Текст книги "Еще один шанс (СИ)"
Автор книги: Роман Фабров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 21
За кулисами, в полумраке тусклого дежурного освещения, время будто застыло и превратилось в натянутую струну. До открытия занавеса оставались считаные минуты. Воздух, пропитанный запахом канифоли, театрального сукна и свежей краски декораций, казался тяжёлым, несмотря на распахнутые окна.
Здесь, в окружении огромных деревянных конструкций, отделяющих подмостки от зрительного зала, актёры сбились в небольшие кучки. Весь их утренний апломб и напускная уверенность после речи худрука исчезли, уступив место привычному предпремьерному мандражу.
– Володь, будь другом, поправь мне бабочку, у меня руки ходуном ходят, – негромко попросил Карандышев, тщетно пытаясь поймать пальцами ускользающий шёлк. На его лбу, несмотря на плотный слой грима, всё равно проступали крупные капли пота.
– Успокойся, Юрка, расслабься, – Володя, игравший Паратова, и сам был бледен, несмотря на щегольской сценический загар. Он резко одёрнул белоснежный китель и перехватил дрожащие пальцы товарища.
– Дыши глубже. Всё будет нормально. Мы им сейчас такое устроим – долго помнить будут, – нервно улыбнулся он. – Ты самое главное: на первой реплике не торопись.
Чуть поодаль Вожеватов настраивал Кнурова, похлопывая грузного актёра по плечу:
– Товарищ Кнуров, держи лицо! Ты же миллионщик, забыл? У тебя в кармане вся губерния. Чего дышишь так тяжело?
Лиза Егорова, уже перевоплотившаяся в Хариту Игнатьевну, обмахивалась кружевным веером. Бутафорские серьги подрагивали, а шёпот срывался на свист:
– Ой, мамочки, зал-то как гудит… Слышите? Весь партер уже забит, – запричитала она, прильнув одним глазом к щели занавеса. – Только бы текст не вылетел, только бы не забыть про…
Среди этой суматохи Соня казалась единственным островком спокойствия. Она стояла у края декорации, почти вплотную к бархату кулисы. В лёгком светлом платье Ларисы Дмитриевны, со свободно спадающими на плечи локонами, она уже сейчас выглядела невесомой и беззащитной – чайкой, случайно залетевшей на шумную пристань.
Пальцы, судорожно сжимавшие кружевной платок, были ледяными. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен даже Лизе, но Соня, собрав всю волю в кулак, старалась не показывать никому своего волнения. Однако в голове, как у всех перед выходом, лихорадочно кружились мысли: «А если я не донесу смысл? Если сорвусь на крик? Если они увидят во мне не Ларису, а просто испуганную девчонку?»
Но в этот момент, словно почувствовав её слабость, в сознании возникла Элеонора Аркадьевна. «Софья, прекратить панику! – властно и в то же время удивительно мягко прозвучал внутренний голос. – Посмотри на них. Они почему дрожат? Да потому что пытаются казаться. А тебе казаться не нужно. Ты и есть Лариса. Вся твоя беззащитность – это твоё главное оружие на сегодня. Спина прямая. Дыши ровно. Твой зритель уже в зале, и он ждёт именно тебя».
Соня сделала глубокий вдох, чувствуя, как ледяной зажим в груди начинает отпускать. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Лизой. Та, заметив это, мгновенно сложила веер, шагнула вперёд и крепко сжала ледяные ладони девушки в своих.
– Ой, Сонька, ты не представляешь, как мне страшно, – одними губами прошептала Лиза.
Соня нежно погладила её по плечу, и в этот миг над их головами с металлическим щелчком выключился рабочий свет, погрузив закулисье в полную темноту. Послышался нарастающий рокот поползших в стороны кулис. Спектакль начался.
Занавес поднялся, открывая взору публики залитую солнцем, но обманчиво холодную террасу кофейни на высоком берегу Волги. Воздух Бряхимова был буквально пропитан запахом дорогого табака, речной свежести и затаённой тревоги. На фоне раскидистых деревьев бульвара и доносящихся издалека гудков пароходов за столиком чинно восседали двое хозяев жизни – Кнуров и Вожеватов.
Откуда-то из глубины трактирного сада, сквозь густую зелень декораций, донеслись первые аккорды гитарного перебора. Едва слышно, вкрадчиво и надрывно запели цыгане – табор обживал Бряхимов, готовясь к вечернему разгулу. Под этот щемящий музыкальный фон неспешный, ленивый разговор купцов о прибыльных сделках и покупке судов под звон хрустальных бокалов сразу задавал тон всему действию.
Кнуров и Вожеватов цинично, словно на ярмарке, обсуждали под цыганские напевы главную городскую новость: скорую свадьбу местной красавицы Ларисы Огудаловой с мелким, тщеславным чиновником Карандышевым. Имя Ларисы, бесприданницы, обречённой стать живой игрушкой в руках богачей, возникая в их сытом разговоре, повисало над сценой предчувствием неизбежной грозы.
В глубине сцены цыганский хор затянул протяжную песню. Под этот мотив на террасе появились Огудаловы.
Едва Соня сделала первый шаг под лучи софитов, в зрительном зале прошелестел вздох восхищения. В светлом платье, с растерянным взглядом, она казалась чуждой среди всего этого купеческого мира.
Соня вела партию безупречно. От мандража не осталось и следа – Элеонора Аркадьевна направляла её сквозь мизансцены, словно штурман. Кстати, Лиза Егорова в роли Хариты Игнатьевны так-же была весьма убедительна: её героиня изящно заигрывала с Кнуровым, выманивая деньги, – зрители посмеивались, узнавая знакомые житейские ситуации. А вот Сонина Лариса проживала каждое слово Островского как собственную боль, ловя печальные вздохи зрительного зала.
Во время одной из пауз, когда Сонина Лариса отходила к перилам террасы, она невольно бросила взгляд в зал – и на мгновение замерла. Прямо по центру, в партере, сидели Мария Ивановна и Сергей.
Женщина, прижав платок к губам, смотрела на неё с такой гордостью и любовью, что у Сони защемило сердце. Её глаза блестели от слёз, но она улыбалась – широко, счастливо, будто видела перед собой не героиню Островского, а свою родную девочку, которая наконец-то расправила крылья. Рядом с ней сидел Сергей, выпрямившись, с напряжённым лицом. Он не аплодировал, не шевелился – только внимательно следил за каждым её движением, словно мысленно охраняя. В его взгляде читалось: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо».
Этот взгляд придал Соне сил. Она чуть склонила голову в едва заметном кивке – только для них двоих – и вернулась к роли. Теперь каждое слово звучало увереннее, каждое движение обретало новую глубину.
Спектакль катился к развязке. В финальном действии, когда обманутая Лариса произносила свой монолог: «Я вещь… наконец-то слово найдено…», – голос Сони сорвался на шёпот.
Прогремел выстрел Карандышева. Она медленно опустилась на сцену, умирая под финальный плач цыганских гитар. Наступила секунда оглушительной тишины.
А затем зал взорвался. Аплодисменты, крики «Браво!» и гул оваций обрушились на сцену. Занавес взвился вновь – актёры стояли по центру: уставшие, но с сияющими глазами. К их ногам летели букеты цветов.
Сергей одним из первых пробился к сцене. Их взгляды снова встретились. Он протянул Соне каллы. Она в ответ ласково улыбнулась. И по этой улыбке он неожиданно понял: что бы ни ждало их впереди – гастроли, слава или зависть коллег – Сергей точно знал: они со всем справятся. Вместе.
Занавес взмывал вновь и вновь – актёров вызывали на бис трижды. Вся труппа стояла перед зрителями, слегка оглушённая таким успехом. В глазах коллег Соня читала смешанное чувство: неверие, восторг а порой усталость после пережитого.
Лишь когда занавес опустился окончательно, публика нехотя потянулась к выходу, заполняя коридоры взволнованным гулом – шёпотом восхищённых реплик и спорами заядлых театралов. Актёры же в это время, бережно собирая подаренные благодарной публикой цветы, начали расходиться по своим гримёрным. Молодёжь из массовки радостно перебрасывалась шутками и с белой завистью поглядывала на охапки роз в руках именитых коллег.
Соня медленно шла по коридору. Ноги в атласных туфлях Ларисы Дмитриевны казались налитыми свинцом. В руках она держала один, но самый дорогой в мире букет – тот, что подарил ей он.
На пути в гримёрку её то и дело останавливали коллеги и работники театра. Закулисье, ещё час назад бывшее полупустым, теперь щедро наполнилось гомоном сотрудников: все поздравляли друг друга, рассыпались в незатейливых комплиментах, смеялись, обменивались впечатлениями.
– Софья Николаевна, вы были неотразимы! – с искренним восхищением заверили её проходившие мимо парни и девушки из массовки. Одна из девушек даже порывисто схватила Соню за руку и добавила: – Мы все за вас так переживали! Вы просто чудо!
Пожилой монтировщик в синем рабочем халате, которого, как помнила Соня, звали Фёдор Дмитриевич, бережно прижимая к стене бутафорскую балюстраду, уважительно кивнул ей. Высокопарных слов он, понятное дело, не произносил – да и не его это была стихия, – но в этом простом жесте было столько искреннего уважения, что Соне стало тепло на душе.
– Ну, Бравицкая, ну, Сонька… – раздалось за её спиной.
Это была гримёрша тётя Люся в чистом белом халате. Она коротко обняла её за плечи, погладила по спине и тихо сказала:
– Иди, девочка, отдыхай. Ты это заслужила.
Перед самыми дверями гримёрной Соню неожиданно перехватила Ариадна Николаевна Покровская. Бывшая прима была в изысканном вечернем платье глубокого бордового цвета, а на её плечах небрежно лежал роскошный мех лисицы, отливавший рыжеватым золотом в тусклом свете коридорных ламп. Она искренне улыбнулась.
Соня изумлённо округлила глаза: просочиться из зрительного зала в святая святых театра после премьеры было делом почти немыслимым. В советских академических театрах за порядком следили не только строгие вахтёры, не пускавшие внутрь даже близких родственников, но и молчаливые люди в одинаковых серых костюмах. Любая труппа, готовившаяся к дальним гастролям – пусть даже не за рубеж, а всего лишь в Свердловск или Ленинград, – всё равно находилась под пристальным вниманием сотрудников КГБ, зорко следивших за любыми посторонними контактами артистов. Но Покровская, видимо, пользуясь старыми связями, всё же умудрилась обойти все кордоны.
– Сонечка! Дорогая моя, это триумф! – драматическим шёпотом произнесла Ариадна Николаевна, аккуратно подхватывая девушку под локоток. – Ты не поверишь: я лично видела, как первый ряд судорожно вытирал глаза! Весь зал рыдал, деточка! Это превзошло все мои ожидания.
– Благодарю вас, Ариадна Николаевна… За добрые слова, – улыбнулась Соня.
Они вместе вошли в гримёрную. Покровская взяла у девушки букет и водрузила его в стеклянную трёхлитровую банку, поставив её на центр стола – прямо перед зеркалом.
«Ужас до чего хороша, Софья, – впервые за вечер с глубоким уважением прозвучал в сознании голос Элеоноры Аркадьевны. – Настоящая порода. Молодец, девочка».
Соня закрыла лицо руками, медленно выдыхая и чувствуя, как внутри постепенно тает напряжение. Ариадна Николаевна понимающе улыбнулась и деликатно отступила к двери:
– Ну ладно, не буду мешать. Переодевайся, смывай грим. Кстати, худрук, наверняка, соберёт официальный банкет с высокими чинами – ты хоть покажись им на полчаса, закрепи успех!
Дверь закрылась, и Соня осталась одна. Сегодня ей ещё предстояло сбросить сценический наряд, выслушать обязательные тосты министерских чиновников в буфете и наконец вырваться на свободу – туда, где на прохладной майской улице прошёл дождь.
Соня аккуратно смыла плотный сценический грим и прошла за ширму переодеваться. Неожиданно в дверь настойчиво постучали, но заходить без разрешения никто не решился.
– Входите! – громко крикнула девушка, заканчивая застёгивать пуговицы на своём повседневном платье.
В уборную заглянула – вернее, лишь робко просунула голову – молоденькая девушка, совсем ещё студентка на вид. Похоже, она тоже была из массовки, но её лицо Соня видела впервые.
– Простите, Софья Николаевна, что отвлекаю, – скромно проговорила незнакомка, когда Соня показалась из-за ширмы. – Там вас у служебного входа спрашивают… Женщина с каким-то молодым человеком. Очень просили выйти. Вот я и пришла передать.
Девушка тихо закрыла дверь, больше ничего не сказав. Сомнений не было: это были Серёжа и его мама.
Накинув на плечи плащ, Соня поспешила по опустевшему коридору к выходу. Пожилой усатый вахтёр за стеклом встретил её уважительно: приподнял фуражку и с искренней теплотой произнёс:
– С премьерой вас, Софья Николаевна!
Соня поблагодарила его и толкнула тяжёлую дверь, выпорхнув на мокрое крыльцо. На улице было прохладно и удивительно свежо. Дождь, терзавший Москву весь день, наконец полностью прекратился, оставив после себя лишь зеркальные лужи, в которых празднично дрожали огни вечерних фонарей. По небу летели разорванные тучи, сквозь которые проглядывали далёкие майские звёзды.
А у входа творился настоящий хаос. Толпа восторженных поклонников окружила «служебку» в надежде получить автограф или хотя бы мельком увидеть любимых артистов. Молоденький милиционер в звании лейтенанта неспешно прохаживался рядом, бдительно следя за порядком.
Едва Соня ступила на мокрое крыльцо служебного входа, как толпа поклонников мгновенно пришла в движение. Да ещё кто-то громогласно крикнул:
– Да это же сама Бравицкая! – донеслось из глубины живого коридора.
Сначала по толпе пронеслись лёгкие шепотки, в которых Соня odчётливо слышала свою фамилию, а потом у «служебки» началось настоящее столпотворение. Десятки рук потянулись вперёд с блокнотами, программками и открытками. Просьбы дать заветный автограф посыпались со всех сторон, фотовспышки ослепляли, а какой-то эксцентричный молодой человек, перекрикивая общий гул толпы, отчаянно возопил, что влюблён в неё без памяти и готов вести её в ЗАГС хоть прямо сейчас!
Лейтенант милиции, глядя на этот внезапный беспорядок, решительно шагнул вперёд и громогласно гаркнул в народные массы:
– Граждане! Соблюдаем дистанцию! За нарушение общественного порядка мигом оформлю на пятнадцать суток!
Угроза стража порядка подействовала на всех отрезвляюще, и публика вмиг притихла, подавшись назад. Впрочем, настойчивые просьбы подписать программку никуда не делись.
Внезапно из приутихшей толпы навстречу Соне уверенно вышел высокий мужчина в бежевом плаще и элегантной шляпе. На носу у него строго поблёскивали круглые очки, а весь его серьёзный, подтянутый внешний вид сразу давал понять: перед ней не абы кто, а важный и солидный человек.
Лейтенант милиции было дёрнулся, намереваясь перекрыть дорогу незнакомцу, но тот спокойным жестом руки остановил его. На мгновение в его пальцах мелькнуло раскрытое удостоверение.
– Пресса. Корреспондент «Московского комсомольца», – негромко, но с важностью представился мужчина.
Лейтенант внимательно глянул на документы, уважительно кивнул и послушно отступил. Корреспондент повернулся к Соне, вежливо приподнял шляпу и заговорил:
– Софья Николаевна, добрый вечер. Позвольте от лица всей редакции поздравить вас с премьерой. Это, не побоюсь сказать, новое слово в прочтении Островского! Скажите буквально пару слов для завтрашнего выпуска…
Соня вежливо ответила на пару вопросов, краем глаза наконец заметив, как в стороне, чуть поодаль от толпы, за ней с искренней гордостью наблюдают Сергей и Мария Ивановна.
Корреспондент дал команду фотографу сделать снимок прямо на залитом светом крыльце театра, а затем смущённо попросил у Сони автограф – на этот раз для своей супруги. Довольный успехом, он тепло попрощался с ней: галантно снял шляпу и склонился в лёгком поклоне, деликатно показывая, что более не вправе её задерживать.
Едва журналист отступил, Соня быстро подписала ещё несколько программок для самых терпеливых поклонников и поспешила навстречу людям, которые уже стали для неё такими родными. Вспышки фотоаппаратов и восторженные крики за спиной вмиг потеряли всякое значение.
Когда Соня подошла к ним, Мария Ивановна крепко, по‑матерински обняла её и взволнованно поздравила с премьерой. Девушка ласково прижалась к её плечу, а затем повернулась к Сергею и робко, но с нескрываемым чувством чмокнула его в щёку.
– Спасибо тебе за эти прекрасные цветы, Серёжа, – тихо поблагодарила она, заглядывая в его счастливые глаза. А затем, со вздохом обведя взглядом уходящую толпу, попросила:
– Вы меня только не ждите здесь, на холоде. Покинуть театр мне ещё не скоро удастся. Там, в буфете, сейчас официальный банкет готовится, да и вся труппа потом наверняка поедет отмечать. Сбежать никак нельзя – коллеги просто не поймут, традиция у нас такая.
Сергей бережно сжал её ладонь, понимающе улыбнулся и кивнул:
– Всё в порядке, Сонечка. Мы всё понимаем.
Жёлтая «Волга» Славки плавно увозила счастливых Сергея и Марию Ивановну в умытую дождём весеннюю московскую ночь, а Соня поспешила обратно в тепло. Прямо у дверей её подхватила под локоть Лиза и потащила к буфету, на ходу причитая, что все уже собрались и только её одну ждут.
Громкие и пафосные речи чиновников Соню совершенно не занимали. Застыв у стены с бокалом шампанского, к которому она лишь едва притронулась, девушка крутила в голове одну‑единственную мысль: как бы поскорее покинуть это мероприятие и оказаться дома.
Высокие гости казённо отрапортовали свои приветствия, заверив в своей помощи устроить театру грандиозные всесоюзные гастроли, и мало-помалу начали один за другим покидать фуршет, прихватив под руку своих расфуфыренных спутниц. Те, уходя, бросали на актёров слегка высокомерные взгляды, наглядно демонстрируя, кто здесь хозяева жизни, а кто – лишь обслуживающий персонал.
Наконец официальная часть подошла к концу. Соню все это время особо никто не дёргал – разве что несколько женщин из московской номенклатурной элиты попросили автограф на программках. А когда партийные гости окончательно разошлись, кто-то из труппы с азартом в голосе предложил завалиться в ресторан и продолжить кутить там.
Соня отыскала глазами Лизу и тихо шепнула ей на ухо, что сильно устала и ей что-то нездоровится – на продолжение банкета сил попросту нет. Сценическая матушка понимающе кивнула, и уже через четверть часа Соня, бережно прижимая к груди заветный букет, ехала в ночном такси домой.
Глава 22
Неделя от оглушительной премьеры до начала Сониных гастролей пролетела словно один миг. Театральные хлопоты закрутили её в таком бешеном водовороте, что голова от всего этого шла кругом: утренние репетиции сменялись вечерними спектаклями, и за всё это время они с Сергеем смогли увидеться лишь дважды, и то, к сожалению, ненадолго.
Их первое свидание Сергей назначил девушке в знаменитом в эти годы кафе‑мороженом на Калининском проспекте – вроде как «Метелица» оно называлось, а может, как‑то по‑другому: на самом деле Соня просто этого не запомнила. Да и ни к чему ей это было. Ну подумаешь, мало ли по столице подобных заведений!
Они устроились у огромного панорамного окна, из которого открывался вид на тот самый проспект, и наслаждались вкусностями, неспешно болтая ни о чём под тихий перезвон десертных ложечек. А после отправились погулять по центру Москвы, по старым уютным городским улочкам.
Как оказалось, у парня в этот день был выходной, и, как он выразился, сегодня он «безлошадный», то есть без машины, – на что Соня заливисто расхохоталась, впервые услышав это крылатое выражение.
Всё, казалось бы, шло просто замечательно, но Соня никак не могла до конца расслабиться. Причина была банальна: вечером ей предстояло играть ещё один спектакль. Она то и дело поглядывала на свои маленькие часики, боясь пропустить тот момент, когда настанет время прощаться, хотя, положа руку на сердце, делать ей этого совершенно не хотелось. Но что поделать – сцена ждала.
Сергей, разумеется, всё это заметил и, не говоря ни слова, взял её покрепче за руку и повёл в сторону театра по одному известному ему маршруту, по дороге рассказывая забавные истории из жизни таксистов.
Они остановились, не дойдя до служебного входа пару сотен метров, застыли, глядя друг другу в глаза, а затем впервые поцеловались – по‑настоящему, как взрослые, в губы посреди улицы, пока проходящая мимо женщина не сделала им замечание, погрозив пальцем. Молодые люди только рассмеялись и, договорившись встретиться с самого утра послезавтра, тепло распрощались.
Что скрывать – их обоих тянуло друг к другу, и этому чувству они уже не могли противиться. Что уж тут поделать – природа.
А вот второе свидание получилось гораздо веселее. Они погуляли, сходили в кино на новую комедию «Не плачь, девчонка!» и почти два часа искренне хохотали в полутёмном зале, забыв обо всех заботах и просто сидя обнявшись. Для Сони это стало настоящим спасением – возможностью хоть ненадолго вырваться из бесконечной театральной суеты. Ближе к вечеру, прощаясь, она пообещала Сергею по возможности звонить во время долгих гастролей. Правда, домашнего телефона у него не было, но, как по секрету рассказал молодой человек, его мама уже «подкупила» соседку, Евгению Михайловну, – нет, не деньгами, а баночкой домашнего малинового варенья, и та благодушно разрешила изредка пользоваться её аппаратом.
И вот теперь эти дорогие её сердцу деньки остались где-то позади. Теперь она ехала на свои первые большие гастроли. Стук колёс убаюкивал, а за окном плавно мелькали бесконечные перелески. И пусть Соня была уже не просто начинающей актрисой, а уже вполне узнаваемой – хоть пока лишь в узких театральных кругах, – ехать всё равно приходилось в душном плацкартном вагоне. За тонкой перегородкой кто-то шутил и смеялся, туда-сюда бегала и суетилась молодёжь из массовки, а в вагоне царили шум и веселье.
Едва поезд «Москва – Казань» тронулся, её попутчицы поначалу сидели молча, привыкая к мерному ходу состава и поглядывая в окно на проплывающие мимо знакомые станции. Но стоило столице остаться позади, как дорожная атмосфера взяла своё. Лиза, та самая, что играла с ней в одном спектакле, и Вера Андреевна – характерная актриса с приличным стажем, но пока не сыскавшая народной славы, – одновременно полезли в сумки и принялись выкладывать на крошечный столик свои припасы, набранные в поездку. Уже через минуту по всему вагону разлился умопомрачительный запах жареной курицы с чесноком, рядом легли крепкие огурчики, помидоры и, само собой, отварные яйца в скорлупе – куда же без них! Нашлась здесь и прочая нехитрая снедь, способная быстро испортиться в духоте, но которую так любили брать в долгую дорогу все советские пассажиры.
А вот Четвёртая их попутчица, поздоровавшись и бросив рюкзак в отделение с багажом, ловко взобралась на верхнюю полку и мгновенно уснула.
– Массовка, что с них взять, – благосклонно вздохнула Лиза, укрывая ноги спящей студентки простынёй.
Стол был накрыт, а вскоре подоспела и проводница, разносившая пассажирам обжигающий чай в металлических подстаканниках. Напиток приятно согревал, особенно после того, как Вера Андреевна плеснула в него что‑то из маленькой металлической фляжки. Вскоре между тремя актрисами завязался тот самый неспешный, ни к чему не обязывающий разговор, который рождается только под стук колёс.
– А знаете что, девочки? – Вера Андреевна потянулась за огурчиком, ловко отрезала от него хвостик, посолила и отправила в рот. – Как говорил один очень известный человек: «Жизнь прекрасна ещё и тем, что можно путешествовать».
Соня прекрасно знала эти слова – они принадлежали знаменитому исследователю, который, кажется, открыл какую‑то редкую дикую лошадь. Пржевальский, точно. Кстати, эту фразочку частенько говаривал их мастер по актёрскому мастерству там, ещё в далёком Минске.
– Для актёра дорожные поездки – не просто смена пейзажа за окном вагона, – продолжала опытная актриса, глядя на бегущие перелески. – Это глоток свежего воздуха, новая энергия, без которой наше ремесло начинает чахнуть, как растение без солнца.
Она мечтательно уставилась куда‑то вдаль, за окно поезда, затем достала свою фляжку – как оказалось, с довольно приличным коньяком, – сделала короткий глоток прямо из горлышка и спрятала её обратно в сумочку.
– Вот ты, милая, – обратилась к Лизе Егоровой Вера Андреевна, усаживаясь напротив и поправляя выбившуюся из причёски прядь волос, небрежно заколотую простой невидимкой. – Ты ведь впервые едешь на гастроли?
– Да, – согласно кивнула девушка и скривила смешную рожицу, – и, если честно то очень волнуюсь.
– И это правильно, что волнуешься, – хлопнула в ладоши много повидавшая актриса, ласково глядя на Лизу. – Волнение – оно как лёгкий морозец: бодрит, не даёт расслабиться. Я тебе скажу так, дорогая. Вот представь себе: ты сидишь дома, в четырёх стенах. Сначала это даже приятно: никуда не надо спешить, незачем продумывать, во что одеться или беспокоиться о погоде. Но проходит день, второй – и твою душу охватывает тоска. Хочется вырваться на волю, вдохнуть полной грудью, увидеть новые лица. Вот так и с театром. Даже если у него вечные аншлаги, хвалебные рецензии и слепая любовь публики, без гастролей он застаивается.
Лиза снова согласно кивнула. Она уже успела прочувствовать это на себе. Ещё в первые месяцы, когда она оказалась в труппе Малого театра, ей доверяли лишь выходы в массовке, тогда всё казалось ей простым и понятным: главное – не пропускать репетиции, а уж потом обязательно придут роли, спектакли и признание.
Но после нескольких месяцев непрерывной работы на сцене она ощутила странную усталость – не физическую, а какую‑то внутреннюю, будто душа заскучала.
– А знаешь, что меня всегда спасает в такие минуты? – продолжила Вера Андреевна, заговорщицки понизив голос.
– Нет‑нет, я поняла, о чём ты подумала, – улыбнулась она, намекая на свою фляжку с коньяком, – не в этом дело. Память о наших корнях! Вот, вспомни скоморохов, странствующих бардов, менестрелей, старинные батлейки – крытые повозки с куклами. Театр ведь родился в дороге, Лизок. И, сидя на одном месте, мы рискуем потерять самое важное.
Она на мгновение задумалась, а затем многозначительно подняла три пальца:
– Так вот, девчонки, запомните раз и навсегда. Бывают обычные выездные концерты – короткие вылазки на сутки‑другие, когда уезжает лишь часть труппы. Это как разминка перед настоящим забегом: быстро, ярко, но недолго.
Малые гастроли – неделя в другом городе почти полным составом. Тут уже чувствуешь, что ты не просто гость.
А вот большие гастроли – это вообще серьёзное испытание на месяц‑два, требующее полной самоотдачи от каждого: актёров, гримёров, костюмеров, монтировщиков сцены. Настоящая жизнь в миниатюре, где каждый день – новый вызов.
Вера Андреевна снова достала из сумочки походную фляжку, сделала пару глотков, и её глаза заблестели от нахлынувших воспоминаний.
– Как сейчас помню свои первые большие гастроли, – задумчиво произнесла она, устремив взгляд в окно, будто разглядывая картины далёкого прошлого. – Были ещё в те времена, когда Малый театр пользовался ого‑го каким покровительством властей. Подготовка вообще напоминала развёртывание целой армии: за полгода вперёд в город назначения отправлялись наши «разведчики» – администраторы, машинисты сцены, помощники режиссёров. Они бронировали гостиницы, договаривались с местными газетами, развешивали афиши, налаживали связи с критиками.
Лиза подалась вперёд, опершись локтями на столик, – её глаза горели любопытством. Соня тоже внимательно слушала, машинально помешивая остывший чай в стакане.
– Михаил Иванович, наш машинист сцены, тогда, в шестидесятом, он был ещё молод, частенько ездил заранее, – продолжила Вера Андреевна, слегка улыбнувшись своим воспоминаниям. Она на мгновение замолкла, словно заново переживая те дни, затем продолжила: – Изучал оборудование принимающей сцены, проверял механизмы, убеждался, что декорации встанут как надо. Без его одобрения мы бы просто не смогли нормально играть.
– Тогда на гастроли отправлялась почти вся труппа – около двухсот человек, – Вера Андреевна улыбнулась шире, потирая лицо руками, будто стряхивая пыль времён. – Гримёры, костюмеры, реквизиторы, рабочие сцены – все ехали вместе с актёрами.
Соня тихо ахнула:
– Целых двести человек? В одном поезде?
– Именно так, – кивнула Вера Андреевна. – Расселение, кстати, тогда шло по строгой иерархии: народные артисты – в люксы, заслуженные – в полулюксы или одноместные номера, а остальные делили комнаты на двоих или четверых. Питание – за счёт суточных, экскурсии по городу, встречи с трудовыми коллективами и обязательный визит в обком партии. Кстати, туда брали только членов партии, а не абы кого, прошедших предварительный отбор.
Лиза покачала головой:
– Я даже представить себе такое не могу… Невероятно!
– Репертуар вывозили почти целиком – не меньше десятка спектаклей, – добавила Вера Андреевна, выразительно разведя руками, словно показывая, сколько это. – Декораций набиралось столько, что для перевозки требовались несколько грузовиков. Их отправляли заранее, чтобы успеть установить всё за несколько дней до открытия.
– Расходы, девочки, были колоссальными, но тогда об этом никто не думал – всё оплачивало государство, – вздохнула она. – Артистов не тревожили даже неполные залы: приятнее играть при аншлаге, но на бюджете театра это никак не сказывалось.
Вера Андреевна взяла свою подушку и принялась поправлять на ней наволочку, разглаживая складки и ненадолго задумавшись, сказала:
– И всё же, несмотря на бюрократию и хлопоты, в те годы гастроли Малого театра всегда проходили с огромным успехом. А знаете почему? Потому что в труппе играли настоящие звёзды, мастера, умевшие оживить любую роль. А ещё потому, что каждый из нас где‑то в глубине души оставался тем самым странствующим актёром – вечным путешественником, для которого дорога так же важна, как и сцена. Помните это, девчонки. Гастроли – это не просто работа. Это часть нашей души.
В коридоре плацкартного вагона послышались шаги проводницы. Она начала гасить яркий верхний свет, оставляя лишь тусклые ночные дежурные лампы, и объявила отбой на весь вагон.
Разговоры за столиком как-то плавно сошли на нет. Женщины принялись укладываться спать под мерный, убаюкивающий стук колёс поезда, уносящегося в ночную весеннюю глубь.
Соня забралась на верхнюю полку, устроилась поудобнее на жёстком вагонном матрасе, подложив под голову подушку, и уставилась в тёмное окно. За ним пролетали редкие огоньки далёких полустанков. В голове всё ещё эхом крутился философский монолог Веры Андреевны.
Эта умудрённая опытом женщина великолепно и без прикрас объяснила разницу между чистым искусством и казённой экономикой в СССР. Её замечание о том, что неполные залы никак не сказывались на кошельке артистов благодаря госбюджету, было стопроцентной, суровой правдой советской театральной системы.
Даже Элеонора Аркадьевна в Сонином сознании на этот раз не удержалась и весомо высказала своё мнение об этой мудрой женщине:
