Текст книги "Еще один шанс (СИ)"
Автор книги: Роман Фабров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Вадим посмотрел на неё: в полумраке лицо девушки казалось почти прозрачным, а глаза блестели, как два тёмных омута.
– Это плата за успех, – негромко отозвался он, покрепче беря её за локоток. – Ты не просто играла, ты отдала этой роли всю себя, до последней капли. После такого опустошение неизбежно.
Он помолчал, давая ей возможность просто переварить всё сказанное, а потом добавил с тёплой ноткой в голосе:
– Зато посмотри, какой финал. Своя крыша над головой. Пусть служебная, пусть временная – но твоя.
Соня улыбнулась, и сейчас её улыбка была лишена всякого актёрства – слабая, девичья, беззащитная.
– Мне до сих пор страшно разжимать пальцы в кармане, – призналась она. – Кажется, моргну – и всё вокруг рассыплется. И я снова проснусь в общаге, под звуки Верочкиного будильника, и никакого театра, и тем более собственного жилья, будто и не было…
– Не переживай, – Вадим остановился и посмотрел на неё так уверенно, что сомнения невольно отступили. – Это не сон, Соня. Это твоя заслуженная награда.
Они остановились у массивной, потемневшей от времени подъездной двери. Дом в Спиридоньевском переулке взирал на них глубокими нишами окон.
Поднявшись по лестнице, Соня достала из сумочки связку ключей. Она уже занесла руку над замочной скважиной, но пальцы вдруг дрогнули. Весь апломб, вся мощь Элеоноры Аркадьевны, державшая её на сцене, внезапно испарились, оставив лишь растерянную девчонку перед лицом неизвестности.
Соня обернулась. Высокая фигура парня в тусклом свете подъезда казалась единственным надёжным якорем.
– Слушай, Вадик… – её голос прозвучал совсем тихо, почти надломленно. – Можешь зайти вместе со мной? Хотя бы на пару минут. Мне… одной почему‑то немного боязно.
Она запнулась, не в силах подобрать слова. Чужая квартира пугала её сейчас больше, чем самый строгий худсовет. Вадим понимающе кивнул. В его взгляде не было и тени насмешки – только спокойная готовность защитить.
– Конечно, Сонечка. Давай ключи, – он забрал их у неё и тут же открыл дверь.
Парень первым шагнул за порог, нащупывая на стене выключатель. Раздался сухой щелчок, и прихожую залил слабый желтоватый свет лампочки под потолком. Соня вошла следом, невольно прижимаясь к его плечу.
Свет выхватил из темноты просторный коридор с высокими потолками. Пожелтевшие от времени обои. Квартира оказалась отнюдь не пустой. Под ногами глухо заскрипел старый паркет, уложенный «ёлочкой», – местами потёртый до матового блеска.
Они прошли в гостиную. Комната была поистине огромной. У стены стоял массивный дубовый буфет с резными дверцами, за стеклом которого тускло поблескивал забытый кем‑то одинокий хрустальный фужер. Посреди комнаты застыл круглый стол, накрытый пожелтевшей от времени газетой.
– Здесь будто время остановилось году в шестидесятом, – вполголоса заметил Вадим, оглядывая тяжёлые портьеры, которые, казалось, не открывали целую вечность.
Соня подошла к окну. Широкий подоконник, выкрашенный в несколько слоёв белой краской, хранил следы от цветочных горшков. Она осторожно отодвинула пыльную штору и открыла окно. Вид сверху на переулок в свете уличного фонаря казался декорацией к довоенному кино.
Вторая комната оказалась спальней. Здесь стояла высокая железная кровать с панцирной сеткой и массивный платяной шкаф, пахнущий почему-то нафталином. На стене прямо перед кроватью осталось светлое пятно – след от висевшей тут когда-то картины или зеркала.
– Смотри, Сонь, – Вадим указал в угол комнаты.
Его чёрная лакированная крышка была покрыта толстым слоем пыли, но сам инструмент выглядел вполне себе благородно. Соня подошла, откинула клап и нерешительно коснулась клавиш. Раздался одинокий, чуть расстроенный аккорд. Звук эхом пронёсся по пустым помещениям, заставив девушку поморщиться.
– Вот это да, – тихо, почти с благоговейным трепетом, сказал Вадим, оглядываясь вокруг. – Здесь тебе, Соня, будет где развернуться.
Девушка обернулась и согласно кивнула. Квартира больше не пугала. Напротив, Соня чувствовала, как стены принимают её – будто они долго ждали новую хозяйку, способную вдохнуть жизнь в этот устаревший антураж.
– Ну что, новая хозяйка, – Вадим весело хмыкнул, нарушая воцарившуюся тишину. – Время – начало первого, а мне до дома ещё целый час добираться.
Он застегнул плащ и протянул ей ключи, которые всё это время продолжал держать в руке. Соня приняла их, и на мгновение их пальцы соприкоснулись.
– Ты как, одна тут справишься? – он внимательно посмотрел ей в глаза, не скрывая искреннего беспокойства.
– Справлюсь, – Соня улыбнулась, провожая его в прихожую. – Спасибо тебе. И за прогулку, и за то, что зашёл. Ты прав, здесь действительно время будто застыло… даже дышится как-то иначе.
Тяжёлая дверь захлопнулась с глухим стуком. Соня прислушалась: шаги Вадима на лестнице быстро затихали, а следом донёсся далёкий хлопок парадной.
Она осталась один на один с этой огромной, пахнущей нафталином тишиной. Девушка стояла неподвижно, не спеша гасить свет. Мысли о чемодане, оставшемся на Малой Бронной, казались сейчас чем-то бесконечно далёким и неважным – всё это подождёт до завтра.
В этот момент Элеонора Аркадьевна внутри неё, до этого тактично молчавшая, глубоко и властно вздохнула.
– Ну вот и всё, девочка, – прозвучал в сознании её низкий, бархатный голос, в котором теперь слышалось торжество. – Декорации сменились. Начинается настоящий спектакль. И запомни: в этих стенах примы не плачут в подушку. Они учат текст.
Глава 14
Поздний вечер укутал Спиридоньевский переулок густыми тенями, когда Соня наконец покинула свои новые владения. Сил почти не осталось, но мысль о чемодане, брошенном на Малой Бронной, заставила её двигаться вперёд. Переулки казались вымершими, и лишь у Садового кольца ей улыбнулась удача: мимо пролетала пустая жёлтая «Волга» с манящим зелёным огоньком. Соня вскинула руку, машина послушно притёрлась к бордюру, и девушка устало скользнула на заднее сиденье.
– На Малую Бронную, пожалуйста, – негромко попросила она, устраиваясь поудобнее.
За рулём сидел молодой таксист в кожаной полурасстёгнутой куртке. Он кивнул, дёрнул рычаг коробки передач, и машина мягко растворилась в ночной Москве. Сначала они ехали в молчании, нарушаемом лишь сухим, ритмичным щёлканьем счётчика, но вскоре Соня уловила перемену в поведении водителя. Таксист то и дело бросал на неё короткие, лихорадочные взгляды через зеркало заднего вида. Парень заметно робел: то крепче сжимал обод руля, то торопливо поправлял зеркало и сверял её профиль с неким образом в своей голове. Элеонора Аркадьевна внутри Сони лишь снисходительно хмыкнула – ей к этому шлейфу чужого внимания было явно не привыкать.
Наконец на очередном перекрёстке, когда загорелся красный свет, машина замерла, и в салоне повисла звенящая тишина. Водитель шумно выдохнул, решительно полез в бардачок и обернулся к пассажирке, сидящей на заднем сиденье.
– Простите, пожалуйста, за назойливость… – он протянул ей сложенный вдвое свежий номер журнала «Огонёк», ещё хранивший густой аромат типографской краски. – Я всю дорогу смотрю на вас и поверить не могу. Вы ведь та самая актриса, Софья Бравицкая? Верно?
Он благоговейно ткнул пальцем в фотографию на развороте. В тусклом сиянии салонного плафона Соня увидела свой крупный снимок с одной из репетиций «Бориса Годунова» – скорбный, величественный силуэт царевны Ирины. Под ним крупным шрифтом красовался заголовок: «Рождение новой примы на столичной сцене». Парень взирал на неё с искренним, почти суеверным восторгом.
– Скажите, это правда вы?
Соня взглянула на журнальную полосу. Известность настигла её внезапно – прямо здесь, на кожаном сиденье вечернего такси.
– Да, – ответила она мягко, но с достоинством. – Это я.
Парень за рулём на мгновение буквально онемел. Он переводил взгляд с фотографии в «Огоньке» на Соню, словно не веря, что в его обычной «Волге» посреди ночи едет настоящая театральная прима.
– Невероятно… – наконец прошептал он, и восторженное оцепенение сменилось суетливым ажиотажем. – Вы знаете, моя мама… она страстная театралка, ни одной премьеры не пропускает! Сегодня этот журнал уже до дыр зачитала. Вы не могли бы… прямо здесь, для неё? Её Марией Ивановной зовут.
Дрожащими от волнения пальцами он расправил разворот на рулевом колесе и протянул Соне синюю шариковую ручку. Девушка чуть подалась вперёд и на полях, прямо под своим триумфальным снимком, летящим почерком вывела:
«Марии Ивановне – с теплом и благодарностью от царевны Ирины».
Чуть ниже лёг её строгий, размашистый автограф: «Софья Бравицкая». В этот момент в её движениях не осталось и следа от прежней робости дебютантки. Эта изящная уверенность принадлежала не ей, а Элеоноре Аркадьевне, которая точно знала истинную цену первому автографу.
Когда машина мягко затормозила у знакомого дома на Малой Бронной, Соня открыла сумочку и достала новенькую, хрустящую трёхрублёвую купюру.
– Сдачи не надо, – улыбнулась она, протягивая деньги.
Но молодой таксист, едва взглянув на трешку, испуганно замахал руками и наотрез отказался брать плату.
– Что вы, товарищ Бравицкая! Ни за что! – парень буквально заставил её убрать купюру с таким видом, будто ему предлагали совершить святотатство. – Да мне за гордость было везти именно вас! Мама если узнает, что я с вас деньги взял, до конца дней не простит!
Соня не стала спорить. Настоящая прима умеет принимать чужое восхищение как должное – благородно и без лишней суеты.
– Благодарю вас за поездку, – мягко произнесла она и, чуть помедлив, добавила: – А не получится у вас подождать меня? Я только за чемоданом сбегаю. Пять минут всего. Как вас, кстати, зовут?
Водитель от такой благосклонности окончательно впал в ступор, но быстро опомнился.
– Серый… ну то есть Сергей, – сконфуженно пробормотал он, спешно поправляя форменную фуражку.
– Серёжа, – ласково улыбнулась Соня. – Я быстро. Туда и обратно.
– Конечно, конечно, – закивал он, будто китайский болванчик. – Обязательно дождусь! – уверил он пассажирку, глуша мотор «Волги».
Она выпорхнула из машины, и жёлтая «Волга» осталась преданно ждать у подъезда. «Последний рывок», – подумала Соня, мысленно отсчитывая ступени. Оставалось лишь забрать чемодан и окончательно переехать в новую обитель в Спиридоньевском переулке.
Девушка поднялась на знакомый второй этаж. Парадная старого дома встретила её привычной прохладой и полумраком, но теперь этот подъем казался лишь мимолётным антрактом между прошлым и будущим.
Она отперла дверь квартиры, которая ещё пару дней назад представлялась ей недосягаемой цитаделью московской интеллигенции. Теперь же, после триумфального прогона и нелёгкого, но судьбоносного разговора с худруком, заветная связка ключей лежала в её сумочке, даря пьянящее чувство победы. Соня смотрела на эти стены совсем иначе. Именно здесь её Лариса Огудалова обрела плоть и кровь, но пришло время менять декорации и двигаться дальше.
Её потрёпанный жизнью чемодан послушно стоял у двери в прихожей. Соня не стала зажигать верхний свет. В серебристых лучах уличных фонарей, пробивавшихся сквозь кружевной тюль, она в последний раз оглядела застывшую гостиную, мысленно поблагодарила гостеприимный дом и подхватила ношу за потёртую кожаную ручку.
Снизу доносилось тихое, мерное урчание мотора – молодой таксист снова завёл «Волгу», преданно дожидаясь своей знаменитой пассажирки.
Когда Соня толкнула массивную дверь подъезда и вышла на крыльцо, Сергей среагировал мгновенно. Он так торопливо выскочил из-за руля, что едва не споткнулся, но удержал равновесие и в два широких шага оказался рядом.
– Товарищ Бравицкая, ну что же вы сами-то⁈ – с укором, но исключительно благоговейно воскликнул он, бережно перехватывая у неё тяжёлую поклажу. – Позвольте мне.
Сергей понёс чемодан к машине с такой осторожностью, словно внутри находился хрупкий театральный реквизит, а не скромные пожитки начинающей актрисы. Щёлкнул замок багажника. Парень аккуратно устроил его внутри и с глухим стуком захлопнул крышку. После этого он почти побежал к передней пассажирской двери. Распахнул её перед Соней с такой галантностью, которой позавидовали бы кавалеры девятнадцатого века, и замер, придерживая дверцу за ручку.
– Прошу вас, Софья, – смущённо произнёс он, окончательно позабыв своё дворовое прозвище «Серый».
Соня одарила его той самой мягкой улыбкой, которой её научила Элеонора Аркадьевна.
– Спасибо, Серёжа, – тихо произнесла она, плавно опускаясь на сиденье.
Машина тронулась, унося восходящую приму обратно в Спиридоньевский переулок, навстречу её новой, совершенно незнакомой жизни.
Ночная Москва плыла за окнами автомобиля вереницей янтарных огней. На Садовом кольце было просторно, и стёкла машины слегка вибрировали от приятного, уверенного баса мотора. Атмосфера в салоне окончательно утратила официальность, превратившись в полуночную, доверительную беседу.
– Вы не подумайте, Софья, у нас в парке тоже своего театра хватает, – Сергей мягко крутанул руль, объезжая выбоину на асфальте. – Жизнь за рулём – она ведь вся как на ладони. За три года насмотрелся я всякого. Иногда садится к тебе человек – солидный, в заграничном плаще, в руках дипломат. Начинает по-хозяйски приказывать. А через два квартала его прорывает: жена ушла или с работы попёрли. И сидит этот большой начальник, чуть не плачет у меня на переднем сиденье. А ты везёшь его и работаешь кем-то вроде жилетки, в которую каждый не прочь поплакаться о своих неудачах. Слушаешь, киваешь.
Соня тоже слушала его, чуть наклонив голову к плечу, и улыбалась. В словах парня не было ни грамма фальши – только та самая житейская правда, которую советские драматурги порой так безуспешно пытались вымучить на бумаге.
– А у нас всё наоборот, Серёжа, – тихо отозвалась она, глядя, как свет встречных фар режет темноту салона. – Твои пассажиры маски снимают, а мы их на сцене надеваем. Только чтобы маска ожила, нужно вытащить наружу всё самое страшное и больное, что есть в тебе самой. Вот мы сегодня репетировали «Бесприданницу». Моя коллега Лиза играет Хариту Огудалову, мать Ларисы. Нам нужно было выстроить сцену так, чтобы зрителя тошнило от её жадности. И ведь получилось! Лиза к концу второго часа репетиции уже не видела во мне близкого человека – в ней проснулась такая хищная, пугающая грация… Она меня этой сценой буквально наизнанку вывернула.
– Это же сколько нервов надо иметь… – покачал Сергей головой, бросив на неё уважительный взгляд, стараясь не отвлекаться от дороги. – Я вот в такси который год. Работа нервная, спору нет. План сдай, за машиной следи, диспетчеры вечно лютуют. Да ещё и пассажиры «весёлые» попадаются – то пьяная компания с Арбата, то фарцовщики с дефицитным товаром, от которых милицией за версту пахнет. Глаз да глаз нужен. Но у нас всё гораздо проще: смену отпахал, ключи сдал – и ты свободен, голова чистая. А вы, получается, своих героинь даже домой с собой уносите?
– Уносим, – Соня невольно коснулась пальцами тяжёлой связки ключей в кармане. – Лариса Огудалова сейчас рядом со мной на заднем сиденье, – улыбнулась девушка. – И ещё долго не уйдёт. Скоро вот «Годунов», там мне играть царевну Ирину. Это семь-десять спектаклей в неделю, не считая утренних репетиций. Иногда кажется, что собственной жизни между этими ролями уже не остаётся.
– Зато вас люди любят, – искренне сказал Сергей, притормаживая у знакомого поворота в Спиридоньевском переулке. – Мама моя говорит, что театр – это единственное место, где всё по-настоящему. Где фальши нет. Вы уж держитесь там, Софья. Нам без вашего таланта ну никак нельзя.
Машина плавно остановилась у массивного подъезда. Разговор прервался на самой тёплой ноте, оставив после себя шлейф взаимного уважения двух совершенно разных людей, чьи дороги так странно пересеклись в майскую ночь.
– Я помогу, Софья Николаевна, даже не спорьте, – парень решительно заглушил мотор и первым выскочил из машины, не дав ей даже возразить.
Багажник «Волги» послушно щёлкнул, и таксист легко подхватил тяжёлый чемодан. Соня вышла на тротуар Спиридоньевского переулка, вдыхая прохладный ночной воздух, и ласково посмотрела на своего неожиданного рыцаря.
– Спасибо тебе, Серёжа, – тихо произнесла она, задерживая его у тяжёлой парадной двери. – Знаешь… Твоей маме, Марии Ивановне, привет огромный передавай от меня. И вот что: не надо ей караулить билеты в кассах. Я оставлю на её имя две контрамарки в дирекции на саму премьеру «Бесприданницы». Привези её, ладно?
У Сергея от такой новости даже чемодан в руке на мгновение полегчал. Глаза парня округлились от искренней, детской радости.
– Да вы что, Софья Николаевна!.. – он от волнения даже назвал её по отчеству, подсмотренному в журнале. – Да она же… она же с ума сойдёт от счастья! Настоящие контрамарки, от самой Бравицкой! Спасибо вам огромное, век не забуду!
– Вот и договорились, – Соня улыбнулась, и эта улыбка была по-королевски щедрой, в духе Элеоноры Аркадьевны, но в то же время очень тёплой, Сониной.
Они вошли в гулкий подъезд. Сергей бережно нёс чемодан по старым ступеням, стараясь не шуметь, а Соня шла рядом, чувствуя, как её окончательно покидают силы после этого сумасшедшего дня.
На пороге её новой квартиры парень аккуратно поставил багаж у дубовой двери, ещё раз горячо поблагодарил актрису и, сияя как новенький полтинник, почти полетел вниз по лестнице.
Соня повернула ключ в замке. Теперь она вернулась сюда навсегда.
Первое утро в новой квартире Сони началось не с будильника, а с солнца. Да-да, именно с солнца. Яркие лучи пробивали плотные портьеры, расчерчивая старый паркет золотыми полосами. Соня открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Высокие лепные потолки, незнакомый силуэт дубового буфета в углу и звенящая, благородная тишина в квартире, несмотря на то что это центр Москвы. Она потянулась, чувствуя удивительную лёгкость. Внутри было тихо – Элеонора Аркадьевна словно давала девочке возможность поспать подольше, бережно охраняя её покой.
Накинув старенький халатик прямо на сорочку, Соня босиком прошла на кухню. У плиты ждал своего часа эмалированный чайник со свистком – казалось бы привычная деталь, сразу принёсшая в пустую квартиру ощущение уюта. Девушка наполнила его водой и поставила на огонь. Настоящий цейлонский чай, оставшийся, видимо, от прежних жильцов, она отыскала в жестяной банке на полке буфета – пах он заграницей и праздником. За неимением другой посуды Соня бросила заварку в тот самый одинокий хрустальный фужер и, пока закипала вода, подошла к окну, чтобы распахнуть створки.
Спиридоньевский внизу умывался майским светом. Дворники лениво мели асфальт, а из булочной на углу тянуло ароматом свежей выпечки. На часах было около полудня. Девушка, наскоро разобрав чемодан и переодевшись в простое хлопковое платье, решила выйти за продуктами.
Стоило ей притворить тяжёлую дубовую дверь квартиры и повернуться к лестнице, как снизу послышался уверенный стук каблуков и шелест шёлкового платья.
На лестничную площадку поднималась женщина почтенных лет. Её седые волосы были уложены в безупречную высокую бабетту, на плечах покоилась нарядная кружевная шаль, а в руке покачивалась плетеная авоська с молоком в треугольном пакете и батоном хлеба. Увидев Соню, старуха остановилась. В глазах, обрамлённых сеточкой морщин, вспыхнул острый, оценивающий интерес. Она опустила взгляд на ключи в Сониной руке, затем снова посмотрела девушке в лицо.
– Ба… – протянула она глубоким, по-актёрски поставленным контральто, от которого по подъезду пошло эхо. – Так это вы, значит, Бравицкая? Та самая Огудалова? Говорят, Михаил Иванович вчера на худсовете битый час о вас распространялся?
Соня невольно выпрямила спину. В этот момент она ощутила, как внутри едва заметно шевельнулась Элеонора Аркадьевна, заставляя привычно вскинуть подбородок.
– Здравствуйте. Да, я Софья, – мягко, но с достоинством ответила девушка. – А вы, простите…
– Клавдия Георгиевна, ваша коллега, – с легким пафосом отозвалась старушка. – Правда, бывшая. Сейчас на заслуженном отдыхе, живу этажом выше. Ну, значит, здравствуйте, деточка, здравствуйте.
Она сделала шаг ближе, бесцеремонно разглядывая новую соседку, и хмыкнула:
– Михаил Иванович старый дурак, конечно, но чутьё у него на породу всегда было собачье. Вчера вся театральная Москва на ушах стояла после рассказов о вашем прогоне. Злые языки болтают, будто вы там с Егоровой такую баню устроили, что у министерских чинуш блокноты из рук попадали! – Клавдия Георгиевна заливисто рассмеялась, и этот раскатистый смех заполнил весь лестничный пролёт.
Старуха театрально вздохнула и поправила шаль.
– Ну что ж, добро пожаловать в наш серпентарий, милая. Стены здесь толстые, кирпичные, ещё дореволюционной кладки, – она подняла указательный палец, явно намекая, что этот дом – не безликая панельная многоэтажка. – Но учтите: стены-то молчат, а вот уши у нашего брата-актёра – дай бог каждому. Завтра вся труппа будет знать, во сколько вы встаёте и какой чай пьёте. Так что держите марку, Сонечка. Такие, как мы, спину не гнут.
Она царственным жестом кивнула на прощание и двинулась к себе, оставляя Соню в лёгком оцепенении. Девушка посмотрела ей вслед, а затем перевела взгляд на ключи. Предупреждение Клавдии Георгиевны в точности перекликалось со словами худрука.
Выйдя из прохладного подъезда, Соня зажмурилась от яркого майского солнца. Спиридоньевский переулок жил своей привычной, размеренной жизнью: где-то во дворах просигналил редкий для этого времени «Жигулёнок», а воздух был таким чистым и тёплым, что казался осязаемым.
Девушка шла не торопясь, наслаждаясь внезапно обретённой свободой. На ней было самое простое хлопковое платье, а волосы она наспех перевязала лентой – ей хотелось побыть обычной московской девчонкой, а не знаменитой примой, за которой по пятам ходят поклонники. Аромат тёплого хлеба привёл её к угловой булочной. Соня толкнула деревянную дверь и окунулась в душный, блаженный запах ванили, дрожжевого теста и свежего подового хлеба.
На деревянных наклонных полках ровными рядами лежали нарезные батоны, сайки и круглые буханки «Бородинского». Рядом на шнурках висели специальные двузубые вилки, которыми покупатели привычно проверяли выпечку на мягкость.
Очередь к кассе была небольшой – человек пять: пожилой мужчина в вельветовом пиджаке, женщина с коляской и две студентки в модных чехословацких босоножках. Соня спокойно встала в хвост, разглядывая ценники: «Батон нарезной – 13 копеек», «Булочка калорийная – 9 копеек».
В этот момент одна из студенток, державшая под мышкой свёрнутый трубкой свежий номер «Огонька», случайно обернулась. Она мазнула равнодушным взглядом по скромному наряду Сони, но вдруг замерла. Её глаза округлились. Девушка судорожно толкнула подругу локтем в бок и что-то быстро зашептала ей на ухо, кивая в сторону Сони. Та тут же развернулась, и теперь обе они, позабыв обо всём и наплевав на приличия, принялись открыто разглядывать Софью.
Соня почувствовала, как по щекам разливается непривычный румянец. Ей очень захотелось стать невидимой, но спрятаться в тесном помещении было негде.
– Простите… – робко выдохнула первая студентка, делая полшага назад и разворачивая «Огонёк». – Девушка, извините, пожалуйста… Но это ведь вы? Царевна Ирина? Мы вчера с курсом были на генеральном прогоне в Малом…
– Нас педагоги заставили смотреть и учиться, как надо жить на сцене, – подхватила вторая, от смущения не зная, куда деть руки. – Вы… вы просто потрясающая!
Вся очередь мгновенно затихла. Мужчина в пиджаке опустил газету, а строгая продавщица в накрахмаленном белом колпаке застыла с металлическими щипцами в руке. По залу пронёсся тихий, благоговейный шепоток: «Актриса… Из журнала…»
Для Советского Союза появление на развороте главного иллюстрированного издания страны приравнивалось к официальному признанию. Хотела того Соня или нет, но её лицо теперь принадлежало не только ей.
Из подсобки вышла сама заведующая булочной – полная, импозантная женщина в нарядном фартуке. Она смерила Соню уважительным взглядом и лично протянула ей самый пышный, ещё дышащий жаром нарезной батон, завёрнутый в серую обёрточную бумагу.
– Возьмите, товарищ Бравицкая. Без очереди, – громко произнесла заведующая, чтобы её все услышали. На лице женщины отразилась гордость за то, что в её магазин заглянула знаменитая покупательница. – Рады видеть вас в нашем магазине. Мы теперь всей булочной обязательно на ваш спектакль пойдём! – заведующая заливисто рассмеялась и обернулась к подчиненным: – Так ведь, девочки?
Соня приняла тёплый свёрток. Внутри неё Элеонора Аркадьевна победно улыбнулась, заставляя девушку привычно, с королевским изяществом наклонить голову.
– Спасибо вам большое, – тихо, но отчётливо произнесла Соня, глядя на притихших людей. – Мне очень приятно, но я бы не хотела привлекать к себе лишнее внимание.
– Так, девочки! – командным тоном оборвала затянувшуюся паузу заведующая. – За работу! План сам себя не сделает.
Подмигнув Соне на прощание, она скрылась в подсобке, на ходу раздавая указания подчиненным.
Соня расплатилась, аккуратно положила хлеб в сумку и вышла на улицу под прицелом восхищённых взглядов. Переулок встретил её прежним майским шумом, но девушка понимала: маску обычной девчонки ей теперь вряд ли удастся надеть снова. Пора было возвращаться домой, собираться и ехать в театр. Ведь репетиции никто не отменял.
