Текст книги "Еще один шанс (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Еще один шанс

Глава 1

Она сидела в кресле, которое, по легенде, помнило ещё Станиславского – во всяком случае, так любила повторять сама Элеонора Аркадьевна. Потрёпанная обивка, рассохшиеся деревянные подлокотники, скрип, который впитал в себя стоны сотен обиженных абитуриентов. Кресло скрипело, колени ныли, а в душе зрело привычное апрельское раздражение.

Шёл первый тур предварительного отбора. Абитуриенты один за другим читали чтецкую программу – басню, стих, прозу – перед строгой комиссией. В аудитории царила тишина, нарушаемая лишь нервным покашливанием и шумом проезжающего по улице трамвая.

Рядом сидели два аспиранта с кафедры актёрского мастерства, их лица выражали явное недовольство. Они невольно поморщились, переглядываясь друг с другом после выступления только что покинувшего аудиторию молодого паренька. Этот самоуверенный юноша, который почему-то уже возомнил себя прирождённым актёром, читал басню, то и дело запинаясь и заикаясь от волнения через каждое слово.

– Следующий! – крикнула командным тоном Элеонора Аркадьевна. Её голос эхом отразился от выкрашенных в бежевый цвет стен аудитории.

В дверь впорхнула девушка. Лёгкая, словно пёрышко, звонкая, как колокольчик. Огромные карие глаза, в которых читалась смесь надежды и страха, русая коса до пояса, чуть выбившиеся из причёски пряди. Элеонора Аркадьевна окинула её профессиональным взглядом, который за сорок лет работы научился видеть всё: талант, глупость, страх, амбиции и даже наличие влиятельных покровителей.

– Имя, фамилия?

– Зайцева Александра, – едва слышно выдохнула девушка, теребя края нарядного платья.

– Зайцева, – повторила Элеонора Аркадьевна, машинально посмотрев в окно, за которым шумел весенний город. – Что будете читать, Зайцева?

– Я подготовила… ну, это… отрывок из «Чайки». Нина Заречная, – пролепетала девушка, краснея.

– Боже мой, – простонала Элеонора Аркадьевна, устало закрывая глаза. Её лицо исказила горькая усмешка. – Ещё одна Нина. «Уже, наверно, десятая за эту неделю!» – подумала педагог, однако озвучивать свои мысли не стала.

– Чехов, Зайцева, – назидательно заявила Элеонора Аркадьевна, – это не какой-то современный писатель. Это классик! Его надо чувствовать. Им нужно жить! А вы, Зайцева, пока ничего с своей жизни ещё не видели. Откуда вам знать, что чувствует Нина – глубоко уставшая, измученная актриса, которая внутренне повзрослела и укрепилась в своей вере? Ладно, показывайте.

Девушка начала. Элеонора Аркадьевна слушала с закрытыми глазами, и лицо её медленно вытягивалось от изумления. Губы сжались в тонкую линию, а пальцы нервно барабанили по столу. В отрешённой позе опытного педагога читалось то ли раздражение, то ли надежда на чудо… которое могло изменить весь ход сегодняшнего прослушивания.

Через минуту она открыла глаза, резко выпрямившись в кресле.

– Стоп! – резко сказала она, подняв руку. – Стоп, Зайцева! Вы где учились?

– Нигде, – растерянно пролепетала девушка, опустив глаза. – Ну, то есть школа, драмкружок…

– Врёте! – отрезала Элеонора Аркадьевна, подавшись чуть вперёд. – Драмкружок такому не учит. У вас глаза живут отдельно, голос отдельно, а душа вообще где-то в отпуске. Но что-то в вас есть… Что-то есть, Зайцева. Садитесь вон туда, на лавочку. Будете слушать остальных.

Девушка опустилась на лавку, не веря своему счастью. Элеонора Аркадьевна посмотрела на неё пронзительным взглядом и подумала: «Господи, опять вот таких учить… Снова вкладывать в них душу, а они потом уйдут в рекламу или замуж выскочат за богатенького папика. Но без этого никак нельзя. Театр без молодёжи мёртв. А молодые без опытных педагогов – это просто дети, которые думают, что играть – это громко драть горло».

– Следующий! – крикнула она громче прежнего. Её голос звучал твёрдо, несмотря на усталость, накопленную за долгие годы работы.

Вошёл парень. Самоуверенный, с наглыми глазами и портфелем из кожзама, который он небрежно бросил на стул.

– Слушаю вас, – сказала Элеонора Аркадьевна, уже зная, что этот ей не понравится. Её пальцы нервно всё так же постукивали по столу.

– Я буду читать Маяковского, – объявил молодой человек, выпятив грудь.

– Боже, ещё один Маяковский, – простонала она, закатив глаза. – Читай. Только без надрыва. Маяковский не терпит, когда его любят слишком громко.

Парень начал. Элеонора Аркадьевна слушала минуту, потом резко его перебила:

– Молодой человек, вы кого сейчас декламировали? Танкиста? Революционера? Тракториста? – её голос звучал резко и пронзительно.

– Я… я Маяковского, – растерялся парень, побледнев.

– Маяковский был нежный, – сказала она тихо, наклонившись вперёд. – Он был огромный и нежный. Как медведь, который боится раздавить цветок. А вы орёте, как будто у вас зарплату на работе задержали. Снимите свой пафос. Наденьте душу. И приходите через год. Если не перебеситесь.

Парень вылетел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Элеонора Аркадьевна посмотрела на Зайцеву, устало потирая виски:

– Видела? И таких через одного. Они приходят за славой, а не за театром. А театр, Зайцева, – это когда ты не только получаешь, но всё ему отдаёшь. Ты готова к этому?

– Следующий! – снова крикнула она хорошо поставленным голосом, и в аудиторию буквально влетела новая жертва театральной педагогики.

Она вышла на улицу, и первое, что почувствовала – воздух. Апрельский, московский, тот самый с примесью бензина и весенней прохлады. Где-то во дворах орали дети, а на скамейках грелись первые смельчаки, скинувшие пальто, подставляя лица солнцу.

Элеонора Аркадьевна остановилась на крыльце, оперлась на палочку и глубоко вздохнула. Колени ныли – постоянная ноющая боль не давала о себе забыть ни на минуту. Они ныли всегда, но сегодня – как-то особенно. Ещё раз окинув взглядом весенний город, старушка медленно побрела к метро.

– Господи, – пробормотала она себе под нос, тяжело ковыляя по аллее, – зачем я это делаю? Зачем я каждый год просматриваю сотни юных лиц, если из них в профессии остаются единицы?

Дорога пробудила воспоминания: в те годы она, совсем ещё юная актриса, могла репетировать сутки напролёт. И тело не знало усталости. А что сейчас?

Она вспомнила тех девчонок, что когда-то пролетали мимо неё, словно стая испуганных воробьёв. Красивые, молодые, с горящими глазами. Они выходили с прослушивания и сразу же, едва сдерживая эмоции, бежали к подружкам – обсуждать, плакать, смеяться. Как сама когда-то поступала в театральное…

Зачем она тогда, в семьдесят пятом, распрощалась с карьерой актрисы? Буквально все пророчили ей успех. Все до единого. Мастера говорили: «Элеонора, у вас потрясающие данные, ваши глаза буквально светятся, когда вы на сцене, а каков темперамент – театр словно создан для вас!» А она тогда упёрлась. Твёрдо решила: буду учить. Буду воспитывать новое поколение актёров, а не играть сама. Тогда ей казалось, что это правильный выбор.

Глупость? Гордость? Девичьи амбиции – хотелось быть не просто актрисой, а той, кто создаёт их? Она и сейчас не знала ответа на этот вопрос. Наверно, ради этих единиц. Ради той искры, которая иногда вспыхивала в глазах – как сегодня у той же Зайцевой. Ради того, чтобы через двадцать лет кто-то сказал: «А меня учила Элеонора Аркадьевна». Ради возможности передать свой опыт, свою любовь к театру.

Она вошла в метро, медленно спустилась по эскалатору, крепко держась за поручень. Палочка мешала, но без неё было никак. В вагоне молодой парень уступил место, и она села, поблагодарив его кивком. Закрыла глаза, погружаясь в свои мысли, где снова и снова звучали голоса её воспитанников.

Поезд стучал колёсами, покачивало, а в вагоне пахло чужими духами и влажной обувью. Элеонора Аркадьевна думала о том, что сейчас, в свои шестьдесят восемь, она заработала себе пенсию, которую даже стыдно называть деньгами. И ещё работает. Работает, потому что такие, как она, нужны. Потому что в театральных вузах опытных педагогов – по пальцам пересчитать. И её держат, обещают, заманивают финансами. А она держится – не за пустые обещания, а за то, что без этого уже не видит свою жизнь.

На своей станции старушка вышла с трудом – ноги затекли, колени не гнулись. Поднялась наверх, села на лавочку у выхода из метро. Посидеть, отдышаться, прийти в себя.

Солнце уже садилось, но ещё грело. На площади перед метро гуляли молодые мамочки с колясками. Они двигались медленно, плавно, как стайки белых лебедей. О чём-то говорили, смеялись, останавливались, поправляли одеяльца.

Элеонора Аркадьевна смотрела на них и думала: «А могла бы и я так. Внуков нянчить, пирожки печь, да на лавочке сидеть. Но нет, тащусь каждое утро на работу, мучаю себя и других. И зачем?»

Она посидела ещё минут пять, глядя, как солнце прячется за крыши. Потом вздохнула, опёрлась на клюку и медленно, очень медленно, поковыляла к дому. Колени ныли. В голове гудело. Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и цинизма, теплилось то самое, ради чего она всё это делала. То, что не давало ей умереть раньше времени. Любовь. К театру. К этим дурочкам. К этой бессмысленной, трудной, но по-своему прекрасной жизни.

Она вошла в подъезд, нажала кнопку лифта и, глядя на свои старые, опухшие руки, подумала: «А ведь я бы тоже могла блистать на сцене. Не сейчас, тогда». Лифт приехал. Старушка вошла и поехала наверх – в свою пустую квартиру, где её ждал только чай и старый телевизор, который давно не работал, но всё равно стоял на полке словно символ ушедших времён.

Она зашла в квартиру, щёлкнула замком и прислонилась спиной к двери. Тишина. Только часы на кухне мерно тикали, отсчитывая секунды очередного бесконечного вечера, похожего на тысячи других.

Элеонора Аркадьевна скинула туфли, с наслаждением пошевелила пальцами. Колени гудели, спина ныла, палочка отправилась в угол прихожей – до завтра. Усталость разливалась по телу тяжёлой волной.

На кухне она зажгла свет, поставила чайник и открыла холодильник. Там сиротливо лежали кусок сыра, половинка помидора и вчерашний суп в кастрюльке. Женщина достала суп, перелила в маленькую кастрюльку и поставила на плиту.

Пока грелось, она села за стол и уставилась в окно. За окном было темно. Где-то вдалеке залаяла собака, хлопнула дверь машины во дворе. Обычный вечер. Обычная жизнь. Жизнь, от которой почему-то хотелось сбежать.

Она поела суп – без аппетита, просто потому что так надо. Потом выпила чай, глядя в маленький телевизор на кухне, который бормотал что-то про международное положение. Выключила. Помыла посуду. Всё механически, на автомате, словно робот.

Перед сном приняла душ, надела старенький халат с вышитыми цветочками и легла в кровать. Книжка, которую она читала уже месяц, так и лежала на тумбочке – открытая, но не тронутая. Сегодня не читалось. Мысли были слишком тяжёлыми.

Она выключила свет и уставилась в потолок. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Завтра опять эти лица. Опять абитуриенты будут читать басни и монологи. Опять надежда в их глазах и разочарование после. И так – каждый год. Уже сорок лет подряд. Сорок лет служения театру и сорок лет одиночества.

– Господи, – прошептала она в темноту, где-то в глубине души надеясь услышать ответ. – Зачем я всё это делаю?

Ответа не было. Только часы тикали за стеной, словно отсчитывая её жизнь.

Старушка закрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец-то берёт верх над мыслями. И постепенно провалилась в сон.

1977 год, общежитие где-то на окраине Москвы.

Элеонора Аркадьевна открыла глаза.

Но это были не её глаза. Вернее, не те глаза, к которым она привыкла. Мир был ярче, чётче, словно омытый утренней росой. Цвета – насыщеннее, почти болезненно яркие. И кровать была не её – узкая, скрипучая, с панцирной сеткой, которая противно прогибалась под спиной, издавая жалобный стон.

Она села резко, едва не потеряв равновесие. Голова закружилась не от старости – от молодости, от избытка сил, от бурлящей в венах крови. Всё внутри пело, звенело, дышало полной грудью.

Она посмотрела на свои руки – чужие руки. Тонкие, гладкие, без единой морщинки, без пигментных пятен, без вздувшихся вен. Руки, полные жизни и надежды.

– Твою ж… – выдохнула она чужим, звонким голосом, в котором слышались нотки изумления и страха. И тут в голову хлынуло, словно прорвалась плотина – две жизни, две памяти, две судьбы сплелись в один тугой, горячий ком.

Она, Элеонора Аркадьевна, шестьдесят восемь лет, заслуженный театральный педагог и Сонечка Бравицкая, двадцать два года, выпускница Минского театрально-художественного института.

Которая наивно приехала покорять Москву. Обошла несколько театров. Везде отказ. Денег осталось на два дня. Билет домой – позор, признание поражения. Мать в Гомеле ждёт писем с победой, а писать то нечего.

Элеонора сжала голову руками – чужими руками, молодыми, сильными.

– Господи, – прошептала она голосом Сони, в котором звучало непонимание происходящего. – Что ты со мной сделал? Как такое возможно?

И вдруг на неё нахлынуло – последнее, что помнила Соня.

Вчерашний вечер. Она сидит на этой самой кровати, поджав ноги, и плачет. Слёзы текут по щекам горячими дорожками, нос распух, глаза красные от слёз. В комнате темно, подруга ушла в ночную смену, никого нет рядом. Одна. Совсем одна в этом огромном, чужом, равнодушном городе.

Она вспоминает, как в театре имени Моссовета ей сказали: «Приходите через годик, может быть, что-то освободится. А пока – у нас нет ставок». Как во МХАТе вообще посмотрели снисходительно: «Минск? Это где? Нет, милочка, нам такие точно не нужны».

Никто не хотел её. Никому она была не нужна.

А дома – мама. Мама, которая откладывала с каждой зарплаты, чтобы дочка училась. Мама, которая написала в последнем письме: «Держись, Сонечка. Ты у меня талантливая. У тебя всё получится».

Не получилось.

Соня встала, подошла к тумбочке. Там лежала коробочка с таблетками – обычное снотворное, подругины, на случай бессонницы. Она взяла коробочку, села на кровать, высыпала на ладонь горсть белых кругляшков.

– Прости, мамочка, – прошептала она, и голос дрогнул от слёз. – Я не смогла.

Она уже поднесла руку ко рту, когда в голове что-то щёлкнуло. Свет померк, и всё исчезло.

А теперь вот – Элеонора Аркадьевна. В её теле. В её жизни.

– Ты дура, Сонечка, – произнесла она вслух хриплым от волнения голосом, чувствуя, как внутри смешиваются две боли – старая, выношенная, и новая – острая, как лезвие ножа. – Самая настоящая дура.

Она резко встала. Тело слушалось легко, без боли, без привычного скрипа суставов. Подошла к тумбочке. Упаковка с таблетками так и стояла открытой, словно маня к роковой ошибке. Рядом, на столе – горстка белых кругляшков, готовых в миг оборвать жизнь юной девушки.

Женщина взяла пузырёк, с силой закрутила крышку и бросила его в ящик. Потом собрала рассыпанные таблетки, открыла окно и просто выбросила их.

– Никаких больше таблеток, – произнесла она твёрдо, глядя в пустоту перед собой. – Поняла, Сонечка? Мы с тобой теперь одно целое. И у нас есть дела поважнее, чем прощаться с жизнью из-за разных глупостей, которые ты сама себе надумала.

В голове отозвалось что-то тёплое, почти осязаемое. Благодарность? Облегчение? Трепет перед чем-то новым?

– Тихо, тихо, – погладила она себя по руке, словно успокаивая чужую душу внутри – маленького испуганного ребёнка. – Разберёмся. Вместе. Не переживай.

За окном начинался рассвет – робкий, неуверенный, как первый шаг в новую жизнь. Где-то за окном запел петух – странно для Москвы, но в этом районе ещё держали кур, словно кусочек деревни в бетонном мегаполисе.

Элеонора подошла к окну, отодвинула застиранную занавеску. Серые пятиэтажки, пустырь, поросший чахлой травой, кривые деревья, борющиеся за каждый луч солнца. И небо – розовое, апрельское.

– Ну что, – сказала она своему отражению в стекле – молодому, красивому, с огромными глазами, полными надежды. – Сыграем эту жизнь заново?

Глава 2

Элеонора Аркадьевна в теле юной Сони бодро вышагивала по улицам Москвы. Её лёгкое пальтишко было совсем простеньким – сразу видно, периферия. Да и откуда взяться модному наряду у бедной студентки, только что окончившей театральный вуз в другой республике? Но в глазах читалась решимость, смешанная с обидой. Она вела счёт отказам, которые сыпались один за другим, точно град.

В МХАТе всё вышло особенно болезненно. Сухопарая администраторша даже не подняла глаз от бумаг, лишь небрежно ткнула пальцем в табличку: «Набора нет». В Театре имени Моссовета – не лучше. Там её встретили с явным превосходством.

– Да что вы там у себя играть могли? – Женщина смерила её взглядом, словно массовку на дальнем плане. – Нам тут хлопотать лицом не надо, нам школа нужна.

«Школа ей нужна», – мысленно фыркнула Элеонора, с трудом подавив желание поправить этой мымре воротничок мёртвой хваткой.

Элеонора Аркадьевна едва сдержалась, чтобы не ответить: она эту «школу» прошла ещё тогда, когда эта дамочка под стол пешком ходила. Ей, привыкшей к главным ролям, сейчас намекали на роль чуть ли не «куска мяса» в третьем составе, да и то – нехотя. Не дожидаясь ответа, администраторша махнула в сторону кабинета завтруппой, которого, разумеется, на месте не оказалось. Ушёл, небось, в буфет обсуждать очередную «зелёнку» или сплетничать о распределении ролей на новый сезон.

Четвёртый, пятый… К вечеру второго дня Элеонора Аркадьевна потеряла счёт этим унизительным моментам. Но с каждым отказом её внутренняя сила только крепла. Она знала, что такое слышать «нет». В той, прошлой своей жизни она начинала такой же молодой актрисой, так что нужный закал имелся. Ей, тогда совсем ещё девчонке, часто ставили в укор настойчивость: «Да куда же ты лезешь?» А она всё равно лезла. Штурмовала худсоветы, ловила режиссеров у служебного входа и почти всегда добивалась своего.

– Ничего, – бормотала она, глядя на заходящее солнце, окрашивающее крыши старых переулков в багряные тона.

– Ничего, Сонечка. Я и не такое видала. Мне тоже поначалу везде отказывали. Но я смогла. И ты сможешь.

Внутри неё молоденькая Сонечка молчала. Она уже почти не верила в успех, но присутствие рядом сильной, несгибаемой Элеоноры Аркадьевны давало ей крошечную искру надежды.

Фонари один за другим зажигались вдоль улиц, отбрасывая длинные тени на влажный местами асфальт. Элеонора Аркадьевна шла вперёд, не замечая ни голода, ни усталости. В её сердце жила твёрдая уверенность: рано или поздно двери откроются. Нужно только не опускать руки и уметь ждать.

Она стояла перед дверью с табличкой «Помощник режиссёра» и считала про себя до десяти. Сердце колотилось где-то в горле, хотя Элеонора Аркадьевна сто раз твердила студентам: «Волнение – это нормально. Главное – не показывать. Держи себя в руках, не раскисай!»

Глубокий вдох. Постучала.

– Войдите, – раздалось изнутри усталым, прокуренным голосом.

В кабинете царил творческий беспорядок: на столе громоздились стопки заявок, на подоконнике высились папки с пьесами, а в углу пылился старый реквизит. Женщина с измождённым лицом, в очках с потёртой оправой, мельком взглянула на посетительницу. Этот взгляд говорил яснее слов: «Еще одна».

– Слушаю вас.

– Здравствуйте, – начала Элеонора, непроизвольно подражая интонациям чеховской Сони, – я актриса. Окончила Минское театральное. Хотела бы… показаться. Любая роль, любые вводы, я согласна на всё. Даже на самые крошечные эпизоды.

Женщина вздохнула так тяжело, будто на её плечи разом свалился весь текущий репертуар:

– Девушка, у нас полный штат. Актёров в три раза больше, чем ролей. Мы своих «щукинцев» пристроить не можем. Извините.

– Может быть, хотя бы массовка? – не сдавалась Элеонора, чувствуя, как внутри всё сжимается от отчаяния. – Выходы, шум за сценой, что угодно… Хоть в эпизоде мелькнуть, хоть в толпе постоять.

– Нет, – отрезала женщина, уже теряя интерес. – Мест нет. Совсем. Театр сейчас не набирает людей «с улицы».

Она демонстративно уткнулась в бумаги. Аудиенция была окончена.

Элеонора вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с тихим, но таким окончательным хлопком, что этот звук эхом отозвался в самой душе.

Она вышла в фойе, поднялась на второй этаж и села на низкий подоконник у буфетной стойки, где её прорвало.

Это была не только её боль. Сонечка внутри, которая молчала все эти дни, вдруг вырвалась наружу – вся та безнадёжность, все те слёзы, что копились после каждого отказа. Элеонора Аркадьевна пыталась сдержаться, но тело словно не подчинялось ей, а гормоны бушевали, как оголённые провода под напряжением.

Сначала она заплакала тихо, потом всё громче, уткнувшись лицом в ладони. Плечи тряслись, по щекам текли слёзы, нос покраснел. Соня плакала за двоих – за себя и за эту старую женщину, которая зачем-то появилась в её теле и тащит этот непосильный воз, и за неё саму, девчонку, которая хотела только одного: играть.

– Деточка, ты чего ж это?

Голос был тёплый, низкий, с лёгкой хрипотцой. Элеонора подняла голову.

Перед ней стояла женщина лет пятидесяти, в белом халате поверх платья, с добрым круглым лицом и руками, сложенными на груди.

– Ничего, – всхлипнула Элеонора, запоздало вспомнив, что она теперь в теле юной сопливой девчонки. – Всё нормально.

– «Нормально» она плачет, – по-доброму усмехнулась женщина и присела рядом, обдав её запахом ванили и свежей выпечки. – Давай, рассказывай. Я баба Паша, здешняя буфетчица. Давненько тут служу, всех актёров знаю, таких драм насмотрелась – никакой Шекспир не напишет. Так в чём твоя беда?

– Моя… что? – не сразу сообразила Элеонора.

– Что за беда-то с тобой приключилась? На роль не взяли?

Элеонора кивнула, размазывая слёзы рукавом пальтишка.

– Не взяли. Нигде не берут. Я из Минска приехала, институт окончила, а тут… никому не нужна.

Баба Паша тяжко вздохнула и сочувственно покачала головой.

– Эх, горе луковое, – вздохнула баба Паша, огладив фартук. – Да тут половина труппы так перебивается. Кто в извозе, кто мешки ворочает, а кто и вовсе бог весть чем промышляет. Театр – он только с фасада в позолоте, а изнанка у него… ох, колючая.

Она помолчала, испытующе глядя на тонкие пальцы девушки, а потом вдруг прищурилась:

– А работать-то по-настоящему умеешь? Или только в облаках витать?

Элеонора вскинула голову, на мгновение в ней проснулась прежняя сталь.

– Что делать-то нужно?

– В буфете мне подсобить. В антрактах – на амбразуру: бутерброды метать, чай-кофе разливать, посуду вовремя споласкивать. Работа, прямо скажем, не звёздная, зато кусок хлеба всегда при тебе. Да и к сцене поближе будешь – авось кто из режиссёров глаз на тебя и положит, если примелькаешься.

У Элеоноры внутри что-то болезненно ёкнуло – былая гордость столкнулась с суровой необходимостью. А юная Сонечка в ней встрепенулась, почуяв робкий шанс.

– Вы… вы это серьёзно? – Голос предательски дрогнул.

– А чего мне шутки шутить? – Баба Паша тяжело поднялась, одернув накрахмаленный халат. – Идём, покажу мои владения. Коль согласна – завтра с утра на вахту.

Она призывно махнула рукой и направилась к стойке, но у самого входа в подсобку обернулась:

– И вот что, девонька: плакать здесь не след. Театр, он ведь слёз не прощает и слабости не любит. Он пахоту любит. Уяснила?

Элеонора молча кивнула. Сглотнув комок в горле, она расправила плечи и зашагала вслед за буфетчицей.

В душе Сонечка всё ещё плакала, но уже иначе – облегчённо, с тихой благодарностью. Буфет… Не сцена, конечно, но всё же – театр. Настоящий, живой, пропитанный запахом грима и пыльных кулис, наполненный гулом актёрских голосов и предпремьерной суетой. Это было стократ ближе к мечте, чем плацкартный билет до Гомеля.

– Спасибо вам, – прошептала она, наблюдая, как баба Паша ловко, по-хозяйски управляется с титаном для кофе.

– Пустое, – махнула рукой буфетчица, не оборачиваясь. – Ты главное – держись. И не кисни. Актрисы – они как тесто слоёное: чем дольше их жизнь месит, тем пышнее потом выходят.

Элеонора Аркадьевна невольно улыбнулась. Внутри неё Соня – слабая от пережитого, но уже полная новых сил – согласно кивнула. Теперь у них появился шанс. Маленький, зыбкий, но настоящий шанс зацепиться за этот мир.

Первый рабочий день начался не с аплодисментов, а с едкого запаха хлорки и горы немытых стаканов. Элеонора Аркадьевна, чьи руки когда-то знали только бархат театральных лож и прохладу тонкого фарфора, теперь по локоть погрузилась в мыльную пену.

– Чище три, деточка, чище! – подбадривала баба Паша, выставляя на стойку подносы с только что нарезанными бутербродами. – Зритель нонче привередливый пошёл, в каждый скол носом тычет.

И тут дверь буфета с грохотом распахнулась. В зал вплыла та самая администраторша из МХАТа – в накрахмаленном жабо и с выражением лица, будто ей только что подали на обед лимон. Она, не глядя, бросила на стойку мятую трёшку.

– Девонька, мне как обычно: кофе и два бутерброда с колбаской, что посвежее. Да поживее, у меня через десять минут худсовет.

В сознании девушки вновь столкнулись два характера. Слабая и неопытная Соня сжалась от страха, но сильная Элеонора Аркадьевна мгновенно взяла верх. Она ощутила, как внутри неё, словно пружина, распрямилась стальная воля. Какие там трудности – сейчас она как никогда готова свернуть горы! Формальности в отделе кадров остались позади, и уже спустя несколько дней в буфете появилась новая сотрудница.

– Сделаем в лучшем виде, – негромко произнесла она, и в её голосе прозвучало нечто такое, что заставило администраторшу на секунду оторваться от блокнота и подозрительно прищуриться.

Элеонора подала стакан так изящно и точно, словно это был не дешёвый кофе, а яд в финальном акте трагедии.

– Ваш кофе. Надеюсь, на худсовете сегодня будут принимать решения профессиональнее, чем обычно, – добавила она с едва уловимой, ледяной улыбкой.

Администраторша поперхнулась первым глотком, а баба Паша в углу только крякнула, уронив полотенце.

Женщина замерла с поднесённым к губам стаканом. Взгляд её, до этого скользивший по буфету как по пустому месту, вдруг сфокусировался на лице девушки.

– Позвольте… – Она медленно поставила кофе на стойку, и в глазах её мелькнуло узнавание, смешанное с изумлением. – Это же вы? Та самая… из Минска? Которая вчера пороги обивала во МХАТе?

Элеонора Аркадьевна не отвела взгляда. В теле юной Сони сейчас жила вся мощь её прежнего «я» – примы, перед которой когда-то заискивали министры.

– Надо же, какая память на лица, – буквально пропела Элеонора, и в её голосе не осталось и тени вчерашней просительницы. – А говорили, массовку не запоминаете.

Тётка в жабо аж поперхнулась воздухом. Её холёное лицо пошло красными пятнами – то ли от возмущения, то ли от неловкости.

– Вы… вы что же, в посудомойки подались? – Она окинула взглядом мокрый фартук Сони и победно ухмыльнулась. – Быстро же с вас спесь-то слетела. Я же говорила: школа нужна, а не амбиции голые.

Баба Паша замерла в углу, прижимая к груди поднос. Назревал скандал, грозивший Сонечке «волчьим билетом». Но Элеонора Аркадьевна лишь тонко улыбнулась – так улыбаются королевы, глядя на взбунтовавшуюся челядь.

– Школа, милочка, она ведь разная бывает, – тихо, но веско произнесла она, подаваясь вперёд. – Кто-то её на сцене проходит, а кто-то – изучая характеры за кулисами. И поверьте: отсюда, из-за стойки, я вижу театр гораздо лучше, чем вы из своего кабинета.

Администраторша открыла было рот для гневной тирады, но в коридоре прозвенел звонок. Худсовет не ждал. Схватив сумочку, она почти выбежала из буфета, на ходу бросив через плечо:

– Ну-ну… Посмотрим, как долго вы здесь продержитесь, «профессионалка»!

За стойкой буфета воцарилась тишина. Баба Паша – Прасковья Кирилловна, как величали её те, кто не смел фамильярничать, – неторопливо протирала стаканы, выставляя их в ровные ряды. Соня, новая помощница, внимательно следила за каждым её движением, запоминая дислокацию: чайные ложки – справа, сахар – в жестяной коробке, пирожки с повидлом и эклеры – на втором подносе.

– Ничего, девонька, обтешется, привыкнешь, – пробасила баба Паша, не оборачиваясь. – У нас тут жизнь не сахар, публика всякая заходит. Актёры – народ хоть и беспокойный, но отходчивый. Особенно когда с голодухи.

Дверь в буфет распахнулась с таким грохотом, будто в неё влетело стадо.

– Баба Паша! Спасай! – заорал долговязый парень с вихром на макушке и в растянутом свитере. – Умираю! Сил нет, есть хочу!

За ним ввалились ещё трое. Молодые, шумные, в нелепом обличье: кто в побитом молью пиджаке, кто в тельняшке, а один – в берете, сдвинутом набекрень. Массовка, «народ» из задних рядов – те, кто репетирует до одури, а на сцену выходит лишь в толпе.

Первый – тот, что кричал, – подлетел к стойке и осекся.

– О-о, – протянул он, бесцеремонно уставившись на девушку. – А это кто у нас тут?

– Помощница моя, – коротко отрезала баба Паша, методично терзая полотенцем очередной стакан.

Парень на мгновение завис, а потом расплылся в такой лучезарной улыбке, что Соне захотелось зажмуриться. – А звать-то как, видение?

– Соня, – тихо ответила девушка, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец.

«Господи, Софья, ну что ты краснеешь как гимназистка перед офицером!» – ядовито прокомментировал внутренний голос Элеоноры Аркадьевны.

– Соня! Имя-то какое певучее, прямо как у чеховской героини! – парень по-хозяйски протянул ладонь через стойку. – А я Миша. И откуда же к нам такие сокровища залетают?

– Из Минска, – выдохнула девушка, осторожно пожимая его тёплую, мозолистую ладонь.

Сзади тут же зашевелилась остальная компания.

– Минск! – выдохнул второй, в беретке. – Это ж Белоруссия! Там девушки красивые из чистого золота и васильков!

– Сам ты из васильков, – хмыкнул третий, подталкивая четвёртого локтем. – А ну подвинься, дай познакомиться.

– Сонечка, душа моя, а чайку не плеснёте? – подал голос четвёртый, состроив максимально «сиротские» глаза. – Мы же измотаны в край, репетиция – сущий ад, сам Семёныч рвал и метал…

– И вон тот эклер! – встрял Миша, не выпуская руки Сони. – Нет, давайте два! Чтоб душа развернулась, а потом слиплась!

– А можно я просто тут рядышком… декорацией побуду? – вкрадчиво спросил Беретка, взбираясь на высокий табурет. – Вы поразительно красивы, Соня. Не прогоните?

Соня окончательно смешалась. Она взирала на этих шумных, вопиюще бесцеремонных парней, не понимая, как реагировать. Они галдели наперебой, размахивали руками и каждый, словно на плохом кастинге, из кожи вон лез, чтобы завладеть её вниманием.

– Софья, душа моя, а вы замужем? – с наскока спросил Миша, театрально прижав руку к сердцу.

– Если вакансия открыта – я первый в очереди! – провозгласил Беретка, поправляя свой головной убор.

– А если занята – я из тех, кто умеет ждать, – подал голос третий, самый степенный на вид, с умными глазами и забавной бородкой «под Чехова».