Текст книги "Еще один шанс (СИ)"
Автор книги: Роман Фабров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Соня от такого неожиданного предложения соседки слегка смутилась, а строгий голос Элеоноры Аркадьевны на этот раз не удержался и, одобрительно хмыкнув, строго сказал: «Надо же, старая театральная гвардия, а мыслит как заправский снабженец. Но в одном она права, Софья: от такой помощи в наше время отказываться – глупость несусветная. Запомни это».
Ариадна Николаевна изящно промокнула губы уголком салфетки, поднялась со стула и расправила складки своего домашнего кардигана.
– Ну ладно, деточка, загостилась я у вас, – мягко произнесла она, ласково глядя на Соню. – Вам, должно быть, уже пора собираться в театр, да и у меня полно домашних дел. Пирожки, кстати, кушайте обязательно – вам сейчас силы ой как нужны!
Соня тоже поднялась, провожая гостью в прихожую. На душе у неё разливалась удивительная теплота, а утренняя хандра исчезла без следа.
– Спасибо вам огромное, Ариадна Николаевна. За всё, – искренне поблагодарила девушка, помогая пожилой актрисе открыть входную дверь.
– Пустяки, Сонечка, мы же коллеги, – Покровская перешагнула порог и на секунду задержалась на лестничной площадке. Она обернулась и с театральным воодушевлением добавила: – Желаю вам лёгкой сцены и полного взаимопонимания с режиссёром. И вот ещё что: послезавтра я обязательно буду сидеть в зале на вашей премьере. Ни пуха ни пера, дорогая!
– К чёрту, – с улыбкой отозвалась Соня.
Дверь бесшумно закрылась. В пустой квартире всё так же витал аромат домашней выпечки, а за окном монотонно шёл весенний московский дождь.
А в это же самое время на другом конце Москвы, в одном из таксомоторных парков, жизнь била ключом, несмотря на занудный дождь. Для Сергея рабочий день начался ещё час назад. Получив в окошке чистый бланк путевого листа, он первым делом отстоял очередь в предрейсовый медпункт, где строгая докторша молча измерила ему давление, заставила дунуть в стеклянную трубку на алкоголь и, не найдя изъянов, шлёпнула первый штамп: «Допущен».
После этого Сергей поспешил в крытый гаражный бокс, где пахло бензином и свежепролитым маслом. Там его уже нетерпеливо поджидал заспанный напарник, недавно вернувшийся с ночной смены. Они перекурили, обсудили стук в левом амортизаторе, после чего Сергей протёр лобовое стекло, проверил уровень тосола и предъявил «Волгу» механику. Тот придирчиво проверил тормоза, щёлкнул рычагом таксометра, оставил в бланке свою размашистую подпись и направил водителя обратно в сторону диспетчерской.
И вот теперь Сергей стоял у застеклённого окошка, нервно поглядывая на настенные часы. До времени выезда оставалось всего минут пятнадцать, а Клавдия Ивановна не спешила подтверждать путёвку. За стеклом, утопая в бумагах, восседала эта суровая женщина – гроза всех нарушителей. Нацепив на нос очки в толстой оправе, она придирчиво изучала вчерашний отчёт Сергея, переводя суровый взгляд то на записанные показания таксометра, то на самого водителя, то на цифры со спидометра.
– Так, Сергей… – проговорила Клавдия Ивановна, поправляя нарукавники. – Вчерашнюю выручку ты сдал копейка в копейку, план закрыл – это хорошо. Но объясни-ка мне, дорогой мой, почему у тебя в путёвке зафиксирован такой огромный холостой пробег? Кого это ты бесплатно катал, а?
Сергей лишь добродушно улыбнулся, опершись локтем о деревянную стойку. Накажет его Клавдия Ивановна прямо сейчас лишением премии или строгим выговором от руководства парка?
– Да ладно вам, Клавдия Ивановна, – весело подмигнул он диспетчерше. – Родственников подвозил. Сами же знаете – это святое!
– Родственников он подвозил… – насупилась женщина и шутливо погрозила ему пальцем. – Знаю я ваших «родственников» в капроновых чулках! Ты, Серёжа, конечно, всегда на хорошем счету: исполнительный, непьющий, ласточку свою в идеальном порядке содержишь, да и выручку регулярно сдаёшь. Но порядок есть порядок, его соблюдать надо – сам понимаешь.
Она поставила штамп «Выезд разрешён» в бланк путевого листа и протянула его Сергею.
– Ладно, вот, держи путёвку. И смотри у меня: сегодня чтоб без лишних холостых километров! Погода вон какая – в такой ливень клиенты сами к тебе липнуть будут. Выполняй план, как положено.
– Понял, Клавдия Ивановна, всё будет в порядке! – Сергей козырнул, подхватил путевой лист и, насвистывая под нос весёлый мотивчик, направился к выходу в крытый гаражный бокс, где его ждала чисто вымытая «Волга».
По дороге он быстро глянул на доску с расписанием: сегодня ему выпало работать «от бордюра», а значит, придётся самому искать пассажиров на улицах, без помощи радиосвязи. Но это его не смутило. Он мысленно прикинул маршруты – возле вокзала и универмага в дождь всегда много народу. А главное, впереди был целый день, и если повезёт с маршрутом, то он даже сможет заглянуть к Соне на минутку.
Глава 20
За кулисами театра с самого утра – часа за три до начала премьеры – воздух, казалось, уже был пропитан электричеством. В полумраке карманов сцены пахло канифолью, краской от свежевыставленных декораций, лаком для волос и пудрой. Рабочие сцены с глухим стуком перетаскивали бутафорские кресла для кофейной Огудаловой, время от времени перебрасываясь короткими, резкими фразами. Реквизиторы лихорадочно проверяли, на месте ли дуэльные пистолеты и бокалы.
Соня стояла у зеркала в боковом проходе, бережно поправляя воздушные кружева на рукаве белого платья Ларисы Дмитриевны. Сердце колотилось, да и руки слегка подрагивали. Вглядываясь в своё отражение сквозь яркие лампы гримёрного столика, она мысленно воспроизводила предстоящий спектакль, кадр за кадром. Тяжёлое предчувствие чего‑то огромного и необратимого сжимало грудь, словно невидимая рука.
«Господи, только бы не забыть слова в финальном монологе, – испуганно подумала Соня, восстанавливая в памяти тончайшие мизансцены второго акта. – Только бы точно поймать тот звенящий, трагический надрыв, когда Лариса понимает, что её предали абсолютно все. Что она для них – просто дорогая вещь, красивая игрушка».
От мысли, что в зале, среди сотен незнакомых глаз, будут Сергей и Мария Ивановна, по спине пробежала лёгкая дрожь, будто кто‑то невесомо провёл ледяным пальцем. Ей было невероятно важно сыграть эту роль без единой фальшивой интонации – не ради каких‑то преференций, а ради них.
– Бравицкая, ради бога, не дёргайся, я же тебе сейчас стрелку на левом глазу прямо до уха проведу! – ворчала тётя Люся, седовласая гримёрша, беря в руки пуховку с рисовой пудрой.
– Извините, тёть Люсь, нервы, – шепнула Соня.
А внутри неё Элеонора Аркадьевна уже настраивала свой незримый камертон, безмолвно чеканя: «Спокойно, Софья. Никакой жалости к себе на сцене. Не смей играть банальные женские слёзы – Островский писал не об этом. Твоя Лариса должна умереть с гордо поднятой головой, как истинная аристократка, вырвавшаяся из грязного купеческого торга. Держи спину прямо, руки свободны. Ты – породистая птица в этой клетке».
Соня мысленно приняла этот жёсткий, но спасительный совет, ощутив, как внутри расправляются невидимые крылья.
Мимо стремительно промчался Паратов – статный, холёный актёр в белоснежном кителе, на ходу застёгивая портупею.
– Сонечка, умоляю вас: в третьем акте на романсе не форсируйте звук! Помните, я в этот момент ухожу в глубь сцены, поймайте мою интонацию, – бросил он на ходу и скрылся в соседней гримёрке.
– Постараюсь, Володя, – отозвалась она, чувствуя, как паника медленно уступает место холодному творческому азарту.
Вдруг по коридору пронёсся зычный, испуганный голос администратора Олега:
– Товарищи актёры! Всем срочно собраться в одиннадцатой гримёрной! Михаил Иванович идёт! Быстрее, товарищи!
Труппа мгновенно зашевелилась и высыпала из своих комнат, словно муравьи из потревоженного муравейника. Актёры в тяжёлых кринолинах, сюртуках и купеческих поддёвках поспешно потянулись в просторное помещение. Хоть эта гримёрная и называлась большой, в ней сразу стало тесно: повсюду шуршали шёлковые юбки, шелестели сюртуки, а взволнованный шёпот заполнял пространство.
Соня встала чуть сбоку, прислонившись к стене. Дверь распахнулась, и вошёл художественный руководитель – Михаил Иванович. Он небрежно скинул на стул свой промокший под дождём плащ, оставшись в строгом тёмном костюме с орденской планкой на лацкане. За его спиной, точно преданная тень, маячил Олег, нервно прижимая руки к груди.
Худрук обвёл притихшую труппу долгим взглядом. В помещении моментально воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном бьют по стеклу капли весеннего дождя.
Он выдержал долгую, многозначительную паузу, опустил руки в карманы брюк и заговорил – тихо, но его глубокий, бархатный баритон разлился по комнате, достигая каждого уголка не такого уж большого помещения.
– Ну что, господа… – он понимающе усмехнулся, используя это старомодное, чисто театральное обращение. – Вижу, вас мандраж пробирает? У Кнурова вон борода дрожит, – заметил он, – а Карандышев очки никак на носу не удержит. И это вполне нормально. Тот, кто перед премьерой не волнуется, – тот обычный ремесленник, а не художник.
Он сделал два шага вперёд, и его голос обрёл ту самую пламенную, звенящую силу, от которой у каждого из присутствующих здесь по спине побежали мурашки.
– Сегодня в зале будет сидеть много уважаемых людей. В первых рядах, как обычно, расположится весь партийный актив. Но я хочу, чтобы сегодня вы забыли про них! Запомните: сегодня вы выйдете на сцену не сдавать отчёт. Сегодня вы выходите к людям. Да, именно так.
Михаил Иванович резко вынул руку из кармана и властно указал пальцем в сторону сцены.
– Там, в зале, сегодня будет сидеть московская публика. Простые рабочие, инженеры, учителя, водители такси, которые отдали свои кровные деньги, чтобы прийти к нам в этот дождливый вечер. Они придут за эмоциями. Они хотят увидеть, как разрывается в клочья живая человеческая душа, как она бьётся, сопротивляется, не сдаётся! Островский создал не бытовую драму про волжское купечество – он создал трагедию о чистоте, которую этот циничный мир капитализма пытается купить за золото!
Худрук повернулся и посмотрел прямо в глаза Сони. Его взгляд смягчился, но в глубине зрачков по‑прежнему горела строгая требовательность.
– Сонечка… Именно на тебя сегодня придет смотреть вся театральная Москва. Твоя героиня – это раненая чайка. Не вздумай играть сегодня обычную несчастную девицу. Сыграй женщину, которая предпочла гибель пошлости и фальши. Выдай им сегодня такую глубину боли, чтобы зал замер, затаив дыхание, а потом – разрыдался!
И запомните товарищи, ещё раз повторяю для всех: мы – классический театр. За нашими спинами не кто‑нибудь, а – Щепкин, Станиславский, Ермолова! Покажите им всем, какая кровь течёт в наших жилах!
Михаил Иванович резко выдохнул, его лицо разрумянилось от ораторского воодушевления. Он хлопнул в ладоши – звук раскатился по комнате, словно удар колокола:
– А ну ка, расправили плечи! Собрались! Кнуров, держи фасон, ты же миллионщик! Карандышев – выдай на сцене обиду маленького человечка! Софья…! – он махнул рукой, поняв, что ей точно ничего пояснять не нужно. – Ну, ни пуха ни пера вам, мои дорогие!
– К чёрту! – единым, мощным выдохом отозвалась вся гримёрная.
Михаил Иванович коротко, по‑отцовски кивнул всем, подхватил свой плащ и вышел. Труппа, охваченная вдохновением, с горящими глазами, устремилась из гримёрной – готовиться к представлению.
Как и все, Соня поспешила к себе в гримёрку, чтобы в оставшиеся минуты побыть в тишине и собраться с мыслями. Но не успела она даже присесть в кресло, как дверь без стука распахнулась.
В комнату влетела Лиза Егорова – исполнительница роли Хариты Игнатьевны, сценической матери Сони. Лиза была уже в полной «боевой готовности»: пышное платье героини, богато украшенное кружевами, шуршало при каждом шаге, в ушах поблёскивали бутафорские серьги, а глаза горели лихорадочным блеском. Она заговорщицки посмотрела на Соню.
– Представляешь, подруга, – начала она, едва сдерживая возбуждение, – помнишь Верку из живописно‑декорационного цеха? Ну, ту, которая бутафорию красит? Так вот, её буквально полчаса назад, прямо перед речью Михаила Ивановича, застали с нашим Володей! Они там стояли и целовались… – Лиза на мгновение умолкла и прижала ладонь ко рту, словно не в силах поверить в случившееся. – А у него, между прочим, жена в Минкульте работает! Какой скандал разразится, если до худрука дойдёт! Наш старик интриг в труппе на дух не переносит. Что теперь будет? Её же мигом из комсомола исключат!
Соня невольно поморщилась, представив напыщенного Володю, который играл Паратова – с его вечной снисходительной улыбкой и нарочито важным видом – в объятиях той самой Верки.
– А ещё до меня дошли слухи, – Лиза понизила голос, словно раскрывая государственную тайну, и двинулась чуть ближе к Соне, шурша тяжёлыми кружевами платья, – двое рабочих сцены не поедут с нами на гастроли! Завпост в ярости, кричит: у нас ведь декорации сложные, а монтировать некому! Поговаривают, один из монтировщиков снова сорвался и ушёл в запой – его в прошлую пятницу застали в невменяемом состоянии. А у второго жена на сносях, вот‑вот родить должна, и тот наотрез отказался куда‑то ехать. Вот Михаилу Ивановичу лично пришлось вычеркнуть их из списков. Ох, чую, хлопот нам прибавится на гастролях с разгрузкой!
Соня удивлённо покачала головой, удивляясь, как её партнёрша по сцене успевает собирать все последние сплетни театра с такой скоростью. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны ехидно заметил: «Какая поразительная осведомлённость о жизни технического персонала у неё».
– Да уж, вот это новости… – задумчиво протянула Соня. – Главное, чтобы к вечеру все декорации были на своих местах.
– Да плевать на эти декорации, ты, Сонечка, слушай лучше дальше, – отмахнулась Лиза, поправляя бутафорскую серьгу. – Ведь это же ещё не всё! Представляешь, тут выяснилось…
Она не успела договорить, как без всякого стука вошла строгая тётя Люся. Гримёрша, отдавшая театру без малого тридцать лет, держала в руках палитру. Водрузив на нос массивные очки, она окинула Лизу и Соню взглядом, в котором читался многолетний опыт, и недовольно поджала губы.
– Так, Егорова, марш отсюда! – властно, но без злобы скомандовала она, мягко отстраняя девушку от стола. – Расселась тут и мешаешь работать! Человеку через час на сцену выходить, а ты ей голову забиваешь разными глупостями! Соне настраиваться надо, в образ входить, а не твои сплетни слушать. Давай‑ка пошевеливайся, пошевеливайся! Я через десять минут зайду – будем румяна накладывать, а то выглядишь будто привиденье, честное слово!
Лиза шутливо вскинула руки и, шурша пышными юбками, лукаво подмигнула Соне:
– Всё, всё, ухожу! Не сердитесь.
Дверь за ней тихо закрылась, и в гримёрной воцарилась особая тишина – лишь гудел яркий люминесцентный светильник, да изредка доносился отдалённый гомон закулисья.
Тётя Люся подошла, бережно приподняла подбородок Сони и принялась точными, выверенными движениями накладывать последние штрихи.
– Не слушай ты её, деточка, – уже совершенно другим, более мягким голосом произнесла гримёрша, припудривая ей лоб. – Такие, как Егорова, в театре были и будут – треплют своим языком почём зря. Ты лучше слушай своё сердце. Оно не ошибается никогда – я-то точно знаю.
А где‑то на окраине Москвы, в одном из спальных районов, приготовления к походу в театр начались ещё в середине дня. Для Марии Ивановны посещение столь громкой премьеры в партере Малого театра было почти что событием государственной важности.
В маленькой двухкомнатной квартире с самого обеда царила предпраздничная суматоха: из спальни мамы то и дело раздавались шорох вешалок, вздохи и шуршание тяжёлых тканей. Сергей, уже гладко выбритый и в отглаженной белой рубашке, стоял на кухне у окна и курил, задумчиво глядя на струи дождя.
– Серёженька, ну‑ка иди скорее, посмотри! – наконец раздался её взволнованный голос.
Он потушил сигарету и вошёл к ней в комнату. Мария Ивановна стояла перед зеркалом трюмо в том самом синем крепдешиновом платье с люрексом – в прошлый раз подруги долго обсуждали его в театральных кулуарах. Синяя ткань мягко переливалась в свете лампы, а аккуратные седые кудри были уложены в строгую причёску.
– Ну как? – она слегка всплеснула руками, робко заглядывая сыну в глаза. – Не слишком вызывающе? Всё‑таки партер, лучшие места! Там наверняка будет вся профессура, министерские, да критики столичные… А вдруг я встречу мою старую знакомую, Анну Петровну? Она ведь тоже страстная любительница театра – не простит мне ни малейшей оплошности. Мы с тобой, сынок, должны произвести самое благоприятное впечатление!
– Мамуль, ты у меня настоящая королева, – искренне улыбнулся Сергей, подходя ближе и бережно обнимая её за плечи. – Куда там этой Анне Петровне.
– Ох, знаю ведь, что врёшь, но приятно, – щёки Марии Ивановны порозовели, однако она немного успокоилась. Женщина повернулась к туалетному столику и взяла в руки заветный гранёный флакончик.
– Итак, теперь парфюм. Как думаешь, «Красная Москва» или рижская «Камея»? «Красная Москва» – это, конечно, классика, благородно, но «Камея» сейчас в таком дефиците, она тоньше, шлейф у неё такой… театральный. Пожалуй, выберу Ригу. В партере душные ароматы – это дурной тон, Серёженька. Запомни это.
Она сделала несколько аккуратных пшиков на запястья и за ушами, и по комнате разлился тонкий, чуть терпкий аромат весенних трав – словно в воздухе повисло ожидание чего-то волшебного.
– А теперь займёмся тобой, – Мария Ивановна строго окинула сына взглядом человека, не понаслышке знакомого с театральными традициями. – Костюм тёмный приготовил? Брюки со стрелками отутюжены, надеюсь? Гуталин на туфлях уже высох? Помни: театр начинается с вешалки, а мужчина в театре – с обуви.
Она подошла к нему, поправляя воротничок его рубашки, и заговорила спокойным голосом, словно давая важное жизненное наставление:
– В антракте, когда выйдем в фойе, держись уверенно. Плечи расправь, веди меня под руку степенно, не торопись. Свою шофёрскую привычку широко шагать оставь за дверями театра. Там, сынок, публика особенная – каждый твой жест непременно будут оценивать. Если встретим кого из моих знакомых, отвечай спокойно, вежливо. Пусть знают, какого сына я воспитала. И… про Соню. Если удастся встретиться, на людях никаких фамильярностей. Она сегодня для всех – Софья Николаевна Бравицкая, ведущая актриса, прима, понимаешь, о чём я? А мы – её преданные зрители. Всё ясно?
– Понял, мамуль, всё сделаю, как надо, – серьёзно кивнул Сергей, тронутый её заботой.
– Ну вот и ладно.
Ровно в шесть они уже стояли в прихожей – нарядные, полностью готовые и заметно взволнованные. Сергей бережно завернул в плотную бумагу роскошный букет белоснежных калл – ему пришлось обойти три рынка, прежде чем он нашёл эти цветы, – а Мария Ивановна в последний момент поправила перед зеркалом шёлковую косынку, слегка пригладив её пальцами. Они переглянулись. Пора было выходить.
Такси плавно тронулось с места, слегка покачиваясь на мелких неровностях дороги и шурша шинами по залитому лужами асфальту. Сергей ещё вчера договорился со своим приятелем из таксопарка, чтобы тот отвёз их с мамой в театр на своей «ласточке». И вот сегодня ровно в шесть вечера, минута в минуту, его машина уже стояла у самого подъезда.
В салоне пахло безупречной чистотой и мятной свежестью советского освежителя. Славка, приятель Сергея, уверенно вёл машину, время от времени бросая лукавые взгляды в зеркало заднего вида на напряжённого друга. Сергей сидел на заднем сиденье неестественно прямо, боясь помять брюки, и бережно, словно хрупкую драгоценность, прижимал к груди букет, завёрнутый в плотную бумагу.
– Нет, ты только посмотри на него! – наконец не выдержал Славка, весело усмехаясь в усы. – Серёга, если ещё на пару сантиметров спину выпрямишь, головой в потолок упрёшься! Обычно он ходит в шофёрской куртке, руки в мазуте, а тут прямо граф! – рассмеялся приятель.
Мария Ивановна, сидевшая рядом с сыном, строго посмотрела на водителя:
– Слава, пожалуйста, не сбивай Серёжу с настроя. Мы не на рынок едем, а в Малый театр. Там публика соответствующая. Пусть учится держаться в интеллигентном обществе.
– Да я же шутя, – беззлобно рассмеялся Славка, плавно обходя плетущийся в правом ряду «Москвич». – Просто нашего Серёгу в таком виде не узнать. Ты, Серый, букет-то покрепче держи. А то на Неглинной сейчас такие лужи – растрясёшь свой гербарий.
– Ты на дорогу лучше смотри, балабол, – добродушно парировал Сергей на шутку приятеля. Весёлая болтовня друга отлично разряжала скопившееся внутри волнение.
– Смотрю, «ласточка» твоя сегодня бежит как надо. Не зря вчера амортизаторы поменял.
– Это да! – согласился таксист. – Что не сделаешь для друга – почти до ночи возился с ней, проверял каждую мелочь. – Славка хвастливо щёлкнул пальцем по ободу руля.
За окнами машины шумела вечерняя Москва, расплываясь в дождевых каплях. Зажигались первые фонари, а редкие прохожие под зонтами куда-то спешили по своим делам.
Машина Славки, подняв каскад брызг, уверенно свернула с Театральной площади в Щепкинский проезд и затормозила у скромной дубовой двери служебного входа Малого театра.
– Подожди минутку, Слав, не глуши, – попросил Сергей.
Оставив сына в салоне, Мария Ивановна быстро вышла наружу и скрылась за дверью. За застеклённым окошком вахты сидел пожилой усатый дежурный. Стоило женщине назвать себя, как мужчина почтительно кивнул:
– Да-да, мне уже сообщили, Мария Ивановна. Софья Николаевна Бравицкая лично для вас оставила, – и протянул ей два театральных билета.
Женщина бережно приняла их и спрятала в сумочку, а затем поспешила обратно к машине.
Славка лихо крутанул руль, переключил передачу, и «Волга», сделав небольшой круг по залитым дождём переулкам, снова торжественно выкатилась на Театральную площадь – прямо к главному входу.
Здесь царило настоящее столпотворение. Десятки промокших людей под зонтами выстроились в живой коридор. Они вглядывались в лица счастливчиков и наперебой выкрикивали:
– Граждане! Товарищи! У кого есть лишний билетик?
Сергей первым вышел под мелкий моросящий дождь, обошёл борт машины и предупредительно открыл маме дверь. Он подтянул строгие манжеты рубашки, галантно протянул руку и предложил Марии Ивановне взять его под локоть. Она, бережно придерживая подол синего крепдешинового платья, оперлась на сильное плечо сына.
Под завистливые вздохи толпы они с достоинством переступили порог, попадая в роскошное, залитое светом хрустальных люстр главное фойе театра. Паркет, натёртый до зеркального блеска, отражал парадные наряды столичной театральной публики.
