обнял Никиту и, оттолкнув его, зашагал на выход.

– Сыночек… ты уж держись… правосудие у нас хорошее… – шептала мать, уходя из комнаты для свиданий. – Твой адвокат – золото человечек. Мы тебя в гости ждем, сынок. А может, и на работу у нас устроишься.

– У меня есть работа, – горделиво ответил Никита.

Мать и отец за порогом переглянулись, они, видимо, что-то знали. И

Никита догадался: его, скорее всего, уволили из ВЦ.

– Оля о тебе спрашивала!.. – последнее, что успела крикнуть сыну мать.

“Оля? Что за Оля? А, вместе учились… круглолицая девочка… грудки вперед и глаза выпученные… нет-нет, при чем тут Оля?.. Найду я себе подругу… скорей бы на волю… Почему же не идет адвокат? Что они там тянут? Ведь меня оправдали!”

22.

Всю ночь думал о родителях. Неужто хотя бы на секунду они могли поверить, что их сын стал преступником? Да еще таким ужасным преступником – насилующим и убивающим девочек в лесу!

Отец с детства заставлял сына говорить, глядя в глаза. Даже если требовал ответить на простейший вопрос: “Какие у тебя оценки?”, или

“Тебе понравился фильм про Павла Корчагина?” (как раз в те времена вышел телевизионный фильм с Конкиным в главной роли), или “Ты спишь, не просыпаясь?”

И зачем ему такие мелочи? Он врач, насчет сна еще понятно, спит сын или нет, или у него поллюции… а какая разница, понравился ли Никите лихой революционер на коне или нет?

И не то чтобы просит, как следователь, смотреть именно в глаза, однако сам смотрит, расспрашивая, так, что и ты отвечаешь взглядом на взгляд. Правда, однажды отец обмолвился:

– Понимаешь, во время операции не будешь же заглядывать всем в лицо, утверждаясь, верно поняли просьбу или нет, подадут тебе нужный инструмент или иной, включат искусственные легкие или искусственную почку.

Помимо требования быть правдивым до конца, отец учил, а порой и заставлял сына закаляться: утром они, зимой еще в синих сумерках, вместе бегали вокруг дома, а затем друг за другом обливались в ванной из ведра ледяной водой и обтирались докрасна жесткими полотенцами.

Иногда – правда, редко – отец возвращался с работы под хмелем. Это случалось в те дни, когда операция оказывалась безуспешной, а значит, человек умирал. Вины хирурга в этом не было, отец брался за все трудные операции, хотя мог бы поручить в госпитале и своим более молодым коллегам. Ну, например, один солдатик попал под траки танка, его практически разорвало, но чудом уцелел позвоночник. отец пытался сшить кишочки, вены и артерии паренька – не получилось. Прилетели родители, упрекнули при встрече: мол, умер бы мальчик спокойно, не мучился, а так поверил, наверно, надеялся, бедненький… Отец сказал, что солдатик был в бессознательном состоянии, на что мать погибшего закричала: что только физическое тело было в бессознательном состоянии, а есть еще астральное тело и еще какое-то…

Когда вечером отец, угрюмо скаля зубы, в крепком, наверное, подпитии пересказал жене (и Никита слышал из детской комнаты) об этом разговоре с начитанными родителями солдата, а потом ушел в ванную лить на голову холодную воду, Никита решил: он узнает подробно про астральные и прочие тела человека.

И на какое-то время увлекся модными книгами, написанными про жизнь и смерть, про тайны человеческого сознания, но написанными почему-то не врачами, не психологами, а людьми совершенно сторонних профессий: кандидатами технических наук, в лучшем случае – офтальмологами.

Отец, полковник медицинской службы, увидел у Никиты одну из таких книжек, полистал и, швырнув ее в угол, сказал сыну:

– Не стыдно? На что тратишь тям свой? – Тям – это ум, как объяснял отец. – На что тратишь время? Лучше почитай Достоевского “Братьев

Карамазовых” о цене жизни или хотя бы перечитай “Робинзона Крузо”, как может выжить смелый человек в полном одиночестве.

Иногда отец задавал ему странные быстрые вопросы, и сын должен был так же быстро отвечать:

– Ты завидуешь красивым мальчикам?

– Н-нет.

– Хочешь научиться китайским приемам борьбы?

– Не знаю. Наверно.

– Наверно да или наверно нет?

– Да.

– Так учись. Ходи в кружок.

– А занятия? – Никита пропадал в университете, за компьютером.

– Любишь, чтобы на тебя обращали внимание?

– Не знаю.

– Значит, любишь. А почему нет? Ты не урод, у тебя глаза от мамы, ресницы. Я бы хотел, чтобы от меня перешел железный характер. – Может быть, отец старался преувеличить “железность” своего характера. Особенно когда жена рядом, было видно, что нарочно хочет показаться сердитым: вытянет дудочкой вперед губы и сдвинет брови, а у самого в глазах смешные чертики прыгают. – Мастурбацией занимаешься?

– Чем?.. Н-нет, – краснел сын.

– Врешь. Лучше не надо. Пробегись лишний раз вкруг квартала или водой облейся. Кстати, насчет пива… пьешь? Что молчишь? А мне сказали, что видели, втроем на углу из горлышка сосали, герои!.. В долг часто берешь у приятелей?

– Нет.

– Даешь?

– Редко, – честно ответил Никита. Право же, он был не то чтобы прижимист, но, дав в долг, стыдился напомнить о своих деньгах…

Мать усмиряла своего мужа, когда он лишнего гневался.

– Ну, что ты печенку свою сжигаешь, мой маленький?!. – это ему-то верзиле полковнику, а затем и сыну, тоже не по возрасту рослому, с сонным от страданий лицом. – И ты, мой маленький… Попейте чаю с молоком, очень-очень полезно.

Один только раз Никита вправду проштрафился: накурился вонючего табака во дворе с пацанами и явился домой бледный, шатаясь, как пьяный. Его рвало. В первый же раз – и взатяжку – полную сигарету, таким было условие дворовых старших мальчиков…

И еще был случай. Дружки футбольным мячом разбили окно дворничихи – вину взвалили на Никиту, у него папаня богатый, Никита не стал отнекиваться, за что получил от отца ремнем по спине. А признался, что соврал, только в десятом классе, и отец сказал ему, что он это сразу понял. А стукнул, чтобы понимал, что выгораживать негодяев тоже негодяйство.

Отец, казалось, видел сына насквозь и неужто же поверил, что тот мог стать ужасным преступником?! Боже, как он смотрел, приехав в красногорский СИЗО, на Никиту! Как на вымазавшегося в натуральном дерьме…

Вот дядя Леха Деев был бы жив – он бы мигом убедил отца, что такой парень, как Никита, по определению не может совершить ничего противоправного. Уж он-то, дядя Леха, физиономист и психолог, присмотрелся за эти пару лет и полюбил Никиту, поверял ему свои сомнения и страхи…

Как-то вспоминал ночь того самого пожара, когда над Ангарой сгорели изб десять подряд… стояли знойные дни и ночи со знойным же ветерком, и пришла сухая гроза… бывает такая – молнии и громы без дождя… тучи желтые, быстрые…

– Мне было лет пять или шесть, – рассказывал Алексей Иванович, вонзив пальцы в бороду и жмуря глаза. – Спали кто где… я на сеновале, мать с отцом в сенях… сестренка ушла в гости к тете

Пане – у них ледник в лабазе, постелили тряпье на землю вокруг колодца с этим ледником… Потом говорили: молния ударила по крайней избе, где жила одинокая старуха Мария Игнатьевна… добрая, тихая, согнутая уже, как колесо… Изба вспыхнула, как зарод соломы, и полетело длинное пламя по ветру, а гром гремит, а дождя нету, зарево, ночь, крики… Я и спать-то не спал от страха и все же вроде задремал, вдруг слышу голос матери: “Горим!..” И вопли с стороны улицы: “Воды!.. Бегите!.. Корову, корову спасайте!..” Я – кубарем с сеновала во двор – и словно в горящую печку лицом заглянул… и понесся куда глаза глядят, упал возле пруда в жесткую траву… Над селом звон от набата, подвешенного рельса… “Мама, папа!..” – вспомнил я и понесся назад, в гору, к нашему двору… мужики стоят с ведрами, не пускают… Отец, говорили, какой-то сундук мамин хотел вытащить, да на него горящая доска с полотка упала… мать вбежала к нему в дом и сознание потеряла… пытались багром ее выдернуть, да побоялись поранить… пока орали, прыгали возле дверей, пылающая изба вся рухнула… А я рыдаю, трясусь, меня держат, в огонь не пускают… Сестренка тоже жива осталась, ее тетя Паня к себе забрала на воспитание, а меня определили в детдом…

– А сейчас жива ваша сестра? – спросил, помнится, Никита.

– Если бы!.. – отвечал с зубовным скрежетом художник. – Если бы!

Иногда смотрю в небеса и говорю: “Что же ты, бородатая колода, хоть ее не спас? Что же твои Березовские живут, жируют на русские деньги, а девочка на одной морковке и картошке росшая, красавица вселенной, от туберкулеза истаяла… жизни так не повидала… Я вот всё про нашу фамилию думаю. Деевы. Что мы деять-то рождены были?

Соловьем-разбойником греметь по урочищам али истину царям с улыбкой говорить? Али хлеб растить, смиренно дни свои вести на зеленой земле? Вот стал я живописцем… иной раз такое увижу во сне или даже средь бела дня, что сам себе говорю: не пугай людей, не пиши этой картины. Иероним Босх со своими жуткими фантазиями может спокойно спать – Россия еще явит миру смрад и зверства. Человек будет есть человека. Кровь станет сладкой пищей.

– Почему вы так говорите? – поежился Никита.

– Второе смутное время, которое мы переживаем, отличается от того, первого, что тогда на руках были одни ножи да копья… а ныне в любом дворе тебе и миномет припрятан, и динамит, и Калашников… свобода, бля! А поскольку всех ободрали, как липку, злоба растет, как черная туча. Еще лет пять – России не станет… Обнимутся меж собой Китай и

Польша, Украина и Кавказ. Никого так не ненавидят, как нас! Мы жандармы по благословению Ленина-Сталина! Ты скажешь, было и доброе?

Россия их несла через горы и реки на горбу своем? А за всё доброе,

Никита, всегда особенно страшно ненавидят!

И вдруг:

– Ты веришь в бога? Мне ведь только соседи потом сказали, что я крещеный. А к чему меня это обязывает? Ну, сунули с головой в бочку и вынули. И что?! Да ничего. Человек САМ должен решить про себя, верует он или нет, и даже не это важно, а важно, следует из этого хоть что-то, вытекают хоть какие-то нравственные ограничения или нет? Вот это и есть крещение или, вернее, посвящение самого себя – и не в примитивную бочку с водой, а в бездну мира, полную хаоса и смерти, с единственною жаждой – умножать красоту! Тогда скажи мне: зачем же писать ужасы?! Вот три работы о Христе… – Он вскочил на стул и достал с антресолей холсты в грубых рамах: “Моление о чаше”,

“Голгофа” и “Истина”, которые всякий раз пугали Никиту каким-то темным светом, исходящим от них. Словно та самая, без дождя, сухая гроза. – Я, наверное, десятитысячный, кто повторяет эти сюжеты. Так это надо сжечь!

– Нет!.. – воскликнул Никита. – Это потрясающе нарисовано!

– Нарисовано?.. – хмыкнул Деев. – Ну пусть нарисовано. Так надо, брат, рисовать не смерть, а жизнь! Цветочки надо рисовать, зонтики под мерцающим дождем, ножки женские… напрасно человек по фамилии

Деев, всего лишь Деев, в гордыне своей изображал Гордеева – спорил с самим господом Богом! Я напрасно прожил жизнь! И если я что сделал хорошего, так это в зоне портретики красавиц по фотографиям, да, может быть, еще лицо Зины на этой двери… А весь мрак, окружающий нас, распад, муки великие – зачем?! Про них и без меня помнят… и без меня этот час ждет каждого смертного… ведь все мы дети Божии, стало быть, каждый из нас в маленькой своей жизни повторит путь

Христа… – Дядя Леха судорожно обнял Никиту. – Не пугайся. Только с тобой я открыт. Я всю жизнь, как помнишь, юродивого играл. Это маска. Чтобы дураки не трогали. Им так понятней: художник. Даже власть уважает, если ты, как придурок, среди лета в валенках и шапке, да еще со свечой в яркий день. И тебе надо какую-то маску, милый, но только при условии: если надумаешь жить невероятной жизнью, делать что-то высокое в стане серости.

– Да нет… – смущенно признался Никита. – Куда?.. Я пока не готов.

– А я-то думал, – хмыкнул художник, – твоя каменная морда и есть маска. А она по наследству перешла, так? А ты нежный. Ранимый, как мякоть ракушки, если ее ножом раскрыть. – Он рассмеялся. – У тебя отец, наверное, очень серьезный человек.

Никита кивнул.

– Но имей в виду: серьезных народ не любит. Если во власти – да. А вокруг любят юродивых. Не стыдись иногда показаться развеселым простачком.

– Но это же лицемерие?

– Нет, не лицемерие. В России – лучший прием борьбы с великой серостью.

Как позже с горечью увидит Никита, три картины о Христе будут замазаны, а поверх их небрежно написаны хохочущие дети (“Кино”), хохочущие молодые женщины (“Базар”) и хохочущие старики (“Старый анекдот”). И этюд к этой работе – карандашный рисунок веселящегося старика – Деев подарит Никите за несколько дней до своего ухода из жизни…