Текст книги "Еще один шанс (СИ)"
Автор книги: Роман Фабров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Соня слушала, опершись на стойку. На её лице не дрогнул ни один мускул. Когда Вадим дошёл до фразы: «…она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр – это рутина, предрассудок», – Соня резко выставила руку ладонью вперёд.
– Стоп. Довольно.
В буфете стало слышно, как гудит старый холодильник «ЗиЛ». Вадим замер с открытым ртом.
– Это не Треплев, – Соня медленно подошла к ним. – Это обиженный мальчик, которому не купили леденец. Вы играете претензию, Вадим, а должны играть манифест. Треплев ненавидит рутину не потому, что он капризен, а потому, что она его душит! Вы же сейчас просто… жалуетесь. Вы не бунтарь, вы – проситель.
– Но я же… я старался тише, как вы говорили! – вспыхнул Вадим.
– Тишина должна быть наполненной, а не пустой, – Соня полоснула его взглядом. – Вы сейчас возили тряпкой по столу. Вспомните это ощущение: сопротивление поверхности, липкость, грязь, которую нужно содрать. Вот так Треплев хочет содрать старую кожу с театра. А вы произносите «рутина» так, будто это сорт повидла. Начните с фразы «современный театр», но представьте, что этот театр – вот этот липкий стол, который вы только что ненавидели.
Вадим сглотнул. Он посмотрел на свои руки, потом на стол – и вдруг его лицо странно заострилось.
– Ну же, – подхлестнула его Соня. – Попробуйте быть мужчиной, а не актёром.
Вадим замер. Он посмотрел на свои ладони, всё ещё красные от едкого мыла и холодной воды, потом перевёл взгляд на мокрый след от тряпки на столе. В его глазах что-то переключилось: ушло желание нравиться, исчезла картинная поза.
– Ну же, – негромко, почти вкрадчиво подтолкнула его Соня. – Театр – это гниль. Это рутина. Это то, что мешает вам дышать. Начните.
Вадим глубоко вдохнул, и на этот раз плечи его не поднялись в пафосном жесте, а, наоборот, тяжело опали. Он просто сжал край стола так, что побелели костяшки пальцев.
– Современный театр… – начал он, и голос его прозвучал неожиданно низко, с хрипотцой настоящего, несыгранного отчаяния. – Это рутина. Предрассудок.
Он сделал паузу, и в этой тишине больше не было пустоты. Казалось, воздух в буфете загустел. Виктор Костолевский непроизвольно подался вперёд, забыв про свои очки.
– Когда поднимается занавес, – продолжал Вадим, глядя прямо перед собой, словно видел там не пыльные шторы, а бесконечную ложь, – и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства, изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки…
Последнее слово он почти выплюнул. В нём была та самая «брезгливость к миру», о которой говорила Соня. Это был манифест человека, которому тесно в собственной коже.
Когда он закончил, в буфете воцарилась тишина, нарушаемая только дребезжанием старого холодильника. Девушки-актрисы сидели на подоконнике не шевелясь, потрясённые тем, как их самовлюблённый красавец Вадик вдруг превратился в изломанного, живого Треплева.
Соня медленно выдохнула. Элеонора Аркадьевна внутри неё скупо, почти незаметно кивнула.
– Вот теперь… – Соня сделала паузу, смакуя момент. – Теперь в этом появилось мясо. Нерв. Вы не играли, Вадим. Вы существовали.
Вадим медленно отпустил край стола. Он выглядел так, будто только что разгрузил почтовый вагон – выжатый, бледный, но со странным, лихорадочным блеском в глазах.
– Я… я никогда так не чувствовал этого текста, – прохрипел он, вытирая лоб рукавом. – Словно я его не читал, а… содрал с себя.
– Это и есть профессия, – Соня вернулась к стойке и взяла поднос, снова становясь обычной буфетчицей. – На сегодня всё. Идите. Мне нужно работать.
Когда последний из четвёрки скрылся за тяжёлой дубовой дверью, в буфете воцарилась гулкая, театральная тишина. Лишь старый холодильник продолжал своё бесконечное, дребезжащее соло.
Из подсобки бесшумно вышла баба Паша. Она долго смотрела на Соню, протирая полотенцем чистый стакан, а потом негромко произнесла:
– А ведь ты их сейчас не «театру» учила, девка. Ты их жизни учила.
Соня ничего не ответила. Она подошла к окну. Отражение в стекле – юное, чужое лицо с неправдоподобно мудрым взглядом – едва заметно улыбнулось. Первый акт был сыгран безупречно. Занавес.
Глава 5
Вечерняя Москва куталась в сиреневые сумерки. Соня вышла через служебный вход, полной грудью вдыхая свежий апрельский воздух – ещё пахнущий талым снегом и бензином. У кованой ограды театра, зябко втянув голову в плечи, стоял Виктор. В руках он сжимал канонический советский букет: три гвоздики, бережно завёрнутые в хрустящий целлофан.
– Софья… Николаевна! – он сделал шаг навстречу, поправляя свои неизменные очки. – Я вот… решил. Не сочтите за дерзость. В «Художественном» сегодня вечерний сеанс, французская комедия. Может быть, вы окажете мне честь?
Соня остановилась, разглядывая его раскрасневшийся от холода нос. Элеонора Аркадьевна внутри неё едва сдерживала ироничный смешок.
– Виктор, это очень мило с вашей стороны, – мягко начала она. – Но после смены в буфете меня дома ждут горячая ванна и подушка. Боюсь, на кино меня не хватит…
Она не успела договорить.
Из-за угла здания, размашисто шагая, появился Вадим. Он выглядел как сошедший с афиши герой-любовник: пальто нараспашку, шарф небрежно перекинут через плечо. В руках он триумфально нёс… точно такой же букет из трёх красных гвоздик в целлофане. Казалось, они с Виктором отоваривались в одном цветочном киоске на углу.
Вадим замер на полуслове, встретившись взглядом с соперником. Наступила мёртвая, почти мхатовская пауза.
Виктор растерянно перевёл взгляд с цветов на букет Вадима. Тот, в свою очередь, смерил соперника уничтожающим взглядом – но его букет теперь выглядел не как орудие соблазнения, а как нелепая улика.
Соня переводила взгляд с одного «Отелло» на другого. Тишина затягивалась, становясь невыносимо комичной.
И вдруг она не выдержала.
Грудной, бархатистый смех Элеоноры Аркадьевны рассыпался над пустым переулком.
– Товарищи актёры… – Соня смеялась искренне, до слёз, прижимая ладонь к губам. – Вы бы видели свои лица! Это же готовая сцена для водевиля!
Она покачала головой, обходя застывших кавалеров с одинаковыми букетами в руках.
– Доброй ночи, мальчики. И мой вам совет: на завтрашнюю репетицию придумайте что-нибудь более оригинальное, чем этот дубль.
Соня легко зашагала в сторону метро, не оборачиваясь. А позади неё, под тусклым светом уличного фонаря, два будущих столпа театрального искусства остались наедине со своими гвоздиками и сокрушительным поражением.
Вечер в общежитии встретил Соню привычной суетой: запахами еды и приглушённым гулом соседских голосов. Заглянув на общую кухню, она обнаружила Верочку, которая самозабвенно жарила картошку на сале. Под аккомпанемент кухонного транзистора, из которого лился нежный голос Анны Герман, та тихонько мурлыкала: «А он мне нравится, нравится, нравится…»
Юркнув в комнату, Соня скинула пальто и устроилась на кровати. Поджав ноги по-турецки, она прикрыла глаза, прокручивая в голове события дня.
Внезапно дверь распахнулась: в комнату вихрем влетела сияющая Верочка. С торжественным видом она поставила на стол дымящуюся сковороду.
– Сонька, ну чего застыла? – весело прикрикнула она, развивая бурную деятельность. – Мечи на стол тарелки, пировать будем!
С ловкостью фокусника Верочка извлекла из сумки заветный трофей – купленную по случаю бутылку «Ркацители» – и водрузила её в центр стола.
Соня невольно улыбнулась – неуёмная энергия подруги всегда действовала на неё как глоток крепкого кофе. Она нехотя спустила ноги с кровати и потянулась к полке за стаканами.
– Ну ты даёшь, Верочка. Откуда такие богатства? – спросила девушка и выразительно кивнула на пузатую бутылку.
– Места надо знать! – Вера лукаво подмигнула и сноровисто выбила пробку. Она щедро плеснула вино по стаканам. По комнате поплыл терпкий цветочный аромат, густо перемешанный с запахом жареной картошки.
– За что выпьем? – игриво поинтересовалась Соня, расставляя тарелки, и уселась на скрипучий стул.
Верочка замерла с вилкой в руке. В полумраке комнаты её глаза подозрительно, почти лихорадочно блеснули.
– За любовь, Сонь. Кажется, я втрескалась по уши, – Вера подняла стакан, чтобы чокнуться, но подруга притормозила её.
– И кто этот счастливчик, сумевший штурмом взять такую крепость? – поинтересовалась Соня, наконец чокнувшись с подругой и пригубив терпкое «Ркацители».
Вера на секунду замялась, подбирая слова, а затем безнадёжно махнула ладошкой:
– Понимаешь, тут всё… непросто. Красивый – сил нет, и обходительный, но занимается он кое-чем… нехорошим. Пугает меня это до смерти. Фарцовщик он, Сонь, – наконец выдохнула она.
Соня не стала изображать шок или театрально хвататься за сердце. Вместо этого она неторопливо поставила стакан на стол, и её взгляд – глубокий, пронизывающий – пригвоздил Верочку к стулу. В этот момент в комнате незримо присутствовала Элеонора Аркадьевна, привыкшая просчитывать риски на несколько ходов вперёд.
– Фарцовщик, значит, – произнесла она спокойным деловым тоном. – Что ж, занятие опасное, хоть и прибыльное. Тебе стоит взвесить все «за» и «против», Вера. Его в любой момент могут посадить за обычную спекуляцию, а ты уже дала волю чувствам. Нехорошо получится, и ты должна это понимать. Чем он хоть приторговывает? Джинсами, французскими духами или пластинками с запрещённым джазом?
Верочка растерянно моргнула, сбитая с толку внезапной сменой тона подруги.
– У него есть джинсы… «Левис», настоящие, – пролепетала она. – И французская помада. Он даже пробник обещал… Сонь, ты чего так смотришь? Прямо сотрудник ОБХСС, честное слово!
– Я смотрю как человек, который понимает: за джинсы и помаду иногда приходится платить гораздо большую цену, чем просто деньги. Я бы выбросила его из головы, – посоветовала Соня, – иначе всё может закончиться слишком печально.
Верочка поморщилась, словно от внезапной зубной боли, и отодвинула стакан. Холодный душ из здравого смысла, который вылила на неё Соня, мгновенно остудил праздничный пыл. Перспективы допросов в ОБХСС плохо сочетались с мечтами о красивой жизни и заграничных шмотках.
– Ой, Сонька… умеешь ты праздник испортить! – буркнула она, нервно теребя край скатерти. – Прямо не подруга, а лектор из общества «Знание». Но ты права. Ну его, давай о другом.
Она решительно зачерпнула вилкой остывшую картошку, стараясь не встречаться с Соней взглядом.
Элеонора видела: за напускным безразличием Веры шевельнулся страх. Сонины слова попали точно в цель, чему опытная женщина внутри неё не могла не порадоваться.
– Слушай, – Вера встрепенулась, явно торопясь сменить тему, – я слышала, что на следующей неделе в театр сам Смоктуновский заглянуть обещал. Говорят, на закрытый просмотр. Вот бы хоть краем глаза взглянуть на него, а? Легенда же!
Затем Верочка как ни в чём не бывало затараторила о местных сплетнях. Прежнее её беспокойство улетучилось, сменившись привычной девичью беззаботностью.
Свет в комнате погас, оставив лишь призрачные блики уличных фонарей на потолке. Слышно было, как Верочка, блаженно вытянувшись под одеялом, уютно засопела – у неё завтра был законный выходной. Соня же лежала на спине, закинув руки за голову, и слушала тишину общежития, которая в этот час казалась ей слишком громкой.
Сон не шёл. В голове, словно куски сложной мозаики, складывались события последних дней. Новость о приезде Смоктуновского, брошенная Верочкой между делом, теперь не давала ей покоя.
«Смоктуновский… Кеша», – пронеслось в мыслях Элеоноры Аркадьевны, и сердце предательски сжалось. В той, прошлой жизни они стояли на одной сцене, спорили до хрипоты о трактовке образов и пили коньяк в театральном буфете. Теперь же он – небожитель, легенда, а она – девчонка с тряпкой, чьё имя никому ничего не говорит.
Соня вспомнила, как Вадим или, может быть, Виктор вчера вскользь упоминали о каком-то «закрытом прогоне» для своих. Тогда она пропустила это мимо ушей, занятая грязными стаканами, но теперь картина обретала чёткость.
«Закрытый показ… Смоктуновский в зале… Это шанс. Единственный шанс вырваться из-за прилавка», – пульсировало в висках.
План нужен был дерзкий, почти безумный. Как получить хотя бы крошечную роль? Хотя бы второй план, хотя бы выход без слов, но так, чтобы «тот самый» взгляд Элеоноры Аркадьевны заставил великого Кешу вздрогнуть в первом ряду?
Перспектив не было. Предложений – тем более. Она работала в этом театре всего вторую неделю, и её «карьера» пока ограничивалась виртуозной нарезкой колбасы. Но всё же… её заметили. Пусть пока это были лишь четверо недоучившихся студентов, но их горящие глаза говорили о многом. Она – не просто буфетчица. Она – сила, которую они почувствовали.
«Вторая неделя… – Соня горько усмехнулась в темноту. – Для кого-то это миг, а для меня – вечность в изгнании. Пора переходить из массовки в действующие лица».
Утром её ждала ранняя смена, баба Паша и горы немытой посуды. Но, засыпая, Соня уже знала: она не просто пойдёт на работу. Она пойдёт на разведку.
Утро встретило Соню сырым туманом и дребезжанием будильника. Верочка лишь сладко причмокнула во сне и перевернулась на другой бок, подтянув одеяло до самого носа – заслуженный выходной был для неё священен. Соня же, стараясь не шуметь, быстро оделась, проглотила вчерашний чай и выскользнула из комнаты.
В буфете было пусто и непривычно тихо. Только баба Паша, уже облачённая в свой бессменный фартук, сосредоточенно пересчитывала за стойкой подносы с коржиками.
– Рано ты сегодня, Сонечка, – буркнула она, не поднимая головы. – Рвение – это конечно хорошо, да только от него мозоли быстрее растут, чем зарплата.
Соня подошла ближе и, вместо того чтобы сразу хвататься за тряпку, присела на высокий табурет рядом. Элеонора Аркадьевна знала этот приём: чтобы разговорить такую, как баба Паша, нужно было обязательно сократить дистанцию, но сделать это правильно – не вторгаясь в личное пространство, а создавая ощущение непринуждённой беседы.
– Баб Паш, – вкрадчиво начала Соня, – а правду говорят в общаге, что у нас на неделе Кеша будет? Ну, Смоктуновский?
Буфетчица замерла, и в её руках жалобно звякнула ложка о край кастрюли. Она медленно подняла взгляд, и в её выцветших глазах мелькнуло неприкрытое неодобрение.
– Ишь ты, «Кеша»… – хмыкнула баба Паша. – Язык-то прикуси, Софья. Для тебя он Иннокентий Михайлович, авторитет. А откуда кстати прознала?
– Да ребята вчерашние болтали… – Соня небрежно пожала плечом, стараясь выглядеть равнодушной. – Говорят, показ закрытый, комиссия из главка, и он в жюри. Врут, наверное? Кому они нужны, простые студенты-недоучки?
Баба Паша заговорщицки оглянулась на закрытую дверь зала и придвинулась к Соне.
– Не врут. В четверг приедут, в три часа пополудни. «Вишневый сад» смотреть будут, да отрывки молодёжи. Хотят кровь обновить в труппе, говорят. Только ты, это, нос туда не суй. Там такие интриги вертятся – почище «Макбета». Наше дело – бутерброды резать да следить за тем, чтоб комиссия не проголодалась.
Соня кивнула, старательно пряча торжествующий блеск в глазах.
«Четверг… Три часа…» – повторила она про себя. – «В голове уже начал выстраиваться безумный план».
Софья неторопливо протирала стойку, когда входная дверь тяжело ухнула, и в зал ввалилась вчерашняя компания – на этот раз их было только трое: Вадим Малышев, Виктор Костолевский и шатенка Света Ломакина. Выглядели они так, будто только что пережили кораблекрушение.
Баба Паша, заметив их кислые мины, недовольно прищурилась и с грохотом выставила на прилавок поднос со стаканами, доверху наполненными компотом из сухофруктов.
– Ну чего приуныли, соколики? Опять утренник не задался? – хмыкнула буфетчица, косясь на Соню.
– Трагедия у нас, баб Паш, – глухо отозвался Вадим, обессиленно опираясь на стойку буфета. – Рита уехала. В Смоленск, к матери – там кто-то тяжело заболел. Бросила всё: роль, репетиции… А у нас же показ! Смоктуновский завтра будет!
– Режиссёр в ярости, – подхватил Костолевский, лихорадочно поправляя очки. – Мечется по закулисью, ищет замену Ритке. Роль небольшая, второстепенная – Дуняша в «Вишнёвом саду», но без неё мизансцена разваливается!
Света, до этого молчавшая, вдруг подалась вперёд и впилась взглядом в Соню, которая замерла с тряпкой в руках.
– Мы рассказали о вас Михаилу Григорьевичу, – выпалила она. – О том, как вы Вадима… разделали. Сказали, что у вас тут в буфете зарыт настоящий талант. Он сначала смеялся, а потом велел: «Ведите вашу приму бутербродов с сёмгой, посмотрю на это чудо».
– Сонечка, это шанс! – Вадим вскочил, его глаза горели. – Пойдёмте прямо сейчас. Пока он никого из массовки не утвердил.
Баба Паша, слушавшая этот разговор, только недовольно покачала головой и с силой грохнула об стол пустой поднос.
– Ох, и доиграетесь вы, касатики, – проскрипела она. – Из буфетчиц в актрисы… Ишь чего выдумали! Сонька, не слушай их, закружат голову – потом и здесь место потеряешь, и там локтями вытолкают.
Но Соня уже не слушала ворчание старухи. Элеонора Аркадьевна внутри неё медленно расправляла плечи. Дуняша? Массовка? Неважно. Главное – снова ступить на эти доски, вдохнуть пыльный запах кулис и почувствовать жар софитов.
– В Смоленск, значит… – негромко повторила Соня, и в её голосе снова прорезалась сталь. – Ну что ж. Пойдёмте знакомиться с вашим Михаилом Григорьевичем. Баб Паш, я на пятнадцать минут, подменишь?
Баба Паша только махнула рукой, пряча глаза, в которых на мгновение промелькнуло не то сочувствие, не то горькая память о чьих-то разбитых надеждах.
Репетиционный зал встретил Соню полумраком и запахом пыльного бархата. Михаил Григорьевич, грузный мужчина с седой гривой и очками на кончике носа, сидел в первом ряду, уткнувшись в режиссёрский экземпляр пьесы. Он нервно черкал что-то карандашом, не поднимая головы.
– Ну, где вас черти носят? – проворчал он, услышав позади шаги. – Мариночка, деточка, раз уж ты пришла, сбегай в буфет. Пусть мне организуют чаю. Покрепче, без сахара. Горло сохнет от этих мизансцен.
Видимо, он принял наши шаги за свою помощницу, поэтому даже не удивился, когда в ответ на просьбу никто не откликнулся.
Студенты замялись, переглядываясь. Соня замерла у входа. Элеонора Аркадьевна внутри неё лишь иронично вскинула бровь.
– Михаил Григорьевич… – осторожно начал Вадим, делая шаг вперёд. – Так вот же она – та, кого вы хотели посмотреть.
Режиссёр, не отрываясь от страницы, нетерпеливо махнул рукой:
– Ну хорошо, ведите. Снова будете предлагать мне взять на роль вашу бывшую сокурсницу Машу из областного ТЮЗа? – недовольно буркнул он.
– Нет, Михаил Григорьевич, – твёрже произнёс Костолевский, поправляя очки. – Это та самая девушка. Софья. О которой мы вам всё утро твердили. Возможная… претендентка на роль Дуняши.
Режиссёр наконец оторвался от пьесы и медленно, словно нехотя, поднял взгляд. Очки съехали на самый кончик носа, и над ними сверкнули пронзительные, бесконечно уставшие глаза профессионала.
Он смерил Соню взглядом – от белого накрахмаленного фартука, который она в спешке забыла снять, до невозмутимого лица. Секунда тишины, две… и вдруг репетиционный зал содрогнулся. Режиссёр откинулся на спинку кресла и разразился таким гулким, гомерическим хохотом, что пыль на старых кулисах, казалось, испуганно замерла в воздухе.
– Ой, не могу! – выдавил он сквозь смех, вытирая выступившие слезы. – Дуняша! Гениально! Малышев, ты превзошёл сам себя. Ты мне решил подсунуть Дуняшу прямо из-под раздачи котлет? Она что, репетировала монолог, пока компот разливала?
Он снова зашёлся смехом, хлопая ладонью по колену.
– Свежая кровь! – простонал Михаил Григорьевич. – Я просил свежую кровь, а не свежую выпечку! – «Мариночка… где ты там?» – закричал он на весь зал, выискивая глазами свою помощницу. – Я же просил принести мне чаю.
Студенты стояли пунцовые, не зная, куда девать глаза. Вадим открыл было рот, чтобы возразить, но Соня мягко коснулась его локтя, заставляя замолчать.
Элеонора Аркадьевна внутри неё не злилась. О нет, она слишком часто видела подобные истерики мэтров. Она просто ждала, когда этот приступ самодовольства закончится, чтобы нанести свой удар.
Соня не стала ждать финала этой истерики. Пока Михаил Григорьевич вытирал слезы, заходясь в очередном приступе кашля, она вдруг преобразилась. Плечи чуть опустились, пальцы судорожно вцепились в край того самого кухонного фартука, а взгляд стал растерянным и восторженным одновременно.
– У меня руки дрожат… Я в обморок упаду! – произнесла она прерывающимся, капризным полушпотом.
Хохот режиссера оборвался так резко, будто ему перекрыли кислород. Он поперхнулся, закашлялся по-настоящему и замер, вытаращив глаза на «буфетную девчонку».
В зале повисла звенящая тишина. Студенты затаили дыхание.
– Я сегодня всё хожу и всё боюсь, что упаду в обморок, – продолжала Соня, и в её голосе зазвучала та самая томительная, пустая нежность Дуняши, которая вечно воображает себя барышней. – Я такая чувствительная… душа у меня такая тонкая…
Михаил Григорьевич медленно поправил очки, которые едва не слетели во время смеха. Он больше не смеялся. Он подался вперёд, вглядываясь в Соню так, словно видел её впервые в жизни.
– Повтори… – хрипло приказал он, и в этом коротком слове уже не было ни капли издевки. – С фразы «Я такая чувствительная». Только убери этот фартук, он мне обзор застит!
Соня рванула завязки фартука так, словно сбрасывала с себя не форму буфетчицы, а старую, опостылевшую кожу. Белое полотно упало к её ногам бесформенной грудой, и перед режиссёром осталась лишь тонкая, хрупкая фигурка в скромном платье.
– Вадим, – бросила Соня коротко, не выходя из образа.
Малышев, почуяв смену атмосферы, мгновенно включился. Он сделал шаг навстречу, превращаясь из студента в вальяжного, пахнущего заграничными сигарами Яшу.
– Огурчик! – небрежно, с наглым прищуром бросил он свою реплику.
Соня вздрогнула всем телом. Она не просто сыграла испуг – её плечи судорожно поднялись, а пальцы, лишившиеся фартука, теперь беспомощно перебирали складки платья.
– Я такая чувствительная… – выдохнула она, глядя на Вадима с такой смесью обожания и смертельного ужаса, что у Светы в углу перехватило дыхание. – Душа у меня такая тонкая… Я ужасно боюсь, что упаду в обморок!
Она покачнулась, и это не было театральным падением «на публику». Это было мягкое, бессильное оседание цветка, у которого переломили стебель. Вадим едва успел подхватить её за локоть.
Михаил Григорьевич вскочил с места. Карандаш, который он до этого судорожно сжимал, с тихим стуком покатился по паркету, но режиссёр даже не обернулся. Он замер, подавшись вперёд, вглядываясь в Соню сквозь стёкла очков, которые снова съехали на кончик носа.
– Стоп! – крикнул он, и голос его сорвался на фальцет. – Не шевелитесь! Замрите!
В зале воцарилась звенящая тишина. Слышно было только, как гулко бьётся сердце Вадима и как тяжело, с присвистом, дышит режиссёр.
– Откуда? – наконец прохрипел он, медленно опускаясь обратно в кресло. – Откуда у девчонки из пирожковой эта… эта проклятая мхатовская пауза? Вадим, ты где её откопал?
Он потёр лицо ладонями, словно пытался проснуться.
– Снимите с неё это… это недоразумение, – он ткнул пальцем в сторону валяющегося фартука. – И завтра в десять на репетицию. В костюме.
