Текст книги "Еще один шанс (СИ)"
Автор книги: Роман Фабров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Глава 12
Лиза не просто удержала этот нерв – она вцепилась в то состояние мертвой хваткой. К концу второго часа репетиции она уже не всхлипывала. Напротив, в её движениях появилась та самая, хищная грация. Она научилась смотреть на Соню не как на подругу, а как на «товар», который нужно было срочно выгодно сбыть с рук.
– «Для Ларисы-то… для неё ведь всё лучшее надобно», – пропела Лиза, обходя Соню по кругу и по-хозяйски поправляя ей воротник. В её глазах зажегся недобрый, лихорадочный блеск. – «Уж вы, Мокий Парменыч, не обидьте вдову…»
Соня чувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было совсем не плохо. Лиза «вскрылась», как нарыв, выпустив наружу всю накопленную зависть, амбиции и страх нищеты.
– Достаточно, – Соня резко подняла руку, обрывая сцену. – На сегодня всё.
Лиза замерла. Маска Хариты сползла не сразу – еще несколько секунд она тяжело дышала, глядя в пространство остекленевшим взглядом. А потом она медленно осела на пол, прямо в тяжелой шали, и закрыла лицо руками. Её плечи мелко дрожали от нервного истощения.
– Я тебя ненавижу, Бравицкая, – глухо донеслось из-под ладоней. – Ты… ты чудовище. Ты меня изнасиловала этой ролью.
Соня подошла к ней и, проигнорировав выпад, положила руку на плечо. Голос её снова стал мягким, девичьим, «сониным».
– Значит, эта роль у тебя получилась, Лизок. Харита и должна вызывать тошноту. Жду тебя завтра в это же время. И не опаздывай – у нас слишком мало времени до прогона.
Она вышла из зала, оставив Лизу приходить в себя. В коридоре Соня прислонилась к холодной стене и тяжело выдохнула. Элеонора Аркадьевна внутри довольно поправляла невидимые жемчуга. «Грубо, девочка, – прошептал внутренний голос, – но эффективно. Из этой жестянки определённо выйдет толк».
Теперь Соне предстояло самое сложное: переехать на две недели в квартиру Маргариты Степановны на Малой Бронной и в одиночестве, без свидетелей, встретиться лицом к лицу со ролью Ларисы Огудаловой.
Запах еды с общей кухни, лязг кастрюль и глухой голос телевизора за соседней дверью встретили Соню в коридоре общежития. Она открыла дверь комнаты, которую делила с подругой последние месяцы. Внутри было пусто: Верочка ещё не вернулась с работы.
Вытащив из‑под кровати старый чемодан, Соня принялась собирать вещи. Движения были плавными, почти механическими: скромные пожитки быстро перекочевали из шкафа в пузатое нутро чемодана.
Укладывая пальто, она на секунду замерла, глядя на ту самую кровать. Именно на ней Соня впервые очнулась после того, как в неё вселилась Элеонора Аркадьевна. Здесь же Верочка отпаивала её чаем с баранками, когда она дрожала от страха и непонимания. В этих четырёх стенах они шептались до рассвета, делясь секретами, и здесь же Соня плакала в подушку после первого провала в театре.
Соня засунула по краям туфли, сверху положила несколько книг по театральному искусству, которые ей дала Ангелина Степановна. Всё. Чемодан закрывался туго, хотя вещей было не так уж и много.
Девушка оглядела комнату. Теперь здесь не осталось ничего её – только лёгкий запах Сониных духов, который, впрочем, тоже скоро выветрится.
Когда замок чемодана щёлкнул, Соня замерла. Оставлять Верочку вот так, без слов, было неправильно. Она вырвала лист из блокнота и, пристроившись на краешке общего стола, быстро застрочила:
«Верочка, родная! Спасибо тебе за всё. За то, что приютила меня в самое трудное время, за чай и за то, что просто была рядом. Я вот так неожиданно переезжаю, даже не попрощавшись. Но не беда. Наша помощница режиссёра Маргарита Степановна разрешила мне пожить у неё на Малой Бронной, дом 12, квартира 8. Ближайшие две недели я буду там, пока в театре решается вопрос с моим постоянным жильём. Не теряй меня. Приходи в гости, если выдастся свободный час. Целую. Твоя Соня».
– Ну вот вроде всё, – тихо сказала она вслух, скорее себе, чем кому‑то ещё.
Снова оглядев комнату – уже в последний раз, – Соня подхватила чемодан. Ручка чуть не выскользнула из ладони: от волнения пальцы вдруг стали влажными. Она бросила ещё один взгляд на окно, на кровать, на полку с книгами – и решительно направилась к двери.
Малая Бронная дышала весной. Из открытого окна на втором этаже доносился детский смех, с соседней улицы долетал звонкий гул трамвая, а на всю округу разливался густой, почти хмельной запах цветущей сирени. Соня, придерживая тяжелый чемодан, с трудом толкнула массивную дубовую дверь и вошла в прохладный подъезд с высокими потолками. Она поднялась по широким ступеням, поправила выбившуюся прядь волос и нажала на кнопку звонка.
Дверь открыла сама Маргарита Степановна.
– Сонечка! Заходи, дорогая, – она отступила в сторону, пропуская девушку. – Я скоро уезжаю, автобус от театра отбывает через два часа. Так что всё тебе показать успею!
– Здравствуйте, Маргарита Степановна, – Соня переступила порог. – Спасибо огромное, что согласились…
– Брось, деточка, мне неудобно как‑то, что только на две недели, – затараторила помощница режиссёра, помогая Соне снять плащ. – Ну ничего, за это время худрук что‑нибудь придумает. Театр не имеет права бросить свою приму.
Девушка вошла и невольно замерла, оглядываясь. Квартира дышала старой московской интеллигентностью – словно застывшим осколком дореволюционного времени в самом сердце СССР.
Прихожая была обставлена потемневшей от времени мебелью: резной шкаф с зеркальными дверцами, на котором соседствовали фарфоровая балерина и стопка журналов «Советский экран». На стене красовался гобелен с пасторальной сценой, а под ним – телефон с витым шнуром.
Из прихожей Соня попала в гостиную – просторную комнату с высоким потолком и лепниной по периметру. У окна стояло пианино, а на нём – фотография в серебряной рамке и методичка по режиссуре. Рядом возвышался тяжёлый торшер с кремовым абажуром.
Стены были оклеены тиснёными обоями приглушённо‑золотистого оттенка, местами чуть выгоревшими на солнце. Над диваном висел пейзаж кисти неизвестного художника – берёзовая роща. В углу стоял книжный шкаф, полный книг: от классиков до современных советских драматургов. На полках стояли сувениры из зарубежных поездок – чешское стекло да польский фарфор.
– Вот, смотри, – Маргарита Степановна открыла дверь в небольшую, но светлую комнату. – Здесь ты и будешь жить. Кровать, письменный стол, шкаф – всё, что надо. Полотенца в комоде, бельё тоже там, всё чистое. Кухня в конце коридора. Холодильник там же. Если что – не стесняйся, всё в твоём распоряжении.
Комнатка была маленькой, но удивительно уютной. Узкая кровать, застеленная вязаным покрывалом. У окна – письменный стол, на котором стояла зелёная лампа с кнопкой-выключателем. Рядом – стопка книг: Довлатов, Трифонов, какой-то сборник стихов Вознесенского.
– Тут так… по-домашнему, – тихо сказала Соня, проводя пальцем по корешкам книг. – Спасибо вам, Маргарита Степановна.
– Да что ты, Сонечка, – отмахнулась та. – Я наоборот рада, что квартира не будет пустовать. Ты только цветы не забывай поливать, а то смотри их у меня сколько на подоконнике.
Маргарита Степановна взглянула на часы – массивные, на запястье, с металлическим браслетом.
– Ой, Сонечка, мне пора. Ключи – на крючке в прихожей. Продукты в холодильнике, не пропадать же добру. Ты располагайся, чувствуй себя как дома. Я буду только через две недели, если что.
Она порывисто обняла Соню, поцеловала в щёку и, подобрав чемодан, быстро вышла в коридор.
– Удачи вам, Маргарита Степановна! – крикнула Соня вслед.
– И тебе, деточка! Покажи им класс на прогоне!
Хлопнула дверь. Наступила тишина.
Соня осталась одна. Она прошла в свою комнату, присела на край кровати и огляделась. Сквозь кружевные занавески пробивались закатные лучи, рисуя на паркете причудливые узоры.
Она взяла с полки сборник Трифонова, наугад открыла страницу:
«…и всё же город был прекрасен в этот час, когда рабочий день уже кончился, а вечер ещё не начался…»
Девушка улыбнулась и положила книгу на место.
Она подошла к окну. Внизу, во дворе, играли дети. Какая‑то женщина несла сумку с продуктами – сетку‑авоську, из которой торчал батон белого хлеба и пучок зелени. А этажом выше доносились звуки ругани: мужчина и женщина, не стесняясь никого, прилюдно выясняли отношения.
Соня вдохнула полной грудью. Здесь, в этой старой, пропахшей историей квартире, она не чувствовала уюта – скорее ощущала себя временной гостьей, напросившейся на постой к столичным родственникам.
Она приблизилась к серванту. За стеклом, среди торжественного хрусталя, застыла в арабеске крошечная фарфоровая балерина.
– Ну что, Элеонора Аркадьевна, – прошептала Соня. – Как вам здесь?
Внутри разлилось тепло, похожее на снисходительную, одобрительную улыбку.
Завтра с самого утра начнётся работа над Ларисой. Но сегодня Соня позволила себе просто побыть в этой тишине. В покое. Предаваясь такому редкому и желанному ничегонеделанию.
Утренний репзал встретил Софью пыльными столбами света, в которых плясали мелкие соринки. После вчерашней тишины на Малой Бронной девушка чувствовала себя отдохнувшей: движения стали лёгкими и экономными, взгляд – глубже, а внутри поселилась холодная, твёрдая уверенность в своих силах.
Лиза была уже тут. Она стояла у окна, нервно накручивая на палец выбившийся локон. Заметив Соню, вздрогнула и сухо кивнула. От вчерашней обиды не осталось и следа, а лишь настороженное напряжение.
– Начнём со второй сцены, – без предисловий сказала Соня, сбрасывая туфли и оставаясь в репетиционных чешках.
– С того момента, как ты понимаешь: Карандышев – это не спасение, а приговор. Но ты всё равно должна его убедить.
– Я помню, – отрывисто бросила Лиза и накинула на плечи тяжёлую шаль, тут же перевоплощаясь в Хариту.
Они вышли на середину пустого зала. Соня замерла, закрыла глаза на секунду – и выдохнула. Уже не Соней. Плечи опустились, голова чуть склонилась набок – в позе появилась та самая ломкая, обречённая грация Ларисы.
– Мама, зачем вы это делаете? – негромко произнесла Соня. Голос её вибрировал, как натянутая струна.
Лиза включилась мгновенно. Она подошла к Соне, и на её лице проступило что‑то хищное, жадное – матерински‑жестокое.
– А что же делать, дочка? – Лиза потянулась к её лицу, аккуратно поправляя воображаемый локон. – Жить‑то надо. Не в лесу же мы.
Они начали двигаться по залу, словно в замедленном танце. Теперь это была не просто репетиция – скорее поединок, в котором каждый жест имел вес. Соня чувствовала каждое движение Лизы: её энергию, её холодный, расчётливый интерес. Однако теперь Соня в образе Ларисы не просто подчинялась – она позволяла собой торговать, и в этом было столько тихой гордости и боли, что воздух в зале, казалось, начал густеть, наполняясь напряжением.
– Вы меня… как вещь… – прошептала Соня, глядя прямо в глаза подруге.
Лиза на секунду запнулась, сбитая этим новым, неземным взглядом. Но тут же перехватила инициативу:
– Вещь, Лариса, – это когда на полке лежит. А ты – бриллиант. И я тебе оправу ищу!
Они закружились по сцене, и стук их шагов по паркету звучал, как ритм метронома, отсчитывающего время до неизбежного финала. Элеонора Аркадьевна внутри Сони довольно наблюдала, изредка поправляя в самых сложных местах. Механизм был запущен, и теперь они обе – и Соня, и Лиза – стали лишь топливом для этого пожара, пожирающего их изнутри.
Соня чувствовала, что сцена вроде бы идёт правильно, но чего-то не хватало – того самого последнего «щелчка», который превращает хорошую игру в откровение. И тут Элеонора Аркадьевна, до этого хранившая ледяное молчание, взяла репетицию в свои руки и властно расправила плечи внутри Сони.
Лиза как раз произносила свою реплику о «бриллианте», когда Соня резко, по-птичьи, дёрнула плечом, сбрасывая руку подруги.
– Стоп! – голос Сони слегка изменился. Он стал более глубоким, грудным, с лёгкой хрипотцой – так говорила когда-то сама Элеонора Аркадьевна.
Лиза замерла, испуганно моргая.
– Девочка моя, – Соня-Элеонора медленно подошла к ней, глядя не в глаза, а словно сквозь них. – Ты сейчас торгуешь семечками на базаре, а Харита Игнатьевна торгует душой. Своей душой и дочери. У тебя в голосе – жадность, а должно быть – отчаяние, прикрытое вежливостью. Ты не «ищешь оправу», ты выгрызаешь себе право на ещё один обед в приличном доме.
Соня взяла край Лизиной шали и слегка дёрнула её на себя, сокращая дистанцию до минимума.
– Ещё раз. Но теперь представь, что если ты не продашь Ларису сегодня, завтра вам обеим нечего будет есть. Совсем. Понятно?
Лиза сглотнула. Она видела перед собой Соню, но чувствовала присутствие кого-то огромного, древнего и беспощадного. Страх, настоящий человеческий страх, на миг блеснул в её глазах.
– Понятно, – хрипло ответила Лиза.
– Тогда сначала. «Мама, зачем вы это делаете?..» – Соня мгновенно «отключила» Элеонору, возвращаясь в ломкий образ Ларисы.
И на этот раз Лиза заговорила иначе. В её голосе появилось то самое страшное, вкрадчивое смирение хищника, загнанного в угол. Теперь это была не просто репетиция двух молодых актрис. Сейчас в пустом зале на сцене оживала настоящая трагедия.
Середина мая выдалась на удивление тёплой. За окнами Малого театра шумели тополя, а в зрительном зале царила та особая, предпремьерная тишина, которая бывает только на генеральных прогонах.
Зал погрузился в полумрак. В первом ряду, закинув ногу на ногу, сидел художественный руководитель, а рядом с ним, поблескивая очками, замерли еще несколько человек комиссии из министерства культуры и старейшины театра. Но самой шумной частью зала были задние ряды – там, затаив дыхание, теснились десятки абитуриентов. Их привели педагоги, шепча на ходу: «Смотрите внимательно, ловите каждый жест. Это вам не учебники, это – настоящий театр».
Тихое гудение голосов прервалось, когда на сцене вспыхнул рабочий свет.
Соня и Лиза стояли за кулисами. Лиза тяжело дышала, вцепившись пальцами в бахрому своей шали. Соня же, напротив, казалась пугающе спокойной. Она не просто стояла – она уже «несла» в себе Ларису, тонкую, ломкую, готовую разбиться в любую секунду.
– Начали, – глухо донеслось из зала.
Первый акт шёл ровно, но без огня. Массовка старалась, главные роли не фальшивили, но и не задевали за живое. Комиссия вежливо похлопала после выхода Паратова. Абитуриенты на галёрке перешёптывались и зевали в кулак. Массовка создавала шум пристани, цыгане в глубине сцены перебирали гитарные струны, а опытные актёры уверенно вели свои партии. Но как только на подмостках появились Харита Игнатьевна и Лариса, пространство вокруг них словно сгустилось. Они вышли на середину. Появился берег Волги, душная гостиная Огудаловых и ощущение неминуемой катастрофы.
Лиза сделала первый шаг. Бывшая девочка из массовки превратилась в настоящую драматическую актрису. Перед Соней стояла Харита Игнатьевна – женщина с выжженной душой, которая ласково, почти нежно, затягивала петлю на шее собственной дочери. Каждое её слово, обращённое к залу или к партнёрам, звучало как удар монеты о прилавок, прикрытый елейной улыбкой.
А потом заговорила Соня.
Когда она подошла к краю сцены, абитуриенты на галёрке подались вперёд так резко, что послышался скрип десятков кресел. Соня-Лариса не играла драму, она транслировала оголённый нерв. В её голосе, тихом, но магически заполнявшем каждый уголок зала, слышалась такая пугающая чистота, что массовка на заднем плане невольно замерла, боясь разрушить момент.
– Посмотри, – прошептал один из абитуриентов своему соседу, – она же не дышит… она светится изнутри.
– «Для Ларисы-то… для неё ведь всё лучшее надобно…» – пропела Лиза. В её голосе больше не было мелкой злости. Там была сталь и ледяное отчаяние хищника, который готов продать последнее, чтобы не пойти по миру.
Соня почувствовала, как внутри неё Элеонора Аркадьевна довольно подобралась, словно кошка перед прыжком. Соня-Лариса подняла глаза. В них не было слез, только пустая, звонкая чистота человека, который понял, что он – всего лишь товар.
– «Мама, я сейчас смотрела в зеркало…» – голос Сони был тихим, но он заполнил весь зал, заставив комиссию в первом ряду синхронно податься вперед. – «Я так хороша, что… даже страшно».
Лиза подошла ближе. Она по-хозяйски, почти брезгливо поправила локон на голове Сони. Это был тот самый жест, который они репетировали до изнеможения. В этом движении было всё: и материнская любовь, и оценка качества «бриллианта», который нужно сбыть подороже.
Это был поединок. Лиза «давила» авторитетом и хищной опекой, выстраивая вокруг дочери невидимую клетку, а Соня ломалась с таким изяществом, что у комиссии в первом ряду перехватило дыхание. В эти минуты существовали только они две. Массовка, декорации, даже другие персонажи стали лишь бледным фоном для этого страшного и прекрасного дуэта. Сегодня Лиза, подстегиваемая невидимой энергией Сони-Элеоноры, прыгнула выше головы. Она больше не играла – она жила этим страшным торгом.
Элеонора Аркадьевна внутри Сони ликовала. Она вела девочку по сцене, как великий дирижёр ведёт скрипку, заставляя зал чувствовать каждое колебание воздуха.
Когда прозвучала последняя реплика и занавес медленно пополз вниз, в зале не раздалось ни хлопка. Тишина была тяжёлой, осязаемой. И только спустя несколько секунд взорвались аплодисменты, в которых слышался восторг тех, кто только что увидел это чудо.
Худрук медленно снял очки и потер переносицу.
Соня медленно выдохнула, отпуская напряжение. Лариса внутри неё угасла, оставив после себя лишь звонкую пустоту. Девушка повернулась к Лизе, чьё лицо всё ещё было мертвенно-бледным от пережитого накала.
Лиза стояла, не опуская рук, словно забыв, как это – снова быть собой.
– Лизок, – негромко позвала Соня и, сделав шаг, крепко сжала её холодные пальцы. – Спасибо. Ты была потрясающей. Это было по-настоящему.
Лиза вздрогнула, моргнула, и в её глазах наконец-то прояснилось. Она не ответила, лишь судорожно кивнула, благодарно принимая эту мимолётную поддержку. Маска Хариты окончательно рассыпалась.
Теперь они обе повернулись к залу.
Соня выпрямила спину, сложила руки перед собой и замерла в полном молчании. Элеонора Аркадьевна внутри неё тоже затихла, величественно ожидая приговора. Это была пауза опытной актрисы – Соня знала, что сейчас каждое их движение, каждый вздох после сцены тоже идёт в зачёт.
В первом ряду послышался скрип стула. Худрук, так и не надев очки, перевёл взгляд с одной девушки на другую. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы, барабанившие по подлокотнику, вдруг остановились.
– М-да, – наконец произнёс он, и этот звук эхом разнёсся по притихшему залу. – Бравицкая, подойдите ближе. И вы,…как вас? Лиза, тоже.
Худрук надел очки и обвёл девушек внимательным, тяжёлым взглядом. В зале стало так тихо, что слышно было дыхание Лизы – прерывистое и частое. Соня же стояла неподвижно, глядя чуть выше голов комиссии, словно всё ещё видя там, в пустоте, берег Волги.
– Значит так, – худрук захлопнул папку с делами актёров, и этот звук прозвучал как выстрел. – Редко бывает, когда двое так… «сцепляются». Обычно один тянет одеяло на себя, а у вас случился дуэт. Настоящий.
Он на мгновение замолчал, словно пробуя на вкус принятое решение.
– Бравицкая. Ваша Лариса… в ней есть что-то пугающее. Это не привычная нам жертва, это катастрофа. Утверждаем вас на эту роль.
Лиза рядом с Соней заметно поникла, ожидая, что сейчас её отправят за кулисы. Но худрук перевёл взгляд на неё.
– И вы. Как вас… Лиза? Вы сегодня прыгнули выше головы. Без такой матери наша Лариса бы не состоялась. Вы обе доказали, что умеете слушать партнёра. А это в нашем деле – самое редкое и дорогое качество.
Он медленно поднялся со своего места.
– Поздравляю. Обе зачислены в труппу. Завтра в десять утра жду у себя будем оформлять документы. И не опаздывать. У нас впереди «Бесприданница».
Лиза охнула и, не выдержав, закрыла лицо ладонями, чтобы не разрыдаться прямо на сцене. Соня лишь коротко, по-королевски наклонила голову. Внутри неё Элеонора Аркадьевна гордо расправила плечи.
Ещё одна битва была выиграна.
Глава 13
Худрук не аплодировал. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку на сцене, где только что стояла Соня.
– М‑да… – выдохнул он, наконец нарушая всеобщее молчание. – Вот вам и «живой пример», коллеги.
К нему тут же подсели двое педагогов из театральных училищ – седые, заслуженные мастера, которые наблюдали на этой сцене ещё великих актёров сороковых годов. Один из них, Борис Ильич, нервно протирал очки платком.
– Послушайте, Михаил Иванович, – вполголоса начал он, кивнув на галёрку, где абитуриенты всё ещё сидели словно приклеенные, – я своих ребят привёл посмотреть на театральную технику, на школу… А вы показали им нечто запредельное. Откуда вы взяли эту Бравицкую? В ней же заключена бездна. Она не роль играет – она всю нашу театральную эпоху за собой тащит. Мои птенцы теперь после неё на сцену выходить побоятся – скажут, что так играть невозможно, как ваша молоденькая актриса.
Худрук криво усмехнулся и обернулся к коллегам.
– В том‑то и дело, Борис Ильич, что она не играет. Я сам сидел и думал: откуда в этой девочке столько… – он замялся, подбирая слово, – породистой горечи? Как будто её не в наше время обучали в театральном, а в Гранд‑Опера сто лет назад. А вот возьмём Лизу? Ведь она же была так себе актриса, вполне себе средненькая, каких после учёбы пруд пруди. А рядом с Бравицкой её словно подменили.
– Это резонанс, – кивнул второй педагог. – Соня Бравицкая – как камертон. Она задаёт такую частоту, что всё фальшивое на сцене рассыпается в прах. Вы видели, как массовка на неё смотрела? Они дышать забывали.
В это время за кулисами послышался шум. Худрук встал, одёрнув пиджак.
– Пойду прослежу. Если сейчас не проконтролировать рабочих, декорации они и к вечеру не соберут.
Он направился к сцене, а педагоги остались сидеть, провожая его взглядами. На задних рядах абитуриенты уже начали возбуждённо спорить, но стоило Соне с Лизой показаться в проёме кулис, как они снова замолкли, провожая девушек взглядами, полными благоговейного восторга.
Михаил Иванович подошёл к самому краю сцены. Он долго молчал, глядя на то, как рабочие начинают медленно разбирать декорации после второго акта. А потом отправился в гримёрку, где его новые примы сейчас снимали грим.
Художественный руководитель громко постучал по косяку слегка приоткрытой двери гримёрки. Внутри пахло пудрой и крепким кофе. Соня и Лиза сидели перед зеркалами. Лиза, раскрасневшаяся и возбуждённая, что‑то быстро говорила, а Соня слушала её, застыв в кресле с той самой идеально ровной спиной, которую привила ей Элеонора Аркадьевна.
– Девочки, разрешите? – спросил Михаил Иванович, приоткрывая дверь шире. – Ещё раз хочу вас похвалить – молодцы. Лиза, детка, сбегай к завлиту, она уже ждёт твою подпись на документах. А вы, Софья, задержитесь.
Лиза, просияв от радости, тут же выпорхнула из гримёрки, а Соня медленно повернулась к Михаилу Ивановичу. В опустевшей комнате худрук огляделся по сторонам и, когда его взгляд остановился на свободном стуле, сел на него и, вопреки всем правилам пожарной безопасности, закурил.
– Слушай, Софья, – он выпустил густое облако дыма. – Маргарита Степановна мне за десять дней все уши прожужжала по телефону про твои скитания. Знаю, что на Бронной ты сейчас временно.
Он залез в боковой карман пиджака и достал ключи с тяжёлым самодельным брелоком.
– Тут такое дело… В Спиридоньевском, в «театральном» доме, освободилась квартира, – по‑доброму улыбнулся он. – Хорошая двушка, потолки – во! – он неопределённо махнул рукой вверх. – Её хотели было под ведомственное жильё министерским отдать, но я вовремя придержал. Сказал, что у меня прима без крыши над головой, а театр без примы – это обычный балаган. Цени!
Михаил Иванович протянул ей связку.
– Квартира вполне приличная, думаю, тебе понравится. Соседи – сплошь наши из актёрских, так что репетировать сможешь хоть до рассвета, никто жаловаться и кляузы писать не пойдёт. Сегодня уже можешь съездить посмотреть. Оформим как служебную, пока ты в штате.
Соня приняла ключи. На мгновение ей показалось, что Элеонора Аркадьевна внутри неё одобрительно коснулась щеки девушки тёплыми ладонями.
– Спасибо, Михаил Иванович, – тихо произнесла Соня, глядя ему прямо в глаза.
– Да не за что, – хмыкнул он, вставая со стула, но вдруг остановился. – Ладно, – буркнул он вполне по‑отечески. – Смывай грим, не буду тебе мешать. Но учти: в Спиридоньевском стены вроде толстые, но уши у коллег длинные. Будь аккуратнее, – добавил он и, прикрыв дверь гримёрки, отправился по своим делам.
Соня аккуратно смывала грим, когда дверь уборной с грохотом распахнулась. Влетела запыхавшаяся Лиза: щёки горят, глаза сияют, а в руках – какой‑то листок.
– Соня! Представляешь⁈ – Лиза подскочила к подруге, размахивая бумагой. – Меня официально приняли в труппу! Только что подписала всё у завлита. Даже не верится… Я теперь не статистка какая-то, а актриса! Лиза Егорова!
Соня повернулась к подруге и улыбнулась:
– Поздравляю, Лизок, – тихо сказала она, вытирая руки полотенцем. – Ты это заслужила. Честно.
Лиза порывисто обняла Соню, едва не сбив её с ног.
– Это ты меня «сделала», Бравицкая. Если бы не те репетиции… – она всхлипнула, не договорив.
– Ладно, ладно, – Соня мягко отстранилась. – Не реви, грим потечёт. Умойся, а то смотреть страшно.
Лиза рассмеялась сквозь слёзы и метнулась к рукомойнику.
Спустя четверть часа в гримёрку ввалилась остальная троица. Светлана, сияющая и раскрасневшаяся, тащила за собой Виктора – взъерошенного и помятого, но абсолютно счастливого. Следом, отряхивая пиджак, вошёл чинный Вадим. Комната мгновенно наполнилась смехом и гомоном. Ребята наперебой поздравляли девушек, восторженно вспоминая прогон.
Соня, дождавшись паузы, выудила из сумочки ключи с тяжёлым брелоком.
– Друзья, – она перекрыла общий шум. – Предлагаю отметить всё разом: и приказ по Лизе, и удачную «Бесприданницу», и моё новоселье. Едем в Спиридоньевский! Потому что потом свободного времени у меня не будет совсем.
– Это почему? – удивился Виктор.
– Помимо Ларисы, ещё Ирина в «Годунове», – пояснила Соня. – А это семь спектаклей в неделю, плюс репетиции. Я в театре наверно поселюсь. Ну так что, принимаете предложение?
– Ого! Спиридоньевский? Ничего себе! – присвистнул Вадим.
Светлана, прислонившись к дверному косяку, вдруг понизила голос, оглядываясь на коридор:
– Кстати, я тут краем уха слышала в литчасти… Будто с «Бесприданницей» театр собираются отправить на гастроли по всей нашей необъятной. Пока это только слухи, которые бродят по закулисью, но, говорят, маршрут уже утверждают.
– Гастроли⁈ По всей стране⁈ – Лиза захлопала в ладоши. – Представляете, будем играть в разных городах, знакомиться с другими людьми…
– Тише, тише, – рассмеялась Светлана. – Я же сказала – это слухи.
– Так что, – Соня улыбнулась, – едем?
– Едем! – хором ответили друзья, снова взрываясь смехом и аплодисментами.
Компания шумно вывалилась из театральных дверей, окунувшись в свежесть майского вечера. Воздух был хмельным, опьяняющим – в нём причудливо переплелись ароматы недавнего дождя, прогретого за день асфальта и густые нотки распускающейся сирени. Влажные тротуары ловили янтарные блики фонарей, рассыпая их мерцающими отблесками, будто россыпь тёплых звёзд под ногами.
Ребята наперебой обсуждали, куда отправиться праздновать. Виктор с энтузиазмом настаивал на кафе у набережной, расписывая виды и фирменные десерты, Светлана с ностальгией вспоминала легендарный ресторан ВТО, где когда‑то бывали великие мастера сцены, а Лиза мечтательно предлагала отыскать какой‑нибудь уютный уголок – тихое место, где можно было бы просто выдохнуть после такого насыщенного дня.
– Так, народ! – Виктор энергично хлопнул в ладоши, его глаза горели азартом. – Я знаю одно чудесное местечко с невероятным клубничным мороженым – просто тает во рту! – и с шикарным видом на Москву‑реку. Кто со мной?
Все радостно загалдели в знак согласия, перебрасываясь шутками и предвкушая весёлый вечер. Только Соня вдруг замедлила шаг. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и мягко придержала Лизу за руку, чуть сжимая её пальцы в немом жесте поддержки.
– Лизок, ты прости меня, – она виновато улыбнулась, и в этой улыбке читалась искренняя усталость. – Но сегодня я пас. Сил нет совсем… К тому же я очень хочу взглянуть на свою новую квартиру. Я столько ради неё пахала последнюю неделю, столько нервов сожгла, чтобы у Михаила Ивановича и комиссии не осталось ни малейших сомнений.
Компания вмиг притихла. Виктор разочарованно вздохнул, машинально пряча руки в карманы, а Лиза сочувственно кивнула – она лучше других понимала, какой ценой Соне досталась эта крыша над головой.
– Ну, Софья Николаевна, ты даёшь, – недовольно буркнул Виктор, но в его голосе не было раздражения, лишь лёгкая досада. – Такое событие – и не отметить? Ладно уж… Идите, если так надо. А мы тогда посидим в кафе и за твой успех поднимем пару бокалов.
– Ребята, вы только не обижайтесь, пожалуйста, – виновато произнесла Соня, поправляя сумочку на плече.
– Ну что ты, дорогая, – мягко сказала Лиза, обнимая подругу за плечи. – Конечно, иди. Ты сегодня столько отдала на сцене, столько вложила в этот прогон… Мы всё понимаем. Отдохни, осмотри своё новое гнёздышко. А завтра расскажешь нам всё до мельчайших подробностей.
Светлана, до этого молча наблюдавшая за разговором, тепло улыбнулась и добавила:
– Сонечка, это твой день. Ты его честно заслужила. Иди, наслаждайся и не переживай ни о чём.
Соня почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы благодарности. Она обвела друзей взглядом, в котором смешались усталость, радость и глубокая признательность.
– Спасибо вам, – тихо сказала она.
– Я провожу тебя, – сказал Вадим, делая шаг вперёд и подставляя Соне руку. – А вы идите, друзья, отмечайте. Завтра в театре увидимся.
Все с неохотой начали прощаться. Светлана помахала рукой, Лиза ещё раз порывисто обняла Соню, и вскоре их голоса и смех начали затихать, растворяясь в глубине московских дворов.
Соня и Вадим остались на тротуаре вдвоём. Шумная Москва вдруг стала тихой и камерной.
– Спасибо, Вадим, – она поправила выбившийся локон и легко рассмеялась. – А то я точно заблудилась бы в поисках Спиридоньевского переулка.
Они свернули в один из переулков, и город окончательно затих. Шумная Москва с её парадными фасадами и проспектами отступила, погружая их в лабиринт тишины. Здесь воздух был иным – густым, неподвижным, пахнущим старым камнем и расцветающими в глубине дворов садами.
– Знаешь, – Соня прерывисто вздохнула, поплотнее кутаясь в плащ, – я только сейчас поняла, насколько выжата. На сцене был азарт, огонь… А теперь внутри меня будто выключили свет.
