Текст книги "Еще один шанс (СИ)"
Автор книги: Роман Фабров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Она повернулась к Лизе, чьи глаза расширились от напряжения.
– А теперь ты, Лиза. Подойди к нему. Ты будешь его зеркалом. Покажи ему то безобразие, о котором он говорит, без единого слова. Только лицом.
Они сидели в дальнем углу театрального буфета, где пахло переваренным кофе и свежей выпечкой. Четвёрка – теперь уже официально «избранных» – сгрудилась вокруг одного стола, подальше от любопытных ушей массовки.
Виктор нервно крошил черствую булку. Вадим был всё еще бледен; его пальцы машинально повторяли жест Франца Моора – медленное, гипнотическое потирание пуговицы.
– Она гениальна, – первым нарушил тишину Виктор, переходя на шепот. – Вы видели её глаза, когда она на меня смотрела? Это были не глаза Сони Бравицкой. Там… там был вековой лед. Я на секунду реально поверил, что за спиной у меня Грозный с посохом стоит, – молодой актер нервно рассмеялся.
– Это что-то другое, Витя. Это школа, – отрезала Светлана, методично размешивая сахар в стакане. – Она нас не играть учит, она нас «ломает». Вы заметили, как у неё меняется тембр? Когда она говорит про театр, голос становится густым, как старое вино. Соне всего двадцать два года, откуда у неё такая грудная клетка? Откуда этот прононс сороковых годов?
Лиза, до этого молча глядевшая в одну точку, вдруг подняла голову. Её глаза блестели.
– Она сегодня заставила меня быть «зеркалом» Вадима, – тихо произнесла девушка. – И знаете, что я почувствовала? Не его страх. Я почувствовала, как через Соню на нас смотрит кто-то очень старый и… величественный.
– Вы слышали, что мэтры про неё говорят? – Вадим наконец перестал терзать пуговицу и подался вперёд.
– Ангелина Степановна называет её надеждой нашего театра. А Смоктуновский… я видел, как он на неё смотрит. С таким прищуром, будто узнал в ней кого-то, кого давно уже нет с нами.
– Она нас словно переплавляет, – заметил Виктор, но в его голосе уже не было сомнений, только фанатичная покорность. – Она заставляет меня ненавидеть мою прежнюю «технику». Я теперь каждое слово в сценарии пробую на вкус, словно свинец.
– Зато мы начинаем звучать, – Светлана обвела всех взглядом. – Вы заметили? Мы на сцене больше не суетимся. Мы даже ходим иначе. Она заражает нас этой своей «породой».
– И это всё Соня, – твердо подытожила Лиза, оглянувшись по сторонам. – Я не знаю, как она это делает, и не хочу даже знать. Но пока она дает нам этот огонь – я буду ползать перед ней на коленях, если надо. Она сделает из нас настоящих актеров театра, а не просто говорящие со сцены головы.
В этот момент в дверях буфета показалась Соня. Она заглянула на мгновение, едва заметно кивнула им, и пошла к выходу, но этот мимолетный жест заставил сердца молодых актеров биться чаще. Их разговоры оборвались на полуслове. Молодёжь синхронно, почти по-военному, выпрямили спины, провожая девушку взглядами. В буфете стало так тихо, что было слышно, как на стене тикают часы.
– Видели? – тихо нарушил тишину Виктор, когда Соня ушла. – Она только посмотрела на нас, а я… я чуть не встал.
Четверка поднялась практически одновременно, оставив на столе недоеденную булку и сахар. Теперь они были не просто массовкой, а частью чего-то огромного и пугающего, что пробудила в них Соня Бравицкая.
И вот настал долгожданный понедельник – единственный выходной в Малом театре. Но для Сони он начался как обычно: в пустом репетиционном зале, где её «четверка» до хрипоты отрабатывала речевые такты. Только к полудню, отпустив измотанных, но счастливых учеников, она почувствовала, как сильно соскучилась по дому. По родному Гомелю, по запаху маминых драников и её спокойному голосу, в котором не было ни капли театрального пафоса.
Поскольку в их старой гомельской квартире телефона не было, Соня отправилась на Центральный переговорный пункт.
В помещении пахло мытыми полами и сургучом. Соня заполнила бланк, выведя каллиграфическим почерком номер соседки по этажу – тёти Марты.
– Гомель, пять минут, вторая кабина! – проскрипел голос диспетчера из окошка.
Соня почти вбежала в тесную деревянную кабинку, пахнущую табаком и чужими секретами. Трубка отозвалась далёким гулом и треском, сквозь который прорвался высокий голосок тёти Марты:
– Алло! Да, слушаю! Кто это? Сонечка, ты, что ли, из Москвы?
– Тётя Марта, здравствуйте! – Соня прижала трубку к уху так сильно, что заболела челюсть. – Позовите, пожалуйста, маму. Я подожду.
– Бегу, деточка, бегу! Подожди, родная, сейчас мамку твою приведу…
В трубке что-то загрохотало, послышались глухие удары двери, а потом наступила долгая пауза, заполненная лишь электрическим шелестом межгорода. Соня закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу кабинки. В этот миг Элеонора Аркадьевна внутри неё притихла, съёжилась, уступая место простой девчонке, которая ужасно боялась, что мама по голосу поймёт: с дочерью происходит что-то странное.
– Сонечка? Доченька, ты? – Голос мамы ворвался в тишину, такой тёплый и родной, даже через сотни километров проводов.
– Мамуля… – Соня шмыгнула носом, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. – Да, это я. У меня всё хорошо. Премьера прошла… Мама, если бы ты видела, сколько цветов!
– Я знала, золотце моё, я знала, – мама на том конце провода, кажется, тоже заплакала. – Тётя Марта газету приносила, там про тебя маленькая заметка была. Пишут – «новое имя», «удивительная правда». Сонечка, береги себя. Голос не сорви, кушай хорошо. Ты не сильно там устаёшь?
Соня сглотнула ком в горле. Как объяснить маме, что она теперь не одна в своём теле? Что по утрам она учит молодых актёров «умирать в паузах», а по вечерам заставляет зал рыдать?
– Устаю немножко, мам. Но это приятная усталость. Тут такие люди… Смоктуновский за кулисы заходил, руку жал.
– Ой, господи, – ахнула мама. – Передай ему, что мы его очень любим. Сонечка, ты только не зазнавайся там, в своей Москве. Оставайся человеком.
– Останусь, мам. Обещаю.
– Время заканчивается! – бесстрастно выкрикнул динамик в зале переговорного пункта.
– Мам, мне пора! Целую тебя, тёте Марте спасибо передай! Я скоро ещё позвоню!
– Люблю тебя, дочка! Мы гордимся… – Голос мамы оборвался короткими гудками.
Соня медленно положила трубку на рычаг. Она вышла из кабинки, и уже на улице поймала себя на мысли, что московские девятиэтажки – всего лишь декорации, а настоящая жизнь осталась там, в Гомеле, за пятью минутами прерванного разговора.
Глава 11
В смятении Соня вышла из переговорного пункта на улицу. Свежий майский воздух подействовал на девушку почти отрезвляюще. В ушах всё ещё звучал голос мамы – он будто переносил её обратно в их маленькую квартирку в Гомеле. Она вспомнила то счастливое время, когда самой большой бедой была тройка по сольфеджио.
Она направилась вниз, к Манежной площади, которая сейчас называлась площадью имени 50‑летия Октября. Внутри неё боролись две личности. С одной стороны – Соня, которая хотела просто купить мороженое, разглядывать витрины магазинов и погулять по городу. А с другой – Элеонора Аркадьевна, которая неодобрительно морщилась при виде суетящейся толпы и траты драгоценного времени на шатание по городу.
«Все куда‑то бегут, – пронеслось в голове строгим, низким голосом. – Бегут и не замечают, как живёт город. Посмотри на них, Софья. Всё какое‑то мелкое, обыденное».
– Прекратите, Элеонора Аркадьевна, – прошептала Соня одними губами. – Сегодня мой единственный выходной. Дайте мне хоть сегодня просто побыть собой.
Она свернула в Столешников переулок и остановилась у витрины антикварного магазина. За стеклом, среди потускневшего серебра и пожелтевших кружев, лежал старый театральный бинокль в костяной оправе. Соня замерла. Ей вдруг показалось, что через линзы бинокля на неё смотрят люди из прошлого.
– Красивая вещичка, – раздался рядом негромкий голос.
Соня обернулась. Рядом стоял мужчина в длинном сером пальто, с шарфом, небрежно переброшенным через плечо. У него было лицо человека, который слишком много читает и слишком мало спит – интеллигентная бледность и очки в тонкой оправе.
– Возможно, сквозь эти линзы смотрели на самого Станиславского, – продолжил он, не глядя на неё, а изучая бинокль за стеклом. – Или на раннюю Ермолову. Сейчас таких вещей уже не делают. Сейчас всё… одноразовое.
Он повернулся, и Соня поймала на себе его пристальный, изучающий взгляд.
– Вы ведь из Малого? Я видел вас вчера. Вы играли Ирину.
Соня невольно выпрямилась. Сработал инстинкт – включилась та самая «стать», которую она так мучительно вбивала в своих учеников.
– Да, – ответила она и коротко, уверенно кивнула. – Я – Софья Бравицкая.
– Значит, я не ошибся, – улыбнулся он. – Вся театральная Москва только о вас и гудит. Я всего лишь критик, но сегодня – просто прохожий, которому посчастливилось встретить будущую легенду в обычном переулке. Позвольте угостить вас кофе? Здесь за углом есть крошечное кафе, там почти не курят и подают удивительный лимонный пирог.
Соня на мгновение замялась. В памяти еще звучал мамин голос, просивший «не зазнаваться», но Элеонора Аркадьевна внутри неё уже благосклонно расправила плечи. Перспектива беседы с тонким интеллектуалом была куда заманчивее, чем возвращение в шумное общежитие.
– Лимонный пирог? Это звучит многообещающе, – усмехнулась она, и в её голосе промелькнула та самая бархатистая нотка, которой она втайне гордилась. – Ведите, раз уж вы столь настойчивы.
Они свернули в неприметную арку. Кафе оказалось крошечным, всего на три столика, с низкими кирпичными сводами и обволакивающим полумраком. Пахло жареным фундуком и теплой сдобой. Критик, которого, как выяснилось, звали Арсений Павлович, помог Соне снять легкий плащ, и она поймала себя на мысли, что его жесты лишены актерской нарочитости – в них была подлинная, врожденная культура.
Когда принесли кофе в крошечных чашках и тонкие ломтики пирога, Арсений долго молчал, размешивая сахар.
– Знаете, Софья, – наконец произнёс он, глядя на неё поверх очков. – Вчера в зале я поймал себя на пугающем ощущении. Я никогда не замечал вас прежде, даже в массовке, а тут… На сцене стояла Женщина, которая знает о жизни больше, чем все мы, вместе взятые. Откуда в вас это? Этот излом брови, этот голос… Этому не учат в театральных институтах. Это словно вами прожито.
Соня почувствовала, как внутри всё сжалось – Арсений Павлович подошёл слишком близко к её тайне. Она заставила себя расслабленно откинуться на спинку стула и весело, чуть по-девичьи, рассмеялась.
– Ох, Арсений Павлович, ну какая из меня «женщина, знающая жизнь»? – Соня кокетливо повела плечом, изо всех сил стараясь вернуть разговор в безопасное русло. – Просто в Малом такие учителя, что искры из камня высекут. Ангелина Степановна так гоняет меня по репзалу, что за один прогон на десять лет стареешь. Вот вам и весь секрет моей «мудрости»: пахать до седьмого пота и безмерно любить театр.
Она поднесла чашку к губам, надеясь, что он не заметит, как на мгновение дрогнули её пальцы.
– А голос… – добавила она уже спокойнее. – Наверное, это московский воздух так действует. И давайте же попробуем тот самый лимонный пирог, который вы так хвалили.
Арсений Павлович чуть прищурился, не сводя с неё внимательных глаз. Он явно не поверил ни единому слову, но что ему оставалось делать?
– Что ж, спишем это на педагогический гений ваших наставников, – согласился он, тонко улыбнувшись. – И всё же, Софья, у вас очень необычный дар. Вы заставляете зрителя безоговорочно верить в то, что происходит на сцене.
Соня медленно отложила десертную вилочку. Лимонный пирог, действительно превосходный, вдруг показался ей избыточно, почти приторно сладким. Она подняла взгляд на Арсения – прямой, тяжелый, лишенный всякого кокетства.
– Вы уже не в первый раз поминаете мой дар, – произнесла она. В её голосе прорезалась та самая глубина, от которой ещё вчера замирала галёрка. – Скажите прямо, Арсений Павлович: что именно в моей Ирине кажется вам… невозможным? Мой возраст? Скромный опыт? Или та самая провинциальность, о которой вы так деликатно напомнили?
Критик не отвел взгляда. Напротив, он подался вперёд, почти касаясь грудью края столика.
– Ваша техника, Софья Николаевна, безукоризненна, но секрет не в ней, – тихо сказал он. – В финале вчерашней постановки, когда вы смотрели на Фёдора, в ваших глазах было нечто большее, чем скорбь героини. Там была мудрость веков. Взгляд человека, который сам был свидетелем гибели империй и забвения богов. Вы не играли великую женщину, Софья. Вы ей дышали, как будто для вас это самое обычное дело.
Девушка выслушала его не шевелясь. Внутри неё поднялась волна холодного, колючего раздражения. Элеонора Аркадьевна, до этого благосклонно принимавшая фимиам, возмущённо поджала губы: этот человек зашёл слишком далеко, он пытался препарировать её душу, словно лаборант – лягушку.
«Слишком много возомнил о себе этот газетный писака», – пронеслось в голове надменным эхом.
Соня нарочито медленно отправила в рот последний кусочек пирога и допила остывший кофе.
– Вы переоцениваете значение мистики в театральном ремесле, Арсений Павлович, – отрезала она, и её голос снова стал голосом молодой девушки – резким и чуточку капризным. – Усталость веков? Крах империй? Помилуйте, это просто удачное освещение и хороший грим.
Она решительно встала, заставив критика тоже подняться.
– Мне пора. Спасибо за угощение, пирог был действительно превосходным, – сказала Соня, накидывая плащ на плечи.
– Софья Николаевна, постойте! – Арсений Павлович судорожно подхватил своё пальто, пытаясь на ходу попасть рукой в рукав и одновременно накидывая на шею в шарф. – Позвольте я вас провожу? Хотя бы до метро. Я не хотел вас задеть, честное слово, просто…
Соня остановилась в дверях кафе и обернулась. На её лице застыла вежливая, но непроницаемая маска.
– Хорошо. Но при одном условии: ни единого слова о театре. Ни о Малом, ни о моей Ирине, ни о тенях великих предков. У меня сегодня единственный выходной, Арсений Павлович, и я просто хотела отдохнуть от всей этой театральной чехарды. Стать на пару часов обычной девчонкой, которая гуляет по Москве. Вы это понимаете?
Критик замер, а потом понимающе, почти виновато улыбнулся.
– Разумеется. Простите мою назойливость – издержки профессии, – он примиряюще поднял ладони. – Знаете, я и сам часто ловлю себя на мысли, что готов сбежать от печатной машинки куда-нибудь в лес, где птицы поют без режиссуры. Работа есть работа, но голова иногда требует тишины. Обещаю: до самого входа в метро мы будем говорить только о погоде, архитектуре или, если хотите, о рецепте этого самого лимонного пирога.
Он наконец справился с непослушным рукавом пальто и с довольной улыбкой распахнул перед Соней тяжёлую дверь. Они вместе вышли на улицу, где солнечный свет мягко окутывал Столешников переулок.
Они свернули на улицу Горького, которая в этот час пульсировала огнями и гулом транспорта. Соня шла молча, наслаждаясь весенней прохладой, а Арсений Павлович, заложив руки в карманы пальто, негромко заговорил. Сдержав обещание, он больше не анализировал её игру, но отголоски профессиональной страсти всё равно просачивались в его словах.
– Знаете, Софья, быть критиком – это как быть патологоанатомом прекрасного, – он грустно усмехнулся, глядя под ноги на чуть влажный асфальт. – Днём ты препарируешь чужие роли, раскладываешь вдохновение на составляющие: свет, звук, дикцию, мизансцену… А вечером приходишь домой, садишься за машинку и пытаешься собрать это чудо воедино, чтобы читатель почувствовал хоть каплю того, что происходило на сцене.
– Тяжело, наверное, – отозвалась Соня, – видеть во всём этом один лишь «конструктор»?
– В том-то и беда! – Арсений Павлович словно оживился. – Иногда я ловлю себя на мысли, что вместо спектакля вижу лишь недотянутый грим или фальшивую интонацию со второго плана. Это профдеформация. Ты перестаёшь быть зрителем и становишься судьёй. Самое неприятное в моей работе – потерять способность удивляться. Забыть, каково это, когда у тебя замирает сердце просто оттого, что занавес пополз вверх.
Они остановились у входа в метро «Проспект Маркса», где людской поток затягивал прохожих в ярко освещённый вестибюль.
– Но такие моменты, как вчерашний… – он на секунду запнулся, поймав предостерегающий взгляд Сони, и тут же поправился с хитрой улыбкой: – Такие прогулки, как сегодняшняя, возвращают мне веру в то, что мир гораздо шире, чем моя колонка в газете. Спасибо вам. За компанию и за то, что не отказались посидеть со мной в то кафе.
Соня протянула ему руку – на этот раз легко, без всяких «царских» жестов.
– И вам спасибо, Арсений Павлович. Вы напомнили мне, что за пределами сцены тоже есть жизнь.
Он осторожно коснулся губами её пальцев, задержав их в своей руке чуть дольше, чем того требовали приличия, и, козырнув невидимой шляпой, растворился в толпе. Соня постояла минуту, провожая его взглядом, а затем шагнула в гулкую пучину метро, чувствуя себя удивительно легко.
Когда Соня открыла дверь в комнату, облако дешёвого табачного дыма и приглушённый смех заставили её на секунду остановиться на пороге. Верочка сидела на своей кровати, раскрасневшаяся и непривычно смущённая, а рядом, слишком близко, примостился Виктор.
Тот самый Виктор, что в репетиционном зале бледнел под её стальным взглядом, теперь выглядел совсем иначе. Расстёгнутый ворот рубашки, нагловатый блеск в глазах… «Он что, решил, что путь к моему сердцу лежит через лучшую подругу?» – подумала девушка, но вслух она, разумеется, ничего не сказала.
– Ой, Сонька! А ты рано… – Верочка судорожно одёрнула юбку и принялась поправлять и без того идеальную причёску. – А мы тут… чай пьём. Витя вот зашёл ко мне в гости.
Виктор мгновенно растерял весь свой кавалерский лоск. При виде Сони он по привычке выпрямил спину, словно на него внезапно навели софит.
– Софья Николаевна… добрый вечер, – пробормотал он, лихорадочно нашаривая на полу ботинки. – Я, пожалуй, пойду. Поздно уже, завтра же ещё утром на репетицию…
Он боком просочился к выходу, стараясь не встречаться с Соней взглядом, и пулей вылетел в коридор. В комнате повисла неловкая тишина. Соня медленно сняла плащ. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Пора уходить». Верочка приютила её в этой крошечной комнатушке, делила с ней хлеб и радость первых успехов, но теперь Соня видела – она здесь лишняя.
«Завтра же поговорю с главным, – твёрдо решила Соня. – Может, выбьет мне хоть угол в актёрской общаге. Нельзя мешать Вере. Она заслужила своё счастье, даже если это счастье – оболтус Витька».
– Сонь, ты не сердись на него, – Верочка подошла сзади и робко тронула подругу за плечо. – Он хороший. И… знаешь, он ведь не только про театр говорит. Он про море рассказывал, про то, как в Одессе каштаны цветут. У нас с ним, кажется, всё… по-настоящему, понимаешь?
Она старалась говорить намёками, но в её сияющих глазах читалось гораздо больше. Было очевидно: девочка влюбилась.
– Я понимаю, Верочка, – Соня обернулась и тепло улыбнулась подруге. – Всё я понимаю.
Утром Соня переступила порог кабинета художественного руководителя Малого театра. Михаил Иванович сидел за столом, заваленным эскизами декораций, и хмуро изучал смету предстоящих гастролей.
– А, Соня Бравицкая! Заходи, – он потёр виски, не поднимая глаз. – Что у тебя? Опять репетиционное время не поделили?
– Михаил Иванович, я по личному вопросу, – девушка остановилась у края стола, стараясь сохранять ту самую «вертикаль» в осанке, которую так ценила её внутренняя наставница. – Мне нужно хоть какое‑то жильё. Я больше не могу стеснять подругу в общежитии. У неё… семейные обстоятельства.
Худрук наконец поднял голову, и в его взгляде промелькнуло раздражение вперемешку с усталостью.
– Жильё, Сонечка, – это дефицит похлеще чешских туфель. В актёрском крыле сейчас ремонт, очередь на три года вперёд…
– Михаил Иванович, можно? – неожиданно вмешалась Маргарита Степановна, бессменная помощница режиссёра, которая в углу кабинета перебирала папки. – Я завтра с агитбригадой в область уезжаю, по колхозам – на две недели. Моя квартира на Малой Бронной пустовать будет. Пусть Сонечка пока у меня поживёт, а вы за это время, глядишь, что‑нибудь и придумаете.
Худрук побарабанил пальцами по столу, глядя то на Маргариту, то на Соню.
– Ладно, – медленно произнёс он. – Две недели у нас есть. Крыша над головой, полагаю, тоже появится. Но вот с твоим будущим в этом театре я пока вопрос решаю, Бравицкая.
Он подался вперёд, и голос его стал сухим, деловым и твёрдым.
– Слушай мои условия. Ты совершила чудо со своей «четвёркой». Они за месяц изменились так, как другие за пять лет в институте культуры не меняются. Через десять дней у нас просмотр «Бесприданницы». Ларису Огудалову будешь играть ты. Но! – он поднял палец. – Готовишь роль сама. Без меня. И ещё: берёшь Лизу Егорову на роль Хариты Игнатьевны. Провалишь Лизу – не получишь в моём театре больше ни ролей, ни тем более жилья. Мне в театре нужны не просто звёзды. Мне нужны те, кто тащит за собой всю труппу. Поняла?
Соня вышла из кабинета со смешанным чувством. Комната, пусть и временная, на Малой Бронной – это, конечно, замечательно. Но подготовить Ларису и, что ещё сложнее, вытянуть Лизу на уровень Хариты Игнатьевны за десять дней…
Она зашла в пустой репетиционный зал, села на холодный стул и закрыла глаза.
– Ну что, Элеонора Аркадьевна? – мысленно позвала девушка свою невидимую наставницу. – Слышали? Огудалова. И ещё Лизу в придачу подсунули. Он хочет проверить, могу ли я быть не только примой, но и наставницей. Что скажете?
Внутри Сони воцарилась величественная тишина, а затем раздался холодный, насмешливый голос, от которого по спине у девушки побежали мурашки:
– Лариса? Ха! Деточка, Лариса – это не просто разбитое сердце. Это вызов всему мещанскому болоту. А Лиза… Чтобы сделать из жестянки Хариту, сначала её придётся сломать. Ты готова стать палачом ради её же блага?
Соня вошла в репетиционный зал ровно в девять утра. Лиза уже была там: бледная, с испуганными глазами, она судорожно перелистывала пожелтевшие страницы пьесы Островского.
– Соня, я… я уже начала учить монолог Ларисы, – робко начала девушка. – Там, где про «вещь»…
Софья не ответила. Она прошла к окну, распахнула его, впуская в зал свежий утренний воздух, и медленно повернулась. В её взгляде не было вчерашней мягкости. На Лизу смотрела не вчерашняя Соня, а холодная, породистая хищница.
– Оставь Ларису мне, – отрезала Соня, и голос её упал на октаву ниже. – Ты играешь Хариту Игнатьевну. Мою мать.
Лиза поперхнулась воздухом.
– Кого? Хариту? Но мне всего-то двадцать с хвостиком, Соня! Как я… я же не смогу, я молодая, у меня и морщин-то даже нет…
– Молчать! – Соня ударила ладонью по спинке стула, и звук разлетелся по пустому залу, словно выстрел. – Морщины рисует гример, а нутро – актриса. Харита Игнатьевна – это не дряхлая старуха. Это баба, которая торгует дочерью, чтобы не сдохнуть с голоду в своих долгах! В ней – лед, расчет и остатки былой красоты, превратившиеся в товар. А в тебе, Лизонька… в тебе, я вижу пока только дешевую сентиментальность и больше ничего.
Соня подошла вплотную, заставив девушку слегка поёжиться.
– Ты хочешь в «Бесприданницу»? Хочешь на сцену? Хочешь получать предложения на новые роли? Тогда забудь про добрую Соню. С этой секунды я для тебя – враг, который вытрясет из тебя всю ту «щепкинскую» отличницу.
Она схватила со стола тяжелую шаль Маргариты Степановны и с силой набросила её на плечи Лизы, слегка придавив ту к полу.
– Садись. Глаза в пол. И представь: завтра кредиторы опишут твой последний стул. Твоя дочь – твой единственный вексель. Улыбайся, Лиза! Улыбайся так, будто у тебя во рту битое стекло, а ты должна зазвать гостей на обед. Начинай сцену с Кнуровым. Живо!
Лиза всхлипнула, пытаясь сбросить оцепенение, но встретилась со взглядом Сони – тяжелым, безжалостным, мудрым. Где-то внутри Софьи Элеонора Аркадьевна довольно кивнула: «Так её, девочка. Ломай, пока не почувствуешь живое мясо».
– Я… не могу… – жалобно пролепетала Лиза.
– Значит, отправляйся обратно в массовку, – ледяным тоном произнесла Соня и направилась к двери. – У тебя есть пять минут, чтобы найти в себе Хариту. Или я иду к Михаилу Ивановичу и говорю, что ты профнепригодна.
Лиза вздрогнула, её губы задрожали, а по щеке скатилась одинокая, беспомощная слеза. Она смотрела на Соню с ужасом, не узнавая в этой холодной женщине свою вчерашнюю наставницу. Но Соня стояла неподвижно, как гранитное изваяние, и в её глазах не дрогнул ни один мускул.
– Ну? – ледяным шепотом подстегнула она. – Слезки? Дешевый прием, Лиза. Харита не плачет, ей некогда, она считает рубли в уме. Уходи. Дверь там.
Лиза резко вытерла щеку тыльной стороной ладони. В этот момент внутри неё что-то с хрустом надломилось – та самая послушная «отличница» Щепкинского училища рассыпалась в прах, уступив место живому, злому отчаянию.
Она вдруг резко выпрямилась, поправила тяжелую шаль на плечах так, словно это был драгоценный мех, и её лицо преобразилось. Взгляд стал острым, цепким, оценивающим. Она посмотрела на пустой стул, словно там сидел богач Кнуров, и на её губах расцвела та самая страшная улыбка – вежливая, манящая и абсолютно мертвая.
– «Моя Лариса… она ведь создание эфирное», – произнесла Лиза. Голос её изменился: в нём появилась вкрадчивая хрипотца и неприятная, торгашеская сладость. – «Ей ведь бриллианты нужны не для тщеславия, Мокий Парменыч, а так… чтобы подчеркнуть белизну кожи. Вы же понимаете…»
Она медленно подошла к воображаемому собеседнику и сделала такой жест рукой, будто поправляла невидимую вазу, но в этом движении было столько скрытой жадности и готовности продать дочь по дороже, что Соня невольно задержала дыхание.
Элеонора Аркадьевна внутри Сони довольно зажмурилась: «Смотри-ка, проснулась кошка… Теперь бей её сильнее, не давай опомниться!»
– Грубо! – хлестнула Соня словом, хотя внутри всё пело от восторга. – Слишком много заискивания. Харита знает, что она предлагает дефицитный товар. Добавь достоинства падшей ангельской матери. Еще раз! С фразы: «Мы люди бедные, но гордые».
Лиза не спорила. Она хищно прищурилась, поудобнее перехватила шаль и начала заново. В пустом зале Малого театра, залитом холодным утренним светом, рождался дуэт, который должен был либо вознести их обеих, либо окончательно уничтожить.
