Текст книги "Год провокаций"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Роман Солнцев
Год провокаций

Повесть

1.

Вечером по стеклянным тротуарам весеннего, с морозцем,

Красносибирска брел, шатаясь и оскальзываясь, высокий молодой человек лет двадцати семи в распахнутом старом кожаном пальто, галстук крив, меховая кепка еле держится на затылке. Лицо белое, как сырой блин.

Но ошибся бы тот, кто презрительно скривил бы губы: пьяница!

Нет, молодой человек никак не был пьян. А если и выпил немного, то именно там, где ему сказали страшные слова и откуда он ушел. А выпил он воды из-под крана.

А сказала ему страшные слова молодая женщина, еще недавно принадлежавшая ему, а вот с сегодняшнего дня чужая, как все женщины, идущие сейчас мимо или замершие в автобусах. Совершенно чужая, до отвращения чужая со всеми ее резинками и нательными тряпками. Тем более чужая, что он мог бы и раньше догадаться о ее неверности. Но

Никита глуп, как пробка, слеп, как зеркальный шкаф.

Покойный сосед-художник Алексей Иванович Деев говаривал ему с детским дробным смешком:

– Выше шнобель, разуй шнифты, – что в переводе с тюремного означало: выше нос, открой глаза. – Жизнь прекрасна, братишка, только иногда оглядывайся, не то трамвай наедет.

Дядя Леха всё на свете повидал, но дяди Лехи вот уж как полгода нету в живых, остался Никита один-одинешенек. В общежитии Вычислительного центра, где бытовали они с этим человеком дверь против двери, нету больше никого, с кем можно было бы откровенно поговорить.

Сосед слева – забулдыга по фамилии Хоботов. Хоть и хороший человек, и человек знающий, лаборант, сам будет говорить и не выслушает…

Соседи справа – молодожены Михалевы, которые все время, когда они дома, лежат в постели, радуются друг другу – видимо, срочно создают дитя, чтобы руководитель ВЦ помог им через ипотеку перебраться в отдельную квартиру. Здесь-то что за жилье – комната в одно окно да крохотная, как лифт, прихожая: дверь, умывальник, туалет, вешалка.

Прощай, дядя Леха. Плохо Никите. Увидел себя в зеркальной витрине – не поверил, что это он сам. А еще недавно друзья поражались: какое у него лицо всегда невозмутимое, будто из серого камня… будто Никита настолько уверен в себе, что его не то что комар, а и оса не заставит поморщиться. Это от отца, конечно: отец

Никиты – хирург… хирург именно так и должен выглядеть. Только папа сейчас далеко, в своем Иркутске, и очень хорошо, что далеко…

И ведь какое показное благородство со стороны бывшей жены и ее теперешнего мужа! Лучше бы вела себя как последняя дрянь! Нет же, восхотела даже заплатить за часть своих нарядов, которые Никита покупал ей в последние полгода, когда она, как выясняется, уже изменяла ему, встречаясь с этим кривоносым и кривогубым майором.

Да, да, так и предложила, этаким ангельским голоском, растягивая слова, с улыбкой счастливой потаскухи, которую все любят:

– Я безу-умно виновата… я не смогла-а отказаться… а ты мне да-аришь и да-аришь.. Вот шу-уба, которую я уже не должна-а была принима-ать от тебя… и брасле-ет с камнями… Ты не ду-умай, у нас есть деньги.

– Уходи! – простонал он ей и засмеялся от нелепости слова своего: дело в том, что и гостинка-то была записана на ее имя, из его же глупого благородства. Он в тот год потерял паспорт, и ему его восстанавливали. А поскольку надо было срочно приватизировать выкупленную Никитой площадь, записали на жену. Коллеги говорили

Никите: напрасно так поступаешь, вдруг разойдетесь – и останешься ни с чем. Но Никита стоял на своем. А эти-то – еще благородней! Да-с!

Пообещали не претендовать на жилплощадь, пообещали немедленно переоформить на его имя, оплатив расходы по переоформлению.

И вот тут-то, этак небрежно, и заявила вчерашняя жена: я могу оплатить и часть своих нарядов, которые… когда ты еще… а я…

Он убежал прочь, они остались там, и ключ остался в двери. Они, наверное, прихватят ключ, чтобы никто не проник в квартирку

Никиты – все-таки на столе электроника, компьютер наиновейший… Стало быть, Никите придется снова встречаться с ними, чтобы ПОПРОСИТЬ ключ? Может быть, догадается эта тварь в погонах отдать ключ любым соседям и записку оставят?

Как же я ненавижу твою румяную морду с кривым сплющенным носом, с кривыми губами и рыжими усиками твоими, моргающими, как морда мышки, ты, опер-супер! Как я ненавижу твой снисходительный взгляд. “Я жалею людей”, – сказал ты в разговоре. Вот, дескать, почему после армии и пошел работать в милицию.

Мент поганый! Прав был дядя Леха: каждый второй милиционер – вымогатель, каждый третий – тайный маньяк в погонах.

Никита никогда ни о чем опрометчиво не судит, он доселе был человек степенный, в отца, но теперь-то согласился бы с дядей Лехой. Увы, нету больше старика на свете… лежит в сырой земле бывший зэк, художник, философ, мастер на все руки, за которого дрались все завлабы на ВЦ, упокоился под сваренным из стальных прутьев крестом на кладбище в двадцати километрах от города…

Крест сваривал Юра Пинтюхов, зачем-то оплел его проводом и свесил компьютерную “мышку”. Наверно, пьян был… дескать, кто захочет, тот на связь с дядей Лехой выйдет…

В комнате у Никиты где-то валяется второй ключ от комнаты Деева.

Забыл отдать. Алексей Иванович просил подержать у себя на случай, если вдруг потеряет свой. А кому теперь отдавать? На ВЦ еще не решили, кто и когда вселится, да и вселится – непременно сменит замок…

– Прости! – рассказав сегодня о своей измене, буркнула красавица с рыжим наглым зачесом на лоб и обольстительными глазами, посверкивающими сквозь этот дождь волос, как у собачки. – Я все не решалась… Новый год… потом день Российской армии…

Жалела, стало быть. Сама после работы бегала к майору миловаться, а ему, Никите, говорила ночью, когда он хотел обнять ее, что плохо себя чувствует, устала с больными…

И вот настал этот день, когда словно небо с треском лопнуло, обнажив червивое красно-сизое нутро, и молодой человек остался одинок и шел теперь по морозной весенней улице, молча лия слезы, утирая их кожаным рукавом, на котором с краю наросла ледовая пленка.

Никиту едва не задавила иномарка. Выросла за спиной, замигала фарами, заорала сигналом, запищала тормозами, заюлила.

– Ты что?.. Уху ел???

Он отступил в сторону и снова тащился далее, как невменяемый. Его окликали и другие машины. Он переходил на тротуар и затем почему-то снова оказывался на середине улицы, на двойной белесой черте. Смерти искал?

Он не расслышал даже гула бетоновоза, который, окутавшись синим дымом, развернулся поперек дороги, чтобы не сбить молодого человека.

– Ты что??? Парень!!! – Водитель спрыгнул на асфальт, подбежал к странному пешеходу, но, глянув ему в лицо, что-то понял, сплюнул и полез снова в кабину. Только и добавил: – Иди в парк, сядь там, посиди.

Да, наверное, в совете шофера был резон. Там, среди черных деревьев, на мертвой каменной скамье, он одиноко посидит и что-то решит для себя. Да, да, посидит и что-то решит. Не папе же с мамой в Иркутск, в военный городок, звонить? Папа спокойно прилетит да и скальпелем майора зарежет. Шутка.

2.

А ведь дядя Леха Деев что-то почувствовал в ней, когда Никита пригласил его на ужин и познакомил с женой.

Глядя, как быстро она и ловко раскладывает салат по тарелкам, ставит рюмки, режет хлеб, при этом не опуская взгляда на пальцы, а улыбаясь то гостю, то мужу, не забывая при этом и в зеркало взглянуть, а то и на экран включенного телевизора, гость только давился старческим смешком. Когда Никита, гордо высясь над столом, как памятник самому себе, счастливому, беглым взглядом спросил у него: ну, как?.. – дядя

Леха пропел:

– Да-а-а-а.

Что он хотел этим сказать? Что? И позже, на ВЦ, на все намекающие вопросы Никиты он ничего определенного так и не ответил.

– Всё при ней, – хихикал лысый темнозубый сатир, по-мальчишески швыркая носом, шкарябая пальцами бороду. – В наше время песенка была: “как возьмешь портвейну, береги его, он ведь с красным знаменем цвета одного”. А один со мной сидел, переиначил: “как возьмешь партейную, берегись ее…”

– Она никакой не член партии, – смущенно хмыкнул Никита.

– И очень-очень хорошо.

И все-таки не договаривал! Что он хотел сказать, художник, зоркий, как коршун, кружащийся над землей? Бывшая жена Никиты (ее имя забыто навсегда!), очень общительная, яркая, быстрая, тараторит с кем угодно о чем угодно, она и дяде Лехе всё о себе поведала: она из рабочего поселка, приехала учиться в медтехникум, на практике и познакомилась с Никитой: работники ВЦ проходили обследование после того, как в их подвале обнаружилось с полцентнера кем-то разлитой ртути. Девчушка брала кровь у Никиты из вены. Перед этим другая студентка истыкала ему руку, а эта – раз – оплела резинкой, два – поработайте “кулаком”, три – вонзила иглу, и всё, и ватку на сгиб:

– Согните руку. Следующий!

– Молодец! – только и молвил усталый желтолицый преподаватель, приведший в поликлинику студенток. – Ловкая. Быть вам врачом.

Да, ловкая и гибкая. А плечи крепкие, как у мальчишки. В детстве родители ее не баловали: приходилось и дрова колоть, и за скотиной ухаживать. Любую работу делает стремительно, и при этом – невинная рассеянная улыбка, как будто сию секунду только что из воды вынырнула и еще не успела разглядеть ослепивший ее мир.

И ведь мигом заарканила невозмутимого (а вернее, старающегося быть всегда невозмутимым) Никиту:

– Ты – мой герой! Ты – Шварценеггер! Ненавижу вертлявых!

И Никита при ней держался еще более каменным. Ходил медленно, держа подбородок повыше, говорил скупо. В постели с любимой, конечно, сбрасывал маску, хотя заметил: ей нравится, если и в близости он грубоват…

Дядя Леха Деев каждый раз при ее виде разбрасывал руки и давился старческим смешком, но увы, его мнение о ней осталось при нем.

Однако если вспомнить, что он вообще говорил о жизни и смерти, о том, какого рода власти царят над бренным человеком, то получится: он говорил и о женщине. Да, да, да! И если экстраполировать…

– Нет никакой такой жизни, Никитушка, где мы главные, – однажды начал, похохатывая, Алексей Иванович (он любил пофилософствовать в конце рабочего дня, когда мониторы погашены, лаборатория проветрена, сигнализация еще не включена – можно крепкий чаек попить, заваренный в стеклянном чайнике размером с валенок). – Ни здесь нету, ни в небесах, а есть, Никитушка, сон, и снится-то он не тебе или мне, а кому-то третьему, может, собаке, которая в лесу березовый сучок грызет. Когда я парился в зоне, мне казалось: я, может быть, есть сон вертухая на вышке. Но, с другой стороны, почему его жизнь не может сниться мне? То есть нету Главного. И президент такое же говно, как бомж, который сейчас спит под канализационным люком.

– Может, мы все друг другу как бы и снимся? – спросил задумчиво

Никита. Ему часто такая мысль приходила. – Но кто же тогда координирует, и, самое главное, зачем мы созданы, если живем не своей как бы жизнью?

– Вот, вот! – ткнул дядя Леха в живот Никите пальцем и показал желтые, обломанные жизнью зубы, среди которых и два стальных. – Хоть до тебя и доходит как до жирафа… ты метр восемьдесят?.. ты понял.

– Метр восемьдесят два, – нехотя уточнил, поведя каменным носом,

Никита, любивший во всем точность.

– Только не говори при мне больше это “как бы”, гнусная бессмыслица!

“Мы с тобой как бы в кино пойдем. Я тебя как бы обожаю”, – и, хмыкнув, старик продолжал: – Мы, братан, какие-то лампочки в его телевизоре. Но, клянусь косой моей жены, это еще самый щадящий вариант, вроде статьи номер сто один – “Принудительное лечение в психушке”, часть третья, “при постоянном наблюдении”. С отбором всего острого и с временным лишением пуговиц… – Старик снова захихикал-закашлял, вскинув руку и играя пальцами, словно пытаясь ухватиться за что-то над головой. – А вот зачем он дразнит нас бабами, башлями, вещдоками, говоря ментовским языком – зачем провоцирует? Чего хочет? – и убежденно добавил: – Вся эта жизнь – сплошная провокация. И если сам хочешь что-то понять, делай, как он.

Проверяй каблуком каждый шаг, тычь палкой в кусты, – и позевывая, что, кстати, не должно вводить в заблуждение слушающего (маскировка важнейшей мысли!): – Вся наша беда, Никитушка: мы жизнь пускаем на самотек… один водку пьет, другой до одури работает… я вот – веришь? – мог за день гениальную картину в масле замахорить!.. а ей надо вопросы, вопросы задавать, круглые сутки, не гася света, вроде следователя… Иначе твоя гениальность, если из космоса глянуть, копейки не стоит! Хи-хи-хи-кхи!..

Да, да, да! Никита упустил ее.

Он и в Вычислительном центре трудился с утра до сумерек, и дома, бывало, среди ночи на компьютере “Пентиум-4”, отрабатывая случайный договор. Хотя на кого работал? На нее и работал, все деньги, все подарки – ей…

3.

После трехдневного отсутствия она позвонила на сотовый телефон

Никиты, сказала, что заедет к нему, если он позволит, минут на десять со своим другом (“Так получилось…”), чтобы забрать свои вещи.

Сказала она это совершенно спокойным голосом, даже бесцветным.

Обычно у нее – голосок ангельский, быстрый, меняющийся от слова к слову по тону. Случалось, поднимала в течение одной фразы ноту голоса вверх чуть ли не на октаву, а потом опускала и снова поднимала – раза два-три. Этакими волнами. “Ну, МИ-Илый мой, ну, почеМУ же ты не КУ-Ушаешь?”

А сегодня – холодно проговорила, как робот в женской одежде.

– Заеду заберу.

Никита, конечно, не мог ответить: нет. Ответил:

– Заезжайте. – Наверное, получилось очень сухо.

А как он мог ответить, если она исчезла, не сказав ни слова, на целых трое суток. Правда, уходя, соврала (а может, и нет), что у нее ночное дежурство в больнице, и, когда не пришла на следующий день и

Никита позвонил в ординаторскую, ему ответили, что она ушла домой.

Но домой она не явилась. И на сотовый не звонила.

На следующий день Никита снова позвонил, и ему пообещали ее позвать, но затем чужой женский голос сообщил, что она на обходе и что сама потом прояснит ситуацию. Какие-то ужасные, холодные слова. “Прояснит ситуацию”.

Никита понял, что жены у него нет. И более не звонил.

И тогда она сама позвонила и приехала с этим майором. Правда, ее новый друг не был в милицейской форме, одет стандартно для зрелого мужчины: зимняя шапка, пуховик цвета золы, глаженые брюки и тяжелые чищеные ботинки.

Сразу видно – мент. Рыжие усики дергаются, как у мышки.

А она вошла с улыбкой, как бы даже с виноватой улыбкой, и первые слова были:

– Ну не сердись… я к тебе отношусь очень нежно… я боролась с собой, вот Андрюша подтвердит… но это… – открыв крашеный ротик, она покачала головой, давая понять, что не найдет слов, – какое-то безумие. Я возьму пока кое-что, а потом остальное. – безо всякого перехода, быстро, делово, она открыла шкаф и стала складывать своим вещи в огромный, едва ли не метр на метр, полиэтиленовый пакет, развернутый и разинутый перед нею ее офицером милиции.

Кстати, тогда она и попросила их познакомиться. И ее теперешний муж сам представился как майор из УБОПа или УБЭПа. Андрей Николаевич.

Фамилия – то ли Гуров, то ли Егоров… к черту! Вычеркнем вон из памяти! Прежде не знали и теперь не помним!

Накидав в пакет свои кофты, блузки, юбки, жемчуг, цепочки, она глянула на истерзанную постель Никиты:

– Тебе что-нибудь погладить?

– Н-нет, – простонал Никита, глядя в окно. Только б не заплакать.

Или не захохотать. Странное, разрывающее чувство. Он старательно вскинул подбородок.

– Постель я из стирки заберу, привезу. Теперь вот что. Ты нынче сильно потратился…

– Да, да, да, – закивал, оживая и слегка покраснев бугорками щек, майор.

– Я могу оплатить часть покупок, которые ты делал для меня… это будет честно, Никита… ты же… когда я…

И так далее. И так далее.

Скатертью дорога – вертелось в голове. Скатертью с цветочками. С барашками, у которых рога. Скатертью-скатертью дальний путь стелется… песенка есть.

– Закурить найдется? – спросили из темноты.

Оказывается, Никита давно уже сидит в ночном парке имени Горького, на каменной скамье. Он медленно поднялся… сейчас пристанут, будут бить? Сколько их? Двое? А я сопротивляться не буду. Ему было все равно.

– Нету.

– Ты что, больной? Чего забился в кусты?

И поскольку Никита не отвечал, парни подступили ближе. Они были в черных шуршащих кожаных куртках, в кожаных кепках. Кажется, даже в кожаных штанах. Наверное, бандиты.

– Обидел кто? – спросил второй, у него голос потоньше.

Никита не отвечал. В голове шумело.

– А то поможешь нам? Постоишь, это рядом… мы с одной дверью разберемся… понимаешь, ключ потеряли..

“Ограбить киоск хотят?” Ему было все равно, но соучаствовать в преступлении – это слишком даже для сегодняшнего дня.

– Нет, ребята, – ответил Никита, снова садясь. – Можете убить, но я не пойду.

– Ты чего?! – удивился первый. – Зачем же убивать? Нет так нет.

У него широкое лицо, толстый нос. Глаза словно выпученные. А голос грудной, как у женщины, несколько в нос.

– Он больной, – шепнул второй, худенький, первому, и парни, с полминуты постояв в раздумье, ушли.

Никита снова опустился на скамью.

Он вспомнил, что перед тем, как подойти к нему, эти парни (конечно же, это были они) бормотали во тьме неподалеку о том, что город богатый, не то что Канск, и тут везде деньги.

– Если не деньги, так товар, – хмыкнул кто-то из них. – По Марксу.

Никита просидел еще с полчаса, на него с неба смотрела плоская, похожая на тарелку с закуской луна. Правда же, надо выпить и перекусить.

Он побрел к стекляшке с надписью “Рай у тети Раи”. И был сразу же на свету схвачен милиционерами.

– Это он!.. – указывала на него низенькая девица с крашеными губами, в красном пуховике. – Говорю, в черной коже!..

– Вы с ума сошли! – Никита с ненавистью оттолкнул милиционера, который уже отцепил от пояса наручники.

– Сопротивление при исполнении!.. – пробормотал тот и ударил Никиту кулаком в глаз.

– Сволочь!.. – прорычал Никита и дернул за руку сотрудника милиции.

Хотел попытаться вывернуть – видел в кино. Но по неопытности не успел: на него обрушился с резиновой палкой второй милиционер.

Никита зло плевался, большой нос его был разбит, по губам текла кровь.

– Суки!.. Менты продажные!..

– За продажных ответишь!.. – Ему невыносимо больно скрутили руки, толкнули куда-то вверх, в темноту, в большую машину, как через секунду он понял – в автозак.

Пол дернулся под ногами, Никита упал на грязное мокрое железо, его повезли.

Ну и хорошо. Очень хорошо.

4.

О золотистой косе своей жены дядя Леха Деев не зря вспоминал сплошь и рядом, он клялся ею, когда хотел особо подкрепить свои слова. И тому были причины удивительные.

Несколько слов о биографии Алексея Ивановича, пока измученный Никита лежит в забытьи на узкой железной шконке в изоляторе временного содержания.

Когда-то, в сороковые годы, Леха Деев, сирота, из ангарских погорельцев, паренек с кудрявым чубом и глазищами, сверкающими, как полыньи на весеннем льду, окончил с красным дипломом художественное училище им. Сурикова, вполне умел изобразить с натуры хоть человека, хоть корову, да вдруг с ним что-то случилось – принялся рисовать странные видения: колеса в небесах и лучи, а то и глаз желтый в стороне, а то и рыбу, глотающую лошадь. Понятно, что Худфонд его юношеские картины не закупал. Да что коммунистический Худфонд – эти холсты-картонки и даром-то люди брать боялись: явное влияние буржуазного Запада. А художнику жить надо. А насиловать себя, поехать, например, на строительство ГЭС, чтобы малевать огромные краны КБГС-1000, какие усердно малевали малиновою краской знатные художники, он не мог.

– Простите меня, я с Ангары, я глупый, – говорил он о себе, часто-часто моргая, как ребенок. – Мне трудно даются прямые линии.

Он было принялся весело и бегло строчить карандашиком за маленькие деньги портреты знакомых – его немедленно предупредили:

Красносибирск не Монмартр, за предпринимательскую деятельность светит срок. Деньги можно получать только через Худфонд.

Жил Алексей бедно, в горбатом из-за осевшего берега бараке речного порта, куда его еще студентом впустил начальник порта Херсанов в благодарность за красиво изображенный старый двухтрубный пароход

“Святитель Николай”, на котором, по данным историков, молодой

Ульянов-Ленин уплыл в Шушенское в ссылку. Эта картина долгие годы висела в кабинете Херсанова, вызывая одобрение всех московских заезжих чинов. Правда, кое-кого смущало: почему из одной трубы дым тянется в одну сторону, а из другой – в другую? Куда же, дескать, плывет пароход? Начальник нашел умный ответ: над Енисеем ветер ходит кругами. А один местный искусствовед разъяснил в газетной статье (но это уже в годы горбачевского послабления): дым течет в разные стороны, потому что художник хотел показать метания юного Ленина. (А уже при Ельцине этот же искусствовед написал, что всё проще: Деев изобразил сразу оба рейса – и в Шушенское, и обратно… Но это к слову.)

Итак, молодой живописец жил бедно, краски кончились, карандаши укоротились, и стал он, глядя через зеленоватое оконце вниз, на ослепительное стремя Енисея, попивать водку. Загадка чисто российская: откуда берутся деньги на водку?

К нему заглядывал сосед по бараку, бывший бакенщик, ныне на пенсии, старик Иван Иванович Шухер. Беззубый, с лицом лошади Шухер уверял, что он – чистокровный русский, из православных немцев елизаветинских времен. А почему фамилия еврейская: выдавая ему справку, ошибся писарь в зоне – у отца фамилия была Шехер, а он черканул: Шухер.

– Вы мне как старший брат! – развеселился Леха Деев. – В детстве меня тоже пацаны на шухере держали – ростом мал, а глаза зоркие.

Дед, гордитесь, такая фамилия – судьба!

– Но с ворами я не дружил никогда! – обиделся и заплакал седой старик.

– Однако вы, я понимаю, стерегли всю жизнь фарватер? Чтобы корабли не разбились, не сели на мель?

– Это верно, – согласился сосед.

– Вот видите! А моя фамилия Деев. Если Добродеев, я бы знал, что должен делать добро и больше ни-ни. А я просто – Деев… стало быть, обязан всё перепробовать… то есть своим умом дойти до сути, до сердцевины, как писал один поэт, фамилия вроде Сельдерей или Петрушка…

И при этом Алексей хохотал-заливался, прикрывая ладонью уже тогда редкозубый рот.

– Не надо мной ли ты смеешься? – строго вопросил старик Шухер. И получив заверения, что нет, что над врагами социализма, мигом притащил из своей комнаты завернутую в газету “Правда” бутылку водки. – Как самому-то в голову не пришло – насчет Шухера!.. За ваш ясный ум! Вы, пожалуй, и Косыгина заткнете за пояс.

– Запросто! – отвечал молодой художник, глядя, как свет, влетевший в мутное окно, играет на седых кудряшках старика, словно белая бабочка. – Я бы и Репина заткнул, да денег нету на краски.

– А я тебе, милый, куплю! – моргал красноватыми веками бывший бакенщик. – Напиши списочек, чё надо. Только просьба у меня… – Он сбегал и принес сильно отретушированную коричневую фотографию в рамочке. – Вот… моя покойная Эльза. Нарисуешь?

Алексей посмотрел и кивнул. Почему не сделать доброе дело доброму человеку?

И он изобразил красками на куске фанеры Эльзу такой красоткой, что старик проплакал весь вечер. И даже поцеловал портрет, измазав краплаком себе губу, – пришлось оттирать с олифой. Наверное, спать не будет…

Чтобы с утра повеселить соседа, отвлечь от печальных мыслей, Алексей

Деев ночью нарисовал на табуретке советский червонец в натуральную величину, с Лениным и со всеми завитушками по углам. И когда утром старик пришел с плиткой чая освежить душу, художник кивнул:

– Вот, с полу поднял… не твои деньги?

Старик цап рукой, а денежка не берется. Шухер очки надел и еще раз, обеими руками, – как прилипла! Старик нагнулся, начал сбоку ногтем подцарапывать, и только тут до него дошло: сверкающий червонец-то нарисован!

Вот в чем была огромная ошибка дядя Лехи! Старик ли проболтался, другие ли соседи, забегавшие порой за спичками либо солью, увидели опасную картинку. Только однажды среди бела дня в сырую узкую комнатенку художника явились два строгих человека в штатском и увели гражданина А. И. Деева на допрос, прихватив как вещественное доказательство шаткую табуретку…

Но, на счастье Алексея, незадолго до ареста старик Шухер познакомил его со своей семнадцатилетней внучкой Зиной (она приходила к нему в гости, и старик не удержался, чтобы не показать ей новый портрет покойной жены, а заодно и диковинную табуретку у художника-соседа).

И Деев увидел, что у этой Зины с головы на спину стекает пышная, напоминающая огромный колос пшеницы, совершенно золотая цветом коса.

И вот эта коса…

(Прервемся для основного повествования.)