Текст книги "Год провокаций"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

8.

Итак, Алексей Деев оказался на свободе, да вот беда: его комнатку в бараке уже занял некий механик с Речфлота. А куда делись картины и прочие вещи художника? Струганые рамы, понятно, пошли на дело, а холсты… Только три свои работы обнаружил Алексей в коридоре под ведрами и кадками. Старик Шухер не мог присмотреть: он совсем почти ослеп и в последнее время жил у дочери.

Родители Зины, рабочие с Красмаша, хоть и были на свадьбе дочери, хоть поначалу Алексей и нравился им своей бойкостью, остроумием, но, когда его посадили, переменили к нему отношение. Кому охота вылететь с номерного завода, где хорошо платят?

И когда Зина вернулась с Алексеем из Решот, встречаться с бывшим зэком не захотели…

И молодожены пожили какое-то время в барачной комнате старика Ивана

Шухера, он сам предложил, да еще деньги с пенсии отдал любимой внучке…

Но надолго ли их хватит? Что было делать? Что?!

Алексей, крутя бородатой головой, как флюгер, здороваясь со всеми знакомыми и незнакомыми и визгливо похохатывая, как дурачок, конечно же, в тюремных валенках, зашел в Дом художника, где располагалось местное отделение Союза художников СССР. Бывшие коллеги, особенно начальники, встретили молодого человека напуганными глазами.

– Простите сироту, – заявил Алексей искренним, певучим голоском, – я сейчас уйду, уйду трудиться дворником али кем предложит любимая власть. Вы тут все гении, я вас обожаю… Серова, Коровина и вас… Ой, какой галстук!.. – он восхищенно ткнул пальцем в грудь одному из местных классиков. – Но мне еще рано такой носить. Вот хотел подать на областную выставку… – И он вынул из картонной папки три своих сохранившихся холста (натюрморт с брусникой и обглоданной рыбкой,

“Осень” и “Композицию 000”), а также листы ватмана с лагерными рисунками.

Старшие коллеги молча и с усиленным вниманием просмотрели все предложенное и, переглянувшись, так же молча покачали головами, при этом все они со значением показали на потолок.

– Ах, жисть-жемьянка!.. – Леха Деев омрачился, вынул из кармана брюк перочинный ножик, раскрыл и, подержав острием на мизинце, вскинул вверх – и нож исчез. Затем бывший зэк шевельнул рукой – ножик выскользнул из рукава и лег точно в ладонь, как если бы Лехе надо было кого-то пырнуть. Бывший зэк с треском расхохотался, выпросил у одного из коллег из огромной его сумки альбом и карандаш 2М, выбежал на улицу и, перекрестившись, стал рисовать прохожих: цыганок, милицию, смеющихся детей. Поскольку он вертелся перед гранитным домом, на входе которого сверкало черное стекло с золотыми буквами

“Дом художника”, милиция его не тронула. А утром Деев отослал бандероль с двенадцатью рисунками в Москву, в орган ЦК КПСС

“Правда”, с письмом, в котором кратко изложил свою жизнь. В конце приписал: я мечтаю служить народу, хочу рисовать нашу замечательную действительность, но из-за того, что один раз в жизни оступился (и то в домашнем кругу, по вине опьянения), мне не дают жить и дышать.

Редакция молчала с месяц. И вдруг выходит очередной номер газеты

“Правда”, а на первой странице, а потом еще и на третьей напечатаны пять его рисунков! И милиционер там, и девушка с книгами, и дети… только цыганок не напечатали… Подпись: Алексей Деев, Красносибирск.

Из крайкома позвонили в Союз художников: куда смотрите? Москва оценила, а вы спите?!. и Алексея Ивановича немедленно приняли в члены СХ, помогли с красками и кистями, выделили комнату-мастерскую, где и стал он отныне жить. Это узкое, с покатым потолком помещеньице располагалось там же, в Доме художника, под чердаком, где в одном из отсеков хранятся отбракованные с выставок картины…

Только вперед! Только провоцируя дураков! И только в валенках!

Чтобы жить стало еще веселее, Деев со строгими глазами стал распространять слухи, что ему будто бы заказал свой портрет один из секретарей ЦК КПСС, который родом из Сибири… И что Зинка – дальняя родственница этого секретаря… Пусть завистники трепещут!

– Так и выстраивалась линия судьбы! – рассказывал он Никите. – Я понял: только на опережение надо идти. Ведь если развесишь аксельбанты из носу, мол, достоин ли я хлебать кислород, тебя тут же в конец очереди поставят. А дожидаться, пока исполнятся предначертания Библии: первые станут последними, а последние – первыми, можешь не дождаться. Верно, птичка? – восклицал лысый бородатый Деев, строя забавную рожу в окно подлетевшей синице. – Или это агент ФСБ? Но, кажется, такой электроники пока не придумали, да и зачем?! Я патриот! Патриа о муэрте!

Синица, что-то чирикнув в ответ, улетала. А дядя Леха, смеясь, продолжал:

– Вот мыслишь красиво жизнь построить, поскольку какой-никакой, а талантёнок есть… очки носишь, загадываешь серьезные победы… да вот беда! Какая-то пьянь вдруг сшибает тебя на драндулете – ему лет пять зоны, а тебя уже нету на свете, превратился, ха-ха, в цветочки, в туман над землей, а если и остался жив, сидишь, вроде краба, боком на земле и подаяния просишь… А бывает, обидчику успеешь дать по мордасам – тебя же и посодят… и какая-нибудь тварь нечесаная ткнет в бок пальцем: “Чегой-то ты такой симпатишный? Уж не девица ли?..” – и забьешься ты в страхе, Никитушка, под нары, в угол. Ко мне приставал один амбал, до смерти его запомнил. Я же был тогда вовсе хрупкий, глаза горят, ну, прямо добыча для услаждения при отсутствии присутствия. Вот тогда и решился бежать. А у Зинки пышная золотая коса… Жаль, у твоей нету такой, ежели что… ха-ха… шучу, конечно… Но закон один, Никитушка: если держишься с достоинством, тебя боятся.

Если бы у меня Зинки не было, я бы взял роль гр-розного человека. Я бы им про Страшный суд, про жизнь и смерть говорил! Я, стоящий на пороге, на шухере!

И на Никиту глянул на мгновение совершенно незнакомый старичок – с суровыми, в красных прожилках глазами, с сухим ртом, с бородой, зажатой в костлявый желтый кулак, – ни дать ни взять странник из

Ветхого завета.

9.

Никиту вызвали на допрос на рассвете. Сначала он стоял с такими же, как сам, бедолагами в коридоре, сцепив, как приказали, руки за головой.

Охранник в пятнистой одежде, вроде леопарда, рыскал вдоль шеренги, заглядывая в картонные карточки и сверяя, выкликая арестованных, хрипло матерился, что не держат строй. Поодаль топтался другой охранник, сдерживая на поводке поджарую овчарку. Собака волнуется – у нее мокрый нос, уши прижаты.

– На выход! – Колонну по два повели во двор и стали грузить в уже знакомый автозак с открытой задней дверью. В темный железный ящик набилось человек двадцать пять, ехали – кто сидя, кто стоя. Время от времени в городе машина резко останавливалась, люди валились друг на друга, дверь отпахивалась – и милиция выкликала на выход то одного, то другого арестанта.

Наконец и Никита, минуя сломанную железную лесенку, сполз на землю и был препровожден в знакомое ОВД, на второй этаж.

Только на этот раз его ожидал другой сотрудник, в свитерке и джинсах, куртка висит на спинке стула. Лицо у милиционера невзрачное, парень говорит как бы что попало, при этом подмигивает.

Да и кабинет, кажется, другой.

– Ну, как ночевали? Старший опер Тихомиров. Я тоже плохо сплю. Да вы садитесь!.. – Он раскрыл папочку с белыми лямочками. – Итак, сегодня очная ставка. Начнем с киоска, – и, сняв трубку телефона, буркнул: – Тетки тута? Вводите.

Никита тоскливо сжался. Что говорить?

Открылась дверь, вошли две молодые женщины в китайских пуховиках и сапожках “Канада”, одна, с красными губами сердечком, помнится, кричала на Никиту, что это он грабил. А вот вторую женщину среди милиционеров Никита, кажется, не видел. Темно было. Хотя она-то могла его запомнить…

Никита по интеллигентской привычке привстал, кивнул и снова опустился на стул. Он сидел перед явившимися продавщицами сутулый от усталости и горя, небритый, в мятом, посеченном старостью кожаном пальто, смяв в руках мохнатую, как кошка, кепку.

– Вот пострадавшая сторона… гражданка Шамаева, ее сменщица Боркина.

Дамы, посмотрите внимательно. Это тот человек, которого вы видели возле киоска?

– Он! – сразу же заявила первая. – В коже, шелестел, когда убегал.

– Вы тоже так считаете? – спросил Тихомиров, подмигивая почему-то

Никите.

– Н-нет… – растерянно отозвалась вторая. – Пусть он встанет.

Никита, не ожидая просьбы со стороны оперативника, вновь поднялся.

– Нет, – уже потверже произнесла вторая. – Те были оба широкие такие… а ростом ниже. А шелестели штаны кожаные. А у этого пальто.

Оперативник обратил взгляд на первую продавщицу.

Та в смятении молчала и даже покраснела.

– Ночью… плохо ж видно, – наконец сказала она.

– Вы свободны, – подмигнул старший лейтенант, подписывая пропуска, и женщины удалились.

Тихомиров долго молчал, глядя на Никиту. Тот все стоял.

– Поехали к вам домой, смотреть перчатки, – поднялся и оперативник. – Нож тоже дома?

– Я не поеду… – простонал Никита. – Смотрите сами. Ключ, наверно, у соседей. Там записка должна быть в дверях, у кого ключ.

– Не понял! – улыбнулся оперативник и подмигнул. – Что значит “не поеду”? Браслеты надеть? Мы здесь не шутками занимаемся.

Через минут двадцать на довольно грязном вишневом “жигуленке” они подкатили к общежитию ВЦ. Лишь бы не встретился кто-нибудь из знакомых. Но, к счастью, таковых у подъезда не оказалось.

– Какой этаж?

– Верхний. Пятый, – буркнул Никита, и они затопали по лестничным пролетам вверх, мимо стен с мерзкими рисунками и надписями, выполненными цветным фломастером и распылителем красок. Тут и груди, и зубы, и раздвинутые ноги… Сегодня Никита словно впервые увидел их, и внутри всё сжалось. Какая может быть любовь среди такого дерьма?

Что же ты не стер, не замазал? Ну и что с того, что не сам рисовал эту гадость? Ты здесь живешь. Высоко глядел, мыслями умными был занят? Шварценеггер сраный.

Комната 506 заперта, записки в дверях нет. Никита стукнулся к соседям справа, к Хоботовым, – к счастью, открыла дочка с обмотанной полотенцем головой.

– Дядя Никита… – обрадовалась Настя. – А ключ у нас. И записка.

– Записку мне, – тихо приказал оперативник и развернул бумажку.

Потом бесстрастно подал Никите.

Никита прочел:

“Пожалуйста, прости. Деньги в серванте. Белье сменила, отвезла в чистку. Квитанция на столе. Вот увидишь, всё у тебя будет хорошо, ты хороший. А у меня… это вихрь, молния… помнишь, в „Мастере и Маргарите?””

Никита в сопровождении оперативника вошел в свою комнату. Здесь пахло сладкими цветочными духами бывшей жены. Здесь тесно, всё спрессовано, как на микросхеме: узкий диван, столик, на котором

“Пентиум” с монитором и клавиатурой, два стула.

Со странной улыбкой, как во сне, Никита повертелся в прихожей, сунулся в угол и подал старшему лейтенанту перчатки с красными резиновыми наконечниками, после чего сел на собранный и застланный ковриком диван, схватившись за голову.

– Спасибо, – пробормотал Тихомиров, стоя над Никитой. – Ну, что?..

Как я понимаю, у вас семейные неприятности? Зачем же нужен был весь этот спектакль?

– Не спектакль. Я… как бы маньяк.

– Сейчас буду дико хохотать. Где темные очки? Где нож с ложбинкой, ширина двенадцать миллиметров?

Никита молчал.

Они поехали обратно в центр, вновь поднялись в кабинет Тихомирова.

Оперативник что-то спрашивал у Никиты, а у Никиты слезы, как слизни, торчали в глазах. Видите ли, и белье в стирку отнесла, и даже деньги в сервант положила…

В кабинет стремительно вошел капитан милиции со сталинскими усами, которого Никита видел вчера. От него пахло сегодня бензином.

– Ну, как? Ушел в непризнанку?

– Да нет, – отвечал Тихомиров. – Все ясно, как на стекле под микроскопом. – Он, поднявшись, стал что-то нашептывать на ухо капитану, но тот оборвал его:

– Ты охерел?! У меня семь документов! Подписи мамаш! Его опознали по фоткам! И ты отказываешься от очной ставки?

– Я не отказываюсь, – Тихомиров снова что-то начал объяснять капитану. Никита расслышал только. – Будем посмешищем…

– Это еще посмотрим кто! – снова отрубил капитан и, отойдя к двери, сверкая белыми глазами, рявкнул Никите: – Доживешь до завтра? Мамаши придут… тех самых девчонок, кого ты, сучара, в березняке душил!

И Никиту отвезли под конвоем обратно в СИЗО.

10.

Вот про такие камеры и рассказывал Алексей Иванович. Никиту определили в помещение, где стоят рядами двухэтажные койки и расположилась тьма народу, человек двадцать, а то и тридцать, полуголых из-за духоты. Пахнет едой, грязным тряпьем, хлоркой.

Не видя никого вокруг себя, Никита машинально прошел на свободное место, сел. Никто на него не набросился, никто на него не заорал, хотя краем глаза он видел и синие – в наколках – голые плечи, и карты на чужой постели, и угрюмые, почти черные лица…

Днем привезли обед, он поел хлеба и обломком валявшейся на матрасе алюминиевой ложки поковырялся в каше, баланду же – что-то жидкое и коричневое в миске – хлебать не смог…

А вечером, после ужина (вновь каша, два куска сахара и чай), пузатый дядька с вислыми усами, в майке и широких штанах, добродушный на вид, похожий на старого украинца, подсел рядом и, громко дыша, спросил:

– А тебя за что?

Никита не знал, что и ответить.

– По глупости… – только и нашел слова.

– Это верно, все мы по глупости, – вздохнул сипло толстяк. – Скучно тут. Покуда нет приговора. Может, расскажешь чё? Все ж таки с воли.

О чем им рассказать? Как жаль, что Никита столько времени отдавал в последние годы компьютеру, мало читал книг, почти не смотрел телевидение. А вот дядя Леха прямо-таки сыпал цитатами, вычитанными остротами. Выводит, например, кисточкой сине-желтую церквушку, окруженную огромными тракторами и кранами, а сам:

– Вот послушай “Колыбельную”, которую сочинил Николай Эрдман в тридцатые годы. Заранее отмечаю, академик Шмидт был знаменитый человек, организатор экспедиций в Ледовитом океане. А уж Сталин…

Видишь, слон заснул у стула,

Танк забился под кровать,

Мама штепсель повернула,

Ты спокойно можешь спать.

За тебя не спят другие,

Дяди взрослые, большие,

За тебя сейчас не спит

Бородатый дядя Шмидт.

Он сидит за самоваром -

Двадцать восемь чашек в ряд,

И за чашками герои

О геройствах говорят.

Льется мерная беседа

Лучших сталинских сынов,

И сверкают в самоваре

Двадцать восемь орденов.

“Тайн, товарищи, в природе

Не должно, конечно, быть.

Если тайны есть в природе,

Значит, нужно их открыть”.

Это Шмидт, напившись чаю,

Говорит героям.

И герои отвечают:

“Хорошо, откроем”.

Перед тем, как открывать,

Чтоб набраться силы,

Все ложатся на кровать,

Как вот ты, мой милый.

Спят герои, с ними Шмидт

На медвежьей шкуре спит.

В миллионах разных спален

Спят все люди на земле…

Лишь один товарищ Сталин

Никогда не спит в Кремле.

Дочитав, дядя Леха Деев оглядел еще раз картину, звонко рассмеялся и даже покраснел от удовольствия.

– И что ты думаешь? Артист Качалов прочитал эту милую “колыбельную” на встрече со Сталиным в Кремле. И тому она почему-то очень не понравилась. В итоге Эрдмана выслали в Енисейск. А ты, кстати, читал его комедию “Самоубийца”? Очень полезная пьеса для нашей интеллигенции.

Никита удивленно спросил:

– И когда вы успели все это прочитать?

– А в зоне. Там, братан, такие скопились библиотечки… еще с тридцатых годов… есть даже от руки переписанные романы… почерк – как у Пушкина, я тебе скажу! С завитушками! – Алексей Иванович помахал кисточкой, как дирижерской палочкой, шепотом продекламировал: – “Мой дядя самых честных правил… когда не в шутку занемог, он ей такую штуку вставил, что даже вытащить не мог!” Прошу извинить, фольклор.

Но мне как русскому сироте нравится…

И Никиту осенило. Он улыбнулся толстяку-сокамернику:

– Я работал в одной конторе, часто выходил в Интернет.

– В туалет? – кто-то переспросил смешливо.

– Не мешай, – проворчал старик. – Это про компьютеры. Говори.

– В Интернете есть такой… – Никита хотел сказать “сайт”, помедлил и произнес другое, менее рискованное по звучанию слово – “адрес”. – Туда пишут все кому не лень, какие смешные истории из детства помнят. Могу рассказать. Пишут разные подростки, иногда взрослые. “Я в детстве думал, машины ездят за счет реактивной тяги выхлопной трубы – дымком отталкиваясь”. “А мне мама говорила: не ешь тесто, кишки слипнутся, придется операцию делать”. “А я думал, какое счастье, что я родился в СССР, а не в какой-нибудь

Америке!” – Глядя, как его удивленно слушают и на соседних шконках,

Никита продолжал: – “А еще я думала, под кроватью сидит баба яга, я на кровать с разбегу запрыгивала, чтобы она меня за ногу не поймала!” “Я, когда был совсем юный, думал, что женщинам можно верить… хоть иногда”.

Смех в камере нарастал по мере рассказиков Никиты. А слова про женщин и вовсе вызвали хохот.

– Это так!.. Это, брат, что и говорить…

– Давай еще! – попросил, подсев поближе на противоположную койку, паренек вроде студента, с недельной щетиной. – А я и не знал, что есть такой сайт.

– Вот вспомнил еще такие письма. “Я думал, когда женщины сикают, у них из того места обязательно вылетает бабочка”.

Сиплый дядька оглушительно захохотал, шлепая себя ладонями по коленям.

– Это так, что и говорить…

– “А я думала, что секс впервые стали практиковать в Америке где-то в двадцатом веке”. “А я верила в деда Мороза и очень была расстроена, что его нету…” “А я думал, я какой-то дефектный, с одним членом”. “А я думал, гонка вооружений – это спортивная машина…”

На хохот с повизгиваниями открылся глазок в железной двери, а потом и сама дверь.

– Чё ржете, воры и бандиты?! – за порогом стоял в афганке лыбящийся громила с резиновой палкой в руке. – Тунеядцы и алкоголики! – Он явно копировал полюбившиеся слова из какой-то знаменитой, сейчас и не вспомнишь какой, кинокомедии. – Я тоже послушаю. Новенький кино гонит?

– Давай-давай, не боись! – заторопил толстяк Никиту.

– Что-то еще помнил… – попытался улыбнуться Никита. – Вот. “А я был уверен, что в холодильнике живет гномик, который свет включает, когда открываешь дверку”. “А я, когда маленькая была и летела первый раз на самолете, думала, что если туда он летит носом вперед, то обратно полетит хвостом вперед”. “А я думал, когда тетя говорила, что садится на диету, что она залазит на крышу магазина „Диета””. “А я думал, если заниматься онанизмом, на ладошках волосы вырастут”. “А я маленький пальцем часовые стрелки на четыре переводил. Потому что тогда папа с работы придет”…

– Ну, память! – одобрил охранник. – Во маньяк! У девчонок перед их смертью и наслушался?!

– Да какой я!.. – испуганно буркнул Никита и замолчал.

Охранник со смутной усмешкой посмотрел на него и захлопнул дверь, лязгнул засовом. И в камере некоторое время длилось молчание.

– А вы хитрый… – неожиданно отметил из глубины камеры чернявый, остриженный мужичок со стальными зубами. – В душу лезете. Нашли ход.

Прямо крот. А сами, значит, тот самый… в белых перчатках.

– Давайте ему кликуху дадим: Крот, – предложил миролюбивый дядька.

– При чем тут кликуха? – был ответ.

И снова наступило молчание.

Никита понял и подобрал ноги: по закону дяди Лехи нужно немедленно идти в наступление. Смело и уверенно.

– Согласен! – кивнул он. – Пусть будет Крот. Только что касается маньяка… я согласился взять на себя эти белые перчатки, чтобы отвлечь от другого дела. На самом деле… ну, расскажу… стрелял в одного политика… Редкая сука. Но промахнулся. А сижу, как вы понимаете, по другому делу. Ментов шпыняли за висяк, народ волнуется, а теперь рады, что я дал признательные показания. А мне что? Пусть маньяк, хотя жаль, что этот больной где-то по свету бегает. – Никита зевнул, как некогда дядя Леха, маскируя волнение. -

Если кто из вас стукнет, они все равно уже не откажутся от меня. Тем более что менты и безопасность всегда враждовали.

– Это верно, – хмыкнул толстяк.

– С вашего позволения, господа, я спать.

И Никита, стараясь как можно спокойней вести себя, стал укладываться. Расправил горбатый, как верблюд, матрас, положил под себя брюки, в изголовье пальто и кепку.

Паренек со щетиной не уходил, неловко шепнул:

– А мне вот как быть? Поссорился с женой… мне рассказали о ней кое-что нехорошее… ну, сели дома, выпили… слово за слово… Хлопнул я дверью, пошел в гостиницу. А оказывается, если ты из этого города, в гостинице номер не дают. Почему?! Я же готов был платить! Начал шуметь, а они милицию вызвали. Ну и сюда меня… за хулиганство… исколотили дубинками, да еще наручниками звезданули по голове… у меня два дня была рвота… по-моему, сотрясение мозга… Я пригрозил, что напишу в Генеральную прокуратуру, а они вдруг: вспомни, что делал третьего марта в десять вечера. Хотят что-то навесить на меня.

Откуда же я помню, что я делал?..

“Какая нелепая история. И в чем-то похожа на мою”. И Никита, против желания, шепотом, поведал ему про свою беду.

Сам не понял, как это получилось. Наверное, подкупили тоскливые глаза соседа по СИЗО.

– Надо же!.. – огорчился тот. – После этого как их любить!.. – и опустил голову, даже, кажется, заплакал.

– Я подумаю, как вам помочь, – тронул его за плечо Никита. Наверное, стоит надо рассказать о случившемся беззаконии старшему оперу

Тихомирову. Он, судя по всему, человек хороший, он поймет…

И Никита уснул, и снова ему снился звонкий ее смех, убегающий в небеса, как если его прокручивать на магнитофоне с убыстренной скоростью…