Текст книги "Еще один шанс (СИ)"
Автор книги: Роман Фабров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
– Тьфу на вас, окаянные! Совсем девку смутили! – рявкнула баба Паша, с пушечным грохотом водрузив стакан на стойку. – А ну цыц, ироды!
Парни мгновенно притихли.
– Прасковья Кирилловна, мы ж со всей душой, – начал было Миша, заискивающе улыбаясь, но баба Паша только грозно припечатала ладонью по стойке.
– «Со всей душой» они! – передразнила она парня. – Девка работать пришла, а они тут хороводы развели. А ну, разбежались по углам! Кому чай, кому пирожные – говорите по очереди, а не галдите, как на базаре!
– Так мы и говорим… по делу, – обиженно протянул Беретка.
– Знаю я ваше «дело», – фыркнула баба Паша. – Сколько лет одно и то же: сначала познакомиться, потом в любви признаться, стихи читать… А там, глядишь, она уже и не работает, а с вами в курилке пропадает. Не дам!
Она величественно вышла из-за стойки и заслонила собой Соню, воинственно подбоченившись.
– Так, орлы. Чай – нальёте сами. Пирожные – вон там, берите и деньги в кассу кладите, все до последней копейки! А к Соне – ни на шаг. Уяснили?
– Уяснили, – хором откликнулись парни, но глаза у них по-прежнему азартно горели.
Миша сгрёб два эклера, лихо сунул монеты в кассу и, проходя мимо Сони, шепнул:
– А мы ещё вернёмся.
Баба Паша шутливо погрозила ему кулаком, но тот лишь рассмеялся и выскочил в коридор. За ним потянулись остальные, напоследок обернувшись на новую буфетчицу.
Когда дверь захлопнулась, Прасковья Кирилловна повернулась к Соне.
– Ты не гляди, что они такие… – заговорила она уже мягче. – Ребята-то они справные. Талантливые. Но как увидят новое лицо – всё, пиши пропало, сразу в атаку. Ты главное работай, не отвлекайся. А если кто по-настоящему докучать станет – сразу мне скажи. Я их мигом на место поставлю.
Соня невольно улыбнулась. Внутри у неё – у них с Элеонорой Аркадьевной – вдруг разлилось непривычное тепло.
– Спасибо, Прасковья Кирилловна, – искренне поблагодарила она.
– Да ладно тебе, – отмахнулась та. – Сама такая была. Только в моё время актёры другими казались… или это я другой была? – Она на секунду замерла, глядя куда-то в пространство. – Ладно, не бери в голову. Давай-ка лучше чайник ставить, сейчас вторая волна хлынет. К вечеру тут такое начнётся…
Глава 3
Антракт взорвал тишину фойе, превратив его в бурлящий человеческий муравейник. Зрители выплеснулись из зала, и буфет мгновенно стал эпицентром этого светского шторма. Элеонора Аркадьевна, привыкшая наблюдать подобные мизансцены из уютной ложи, теперь обслуживала посетителей за стойкой, ловко нарезая лимон тонкими, почти прозрачными ломтиками.
Перед ней разворачивался настоящий парад тщеславия образца 1977 года. Дамы в кримпленовых платьях немыслимых расцветок и дефицитных чехословацких туфлях проплывали павами, стараясь не расплескать достоинство и высокую, начёсанную «бабетту». В воздухе висел густой коктейль из духов «Красная Москва», пудры и нафталина от парадных пиджаков кавалеров.
– Людочка, ну что за дивный люрекс! Неужели из самой «Берёзки»? – донёсся до Сони чей-то елейный голосок.
Мужчины же, напротив, проявляли завидную целеустремленность. Игнорируя светские беседы о трактовке образа Гамлета, они плотными рядами штурмовали стойку.
– Паша, душа моя, плесни-ка армянского, – гудели басовитые голоса. – Грамм сто, для остроты восприятия классики. И бутерброд с икрой, будь любезна.
Коньяк в гранёных рюмках исчезал молниеносно. Кавалеры торопливо «закидывали» в себя порцию согревающего, зажёвывали заветренным лимончиком и, выпрямив спины, возвращались к своим дамам, обдавая их благородным спиртовым амбре под аккомпанемент второго звонка.
Элеонора Аркадьевна работала чётко, без лишних движений, вкладывая в нарезку лимона всю свою былую требовательность. Она видела этот театр насквозь: и дешёвый блеск бижутерии, и фальшивые восторги в антракте. Для неё это был не просто буфет – это была сцена, массовка в её новом, самом странном спектакле, где она играла главную роль, сама того не желая.
Гул в буфете достиг своего апогея, напоминая расстроенный оркестр перед вступлением. Элеонора Аркадьевна, не меняя бесстрастного выражения лица, наблюдала за этим торжеством провинциального пафоса и столичных претензий.
– Душечка, вы заметили, как Гамлет в первом акте излишне… форсировал? – манерно вопрошала дама в громоздких янтарных бусах, поправляя начёс, застывший под слоем лака «Прелесть». – Чистый экспрессионизм, я настаиваю!
Её кавалер, чей галстук едва сдерживал напор плотного ужина, торопливо допивал вторую рюмку коньяка и закусывал крошечным бутербродом с севрюгой.
– Главное, Муся, что буфет тут без экспрессионизма, – пробасил он, осторожно оглядываясь по сторонам. – Зато коньяк настоящий, пятизвёздочный. А принц датский… Ну, покричит и перестанет, во втором акте его всё равно прирежут. Идём дорогуша, а то на наши места в партере уже кто-нибудь из безбилетников пристроится.
Рядом две девицы в люрексовых кофточках увлечённо обсуждали не мизансцены, а длину подола примадонны:
– Ты видела, какой разрез? Это же чистый Париж! И плевать, что она в этой сцене должна оплакивать отца, я весь монолог только на её туфли и смотрела!
Раздался второй звонок – требовательный, металлический. Толпа вздрогнула. Тщеславие на мгновение уступило место страху опоздать и оказаться за закрытыми дверями.
– Скорее, Аркадий! Мы пропустим выход тени отца! – взвизгнула дама в кримплене.
– Тень подождёт, – пропыхтел Аркадий, отправляя в рот последний кусочек заветренного лимона. – А время антракта почти истекло.
И тут раздался третий звонок – протяжный, финальный.
Словно по команде невидимого дирижёра, море начёсов, кримплена и тяжёлых парфюмов хлынуло к входу. Двери хлопнули, отсекая гул тщеславия. За стойкой воцарилась оглушительная, почти стерильная тишина.
Буфет опустел. На столах остались сиротливые пустые рюмки с липкими следами, крошки от песочных пирожных и брошенные скомканные салфетки. Театралы ушли «страдать» и «сопереживать», оставив за собой лишь душный шлейф «Красной Москвы».
– Фу-ух… Наконец-то ушли, – выдохнула с облегчением баба Паша, вытирая руки полотенцем. – Теперь, Сонечка, начинается наше время. Буфетное.
Элеонора медленно обвела взглядом пустой зал. В этой тишине она чувствовала себя гораздо уютнее, чем среди той фальшивой массовки.
Тишина в буфете после третьего звонка имела особый, бархатистый привкус. Элеонора медленно стряхивала со столов брошенные салфетки в пустую посуду.
«Мельчает зритель, – едко констатировала она про себя, аккуратно сдвигая в сторону липкие рюмки. – Раньше в антрактах ломали копья о трактовку образа, спорили до хрипоты о сверхзадаче. А нынешние? Пришли выгулять кримплен и „закинуться“ армянским под бутерброд с заветренной кетой. Искусство для них – лишь гарнир к дефицитной колбасе».
Она горько усмехнулась, представляя, что бы сказала эта публика, узнай они, кто на самом деле вытирает их крошки.
В этот момент дверь из закулисья тихо скрипнула. В зал, озираясь по сторонам, проскользнул мужчина в гриме и помятом костюме Лаэрта. Его шпага неловко цеплялась за стулья, а на виске застыла серая полоска грима.
– Пётр Николаевич! – Баба Паша уперла кулаки в бока. – Чаво вам? Если снова за коньячком – увольте! Мне главреж строго-настрого запретил вас баловать во время спектакля. Говорит, у вас от него потом трагедия в комедию превращается, а выходить на поклоны постоянно завхозу приходится.
Мужчина театрально прижал руку к сердцу, будто собирался читать монолог.
– Да шут с вами, Прасковья Кирилловна! – простонал он, картинно закатывая глаза. – Не коньяку желаю я, а жизни!
Петр Николаевич, как выяснилось позже, принадлежал к «старой гвардии» – тем актерам, чьих персонажей режиссерская воля во втором акте отправляет в долгое, томительное ожидание финала.
Лаэрт, уже был слегка под шафе. Заметив Сонечку, которая собирала со столиков грязную посуду, театрально прижал руку к груди и направился к ней.
– Душечка моя, ангел! – прошептал он с трагическим надрывом. – Спаси ветерана сцены! Там, в зале, сегодня не зритель, а кладбище надежд. Они не слушают, они… потребляют. Слышишь этот чавкающий шёпот? Это они переваривают бутерброды прямо во время монолога принца!
Элеонора Аркадьевна замерла, тряпка в её руках на мгновение превратилась в батистовый платок. Она посмотрела на Петра – и в этом взгляде не было смирения обычной советской буфетчицы.
– Они не виноваты, Петр Николаевич, – негромко произнесла она, и голос её прозвучал неожиданно глубоко, с той самой модуляцией, которой учат годами. – Зрителя воспитывает сцена. Если со сцены им дают «гарнир», они и приходят в буфет за основным блюдом.
Актер вздрогнул. Он внимательно всмотрелся в лицо девушки.
– Боже мой… – он опустил шпагу, и та с тихим звоном ударилась об пол. – Кто вы, дитя? В этом голосе… я слышу школу. Настоящую, старую, мхатовскую. Неужели я так сегодня пьян, что мне мерещится в простой буфетчице великая Ермолова?
Элеонора быстро спохватилась: погасила огонь в глазах и снова стала «юной Соней». Она ловко налила ему крепкого чая и ответила с лёгкой улыбкой:
– Это просто эхо зала, Петр Николаевич. Устали вы. Пейте, во втором акте вам еще фехтовать… с этим самым «потребляющим» зрителем.
Он принял стакан дрожащими с похмелья пальцами, всё еще не сводя с нее потрясенного взгляда.
– Нет, девочка… – горько усмехнулся он. – Зритель действительно изменился. Но, кажется, театр еще жив, пока в его недрах теплится такой огонь.
Рабочий день наконец-то выдохся, оставив после себя лишь гул в ногах и запах хлорки. Театр опустел, тяжёлые портьеры в фойе замерли, а в буфете наступил час тихой «дележки трофеев».
Прасковья Кирилловна, тяжело отдуваясь, заперла кассу и облокотилась на стойку. Она внимательно посмотрела на Соню, которая весь вечер послушно кромсала лимоны и драила грязную посуду, не задавая лишних вопросов.
– Ну всё, занавес, девонька. Давай заканчивай уже, – глухо произнесла баба Паша.
Она полезла в глубокий карман своего необъятного фартука и извлекла оттуда свёрток в грубой обёрточной бумаге. От него мгновенно потянуло чем-то божественным – жирной, янтарной копчёной рыбой. Следом на стойку легли две хрустящие синие купюры.
Десять рублей. Это были две «пятёрки» с изображением Спасской башни.
– Тебе, деточка, – баба Паша решительно пододвинула деньги и свёрток к Соне. – За труды праведные. – Она заулыбалась: – Ну и помалкивай, только понятное дело.
Элеонора Аркадьевна внутри Сони онемела. В её прошлой жизни десятка была пылью, но здесь и сейчас, в 77-м, – это была весомая доля её месячного оклада. А от запаха севрюги предательски потекли слюнки. Тело Сони реагировало быстрее, чем Элеонора успевала вспомнить о своих манерах.
– Прасковья Кирилловна, за что же так много? – Соня испуганно спрятала руки за спину. – Мы же договаривались… Я просто буду помогать вам…
– Бери, не егози! – прикрикнула буфетчица, но в глазах её прыгали хитрые искорки. – Заработала. Ты сегодня за троих пахала, кассу я свела – копейка в копейку. Да и потом… – она понизила голос до шёпота, – без тебя я бы всё это в одиночку не провернула.
Она ласково подтолкнула свёрток к девушке.
– И рыбку бери, не стесняйся. Севрюга! Та самая, что мы на витрину нарезали. Хвост, конечно, но ты не смотри на вид – в хвосте весь вкус. У зрителя нашего глаз зоркий: он как видит кусок на хлебе, так сразу ждёт, чтоб «богато» было. А кто сказал, что эту толщину нельзя на два ломтика разделить? – она заговорщицки подмигнула. – Экономия, девонька. Великое искусство буфетной справедливости.
Элеонора Аркадьевна внутри Сони едва сдержала усмешку. «Десять рублей и севрюга за мытьё стаканов… – пронеслось в её голове. – Ирония судьбы. Я ворочала миллионами, ставила спектакли, которые гремели на всю Москву, а сейчас радуюсь двум „синеньким“ и обрезкам, добытым путём мелкого обвеса советского зрителя. И ведь рука не поднимается осудить – жизнь здесь такая. И потом… севрюга-то божественная».
– Спасибо вам большое, – прошептала Соня, прижимая пахучий свёрток к груди.
– Иди уж. Завтра к одиннадцати будь как штык. Нас ждёт детский утренник, а это, я тебе скажу, пострашнее любого «Гамлета». Там не расслабишься – глаз да глаз нужен, чтобы эти сорванцы чего не стянули!
Ночная Москва встретила Соню прохладой и редким шёпотом шин по асфальту. Фонари на Таганке горели ровным желтоватым светом, выхватывая из темноты лепнину старых фасадов и сонные витрины магазинов.
Соня шла быстро, почти летела, прижимая к груди бумажный свёрток. Запах копчёной севрюги пробивался даже сквозь плотную обёртку – дерзкий, богатый, совершенно не вяжущийся с её простеньким пальтишком. Правая рука то и дело ныряла в карман, проверяя сохранность двух «синих» купюр.
«Десять рублей и хвост деликатеса, добытый путём виртуозного владения кухонным ножом… – Элеонора Аркадьевна внутри Сони позволила себе ироничную усмешку. – Если бы вчера мне сказали, что я стану соучастницей мелкого обвеса советского зрителя, я бы уволила наглеца без выходного пособия. А сейчас… сейчас это кажется почти справедливым гонораром за роль посудомойки второго плана».
Чувство вины? Нет, его не было. Зато появилось забытое ощущение азарта. Эти деньги пахли не только рыбой – они пахли победой. Москва, которая ещё недавно казалась неприступной крепостью, ощетинившейся отказами и захлопнутыми дверями, вдруг стала чуточку ближе.
Она оглянулась на тёмный силуэт театра. Где-то там, за толстыми стенами, в пустых залах ещё звучали отголоски сегодняшнего спектакля.
«Ничего, – подумала она, поправляя выбившийся локон. – С такой наставницей, как Элеонора Аркадьевна, я здесь точно не пропаду. Эта женщина знает жизнь лучше любого режиссёра. Пусть пока я вхожу через чёрный ход, но я уже здесь. Я зацепилась».
Соня полной грудью вдохнула ночной воздух, пропитанный ароматами осени, бензина и драгоценного свёртка. Решимость в её глазах стала стальной.
«Я ещё буду блистать здесь», – пообещала она пустой улице и самой себе. – Надо только немного подождать.
Она устремилась к метро, насвистывая легкомысленный мотивчик. Сегодня была одержана первая победа. Завтра наступит новый день, который обязательно принесёт возможности и откроет двери в её новый мир. А как говаривал один великий драматург, Уильям «Батькович» Шекспир: «Весь мир – театр, а люди в нём – актёры».
Комната в общежитии встретила Соню густым запахом дешёвого одеколона, пудры и немытых чашек. Верочка, её бывшая одноклассница по гомельской школе, сидела на кровати в бигуди, сосредоточенно подпиливая ногти.
– Верка, завязывай со своим маникюром! – Соня с победным видом грохнула свёрток на стол. – У нас сегодня пир богов.
Когда бумага развернулась, явив миру лоснящийся бок севрюги, Верочка выронила пилку.
– Софка… Ты где это… на паперти, что ли, стояла? Или кого грабанула? Это же севрюга!
– Выше бери, Верочка. Это наш вход в высшее общество, – Соня уверенно поставила чайник на электрическую плитку. – Иди мой чашки, сегодня гуляем!
Через десять минут по комнате поплыл аромат индийского чая – того самого, со слоником на коробке, – смешанный с густым, жирным запахом копчёного деликатеса. Подруги сидели на одной кровати, вгрызаясь в тонкие ломтики рыбы и запивая их обжигающим чаем из гранёных стаканов в потемневших от старости подстаканниках.
– Сонечка, неужто мы теперь всегда так? – Верочка блаженно зажмурилась, облизав пальцы, и выдохнула, глядя на пустую газету, где ещё недавно лежала рыба. – Севрюга, ароматный чай… Счастье-то какое, а? Мы прямо как люди из высшего света.
– Значит так, – Соня прищурилась, и в её взгляде на мгновение мелькнула сталь Элеоноры Аркадьевны. – План такой. Пока я в буфете – сижу тише воды, ниже травы. Смотрю, слушаю и запоминаю. Баба Паша научит меня, как выживать в этом театральном гадюшнике. А дальше…
– А дальше что? – Верочка заворожённо допивала свой чай, не сводя глаз с подруги. – Опять пороги МХАТа оббивать?
– Нет. МХАТ подождёт. Мы пойдём другим путём. Я вычислю, кто в театральном мире воду мутит. А потом…
– А что потом? – спросила Вера, замерев с обглоданным до костей хвостом севрюги в пальцах.
– А что потом – я пока не придумала! – Соня весело тряхнула головой, и подруги заливисто рассмеялись.
За стеной кто-то недовольно заворчал и принялся яростно стучать в перегородку, требуя тишины.
– Софья! – раздался из-за двери скрипучий голос дежурной. – Тебя на вахте какой-то гражданин спрашивает. Говорит, дело срочное, мол, проездом он. Братом твоим представился.
Соня облегчённо выдохнула: на вахте, нелепо прижимая к животу объёмистую коробку, перевязанную пеньковым шпагатом, стоял Пашка – её троюродный брат из Гомеля. Он работал на почте водителем и частенько бывал в Москве в рейсах.
– Пашка! – Соня не смогла сдержать смех, наблюдая, как он смущённо переминается с ноги на ногу под строгим взглядом дежурной. – Как ты здесь оказался? Да ещё ночью?
– Рейс задержали, Софка, – Пашка виновато улыбнулся, вытирая пот со лба. – Твоя мать, тётка Лида, просила передать гостинцы во что бы то ни стало. Говорит, доченька в Москве отощает на казённых харчах. – Он сердито добавил, протягивая Соне посылку: – Еле твой адрес нашёл, чуть не заблудился!
– Тут и варенье, и сальце с чесночком, – Пашка заговорщицки подмигнул. – Тётка Лида наказала: «Доставь, Пашка, а то она там одними мечтами об МХАТе питается, поди, прозрачная стала». А ты, смотрю, вообще молодцом!
– Ну, свиделись, – Пашка застегнул куртку и обнял сестру. – Мне пора, машину совсем скоро под разгрузку ставить. – Он глянул на часы: – Ты это… ешь, не экономь. Скоро опять буду – ещё привезу, – а потом словно ненароком подмигнул Сониной подруге Вере.
Соня осталась у вахты, бережно прижимая к себе тяжёлую коробку.
– Ишь, брат… – проскрипела комендантша, подозрительно принюхиваясь к аромату из посылки. – Ладно, Софья, неси своё добро в комнату. Только смотри у меня, чтоб без пьянок! – Она строго глянула на девушку поверх очков: – Знаю я вас, молодых… Вон в двенадцатой каждую посылку повадились обмывать, а потом бродят всю ночь, честным людям спать не дают! – Старушка заворчала и, покачивая седой головой, скрылась в своей каморке.
Шпагат неохотно поддался, и картонные створки вмиг разошлись, явив миру настоящее сокровище для бедных студенток. По комнате поплыл густой чесночный дух домашнего сала – у девушек аж слюнки потекли. Еще были антоновские яблоки, заботливо обёрнутые в старые газеты, да пара банок солёных огурцов.
Наконец, разомлев от сытного ужина и долгого дня, они убрали остатки пиршества в коробку и погасили свет.
– Ох, Софка… – сонно протянула Верочка, укутываясь в байковое одеяло. – Как же хорошо… Даже в боку колет от счастья.
– Спи, Вера, – тихо ответила Соня, чувствуя, как приятная усталость накатывает волнами, унося её в мир сновидений.
Глава 4
Утро выдалось прохладным. Соня шагала к театру бодро, и полы её лёгкого пальтишка развевались на ветру, словно крылья. В сумке, по соседству с помадой и зеркальцем, покоился увесистый свёрток с гомельским салом – «стратегический запас» на случай затяжной осады. Элеонора Аркадьевна внутри неё брезгливо морщилась от навязчивого запаха чеснока, но холодный рассудок диктовал: в этой реальности на одних амбициях далеко не уедешь.
Едва Соня переступила порог служебного входа, как на неё обрушился гул, напоминающий шторм в открытом море.
– Мама дорогая… – выдохнула она, замирая в дверях буфета.
Сегодня театр давал «Десять дней, которые потрясли мир». Спектакль о революции считался идеологически безупречным, а потому школы города высадили под двери храма искусств целый десант неуправляемых пионеров. В буфете творился форменный апокалипсис.
От детского гама и топота сотен ног стоял невообразимый гул. Школьники, согнанные классами на спектакль, атаковали прилавок буфета с таким неистовством, словно это был не буфет, а настоящий Зимний дворец. Воздух дрожал от выкриков, звона мелочи и скрежета стульев.
– Тётенька, а коржики почём?
– А мне ситро! Два!
– Вовка, не толкайся, я первый за эклером стоял!
Баба Паша, багровая от напряжения, металась за стойкой, как заправский пулемётчик. Её руки так быстро раскидывали по тарелкам бутерброды с докторской колбасой, что Соня невольно залюбовалась этой скорострельностью.
– Софка, ну где тебя черти носят⁈ – гаркнула баба Паша, заметив помощницу. – Хватай поднос, вон те стаканы с компотом живо на ту сторону! Сейчас звонок дадут, они же нас тут живьём сожрут, окаянные!
Соня скинула пальто и, на ходу завязывая накрахмаленный белый фартук, нырнула в кипящее море из алых галстуков и липких ладошек. Элеонора Аркадьевна внутри неё на мгновение оцепенела от этого плебейского хаоса, но Соня уже уверенно подхватила тяжёлый поднос. Она выпрямила спину, подняла подбородок и с невозмутимостью примы-балерины понесла гранёные стаканы сквозь толпу. Революция революцией, а план по выручке сам себя не сделает.
В самом центре этого детского водоворота верзила-восьмиклассник в расстёгнутой куртке и со сбитым набок галстуком решил, что правила очереди – не для него. Он бесцеремонно оттолкнул девчушку и, навалившись грудью на прилавок, зычно крикнул прямо в лицо бабе Паше:
– Слышь, бабуль! Мне вон тех пирожных штук пять! – и протянул ей мятую трёшку.
Баба Паша на мгновение захлебнулась воздухом, теряя ритм своей «пулемётной» нарезки. Но прежде чем она успела выдать тираду, от которой у пионера завяли бы уши, Соня плавно, словно выплывая из кулис, возникла рядом.
Элеонора Аркадьевна внутри неё не просто проснулась – она величественно взошла на трон.
Соня не стала кричать. Она медленно поставила поднос на стойку, выпрямилась во весь рост и опустила на дебошира взгляд, в котором застыл лёд всех императорских театров мира. Это был взгляд королевы, смотрящей на досадное пятно на занавесе.
– Молодой человек, – произнесла она негромко, но этот голос, поставленный десятилетиями вымышленных и реальных драм, прорезал детский гам, как скальпель. – Вы, вероятно, ошиблись адресом. Здесь не подворотня, а приличное заведение.
Парень поперхнулся и невольно моргнул. Его наглая улыбочка вмиг сползла.
– Да я чё… я просто… – пробормотал он, внезапно почувствовав себя очень маленьким и нелепым под этим аристократическим прищуром.
– Встаньте в конец очереди, – Соня слегка повела подбородком, указывая направление. – И приведите в порядок галстук. Вы позорите не только школу, но и всю пионерскую организацию, в рядах которой пришли смотреть спектакль.
В зале буфета внезапно стало тихо. Пионеры, затаив дыхание, смотрели на буфетчицу, которая говорила как завуч, а выглядела как заграничная кинозвезда. Хулиган, пунцовея до самых ушей, послушно бочком отвалил от прилавка и побрёл в хвост очереди, судорожно поправляя узел галстука.
Баба Паша округлила глаза и шумно выдохнула.
– Ну ты, девка, даёшь… – прошептала она, приходя в себя. – Чистая Качалова в лучшие годы! Давай, не стой, работаем, пока они не очухались!
Пронзительный звон третьего звонка разрезал воздух, и буфет в одно мгновение опустел, словно сцена после финального монолога. Гул зрителей затих в коридорах, оставив после себя лишь эхо и липкий хаос на столах.
– Всё, отстрелялись, – баба Паша тяжело опустилась на табурет, прикрыв утомлённые глаза. – Иди, Софка, приберись там. А я дух переведу, сердце аж заходится.
Соня молча вооружилась ведром и тряпкой. Зрелище в зале было эпическим: опрокинутые стаканы, липкие лужи лимонада, горы крошек и скомканные салфетки. Элеонора Аркадьевна внутри неё содрогнулась от такого варварства, но Соня решительно опустилась на колени. Театр требовал чистоты, даже если это был заплеванный школьниками буфет.
Скрипнула дверь, и в пустой зал шумной стайкой ввалились четверо: двое парней в потёртых джинсах и две девушки с небрежными пучками на головах – то ли студенты, то ли самая юная поросль труппы. Они не замечали Соню, скрытую за спинками стульев.
– Да нет, Вадим, ну не верю я! – в сердцах воскликнула тоненькая шатенка. – «Гамлет» – это не истерика, это холодная ярость!
– Слушай, Светка, я три ночи не спал! – огрызнулся высокий парень. Он выскочил из-за стола, картинно набрасывая на плечо воображаемый плащ: – «О, если б этот плотный сгусток мяса расчленился и в росу испарился…»
Вадим декламировал громко, с надрывом, нелепо заламывая руки. Друзья морщились.
– Слишком много пафоса, Вадик. Чистый ТЮЗ средней паршивости, – вынес вердикт второй приятель.
Соня, замершая с мокрой тряпкой в руках, не выдержала. Фальшь резала слух острее, чем недавний детский гам. Она выпрямилась, отставила ведро и, вытирая руки о фартук, подошла к столу.
– Простите, – произнесла она негромко, но в её голосе прозвучало нечто такое, что заставило четвёрку мгновенно смолкнуть. – Я невольно подслушала… Извините за дерзость, но вы совершенно неверно расставляете акценты.
Молодые люди уставились на буфетчицу в мокром фартуке. Вадим насмешливо вскинул бровь:
– О как! И в чём же, милая девушка, я ошибся?
– В интонации, – Соня сделала шаг вперёд, и взгляд её стал глубоким, тяжёлым. – Вы читаете это как жалобу на судьбу. А Гамлет в этот момент испытывает отвращение к самому факту своего существования. Здесь не нужно кричать. Нужно произносить это так, будто слова застревают в горле от брезгливости к миру.
Она выдержала паузу и вдруг, почти шёпотом, но с пугающей убедительностью повторила ту же строку:
– О, если б этот… плотный сгусток мяса…
В буфете воцарилась мёртвая тишина. Соня не играла – она транслировала ту самую холодную, выжженную пустоту, которую Элеонора Аркадьевна познала не из книг.
Актёры переглянулись. Вадим медленно сполз со стула, глядя на помощницу буфетчицы так, словно перед ним только что явилась тень отца Гамлета.
– Обалдеть… – выдохнула шатенка. – Вы… вы где-то учились? Кто ваш педагог?
Вадим замер, ошеломлённо переводя взгляд с грязной тряпки в ведре на лицо Сони. Но второй парень – щуплый, в очках с толстыми линзами – вдруг подался вперёд, едва не смахнув стакан со стола.
– Подождите… – прошептал он, и голос его дрогнул от внезапной догадки. – Эта пауза перед «плотным сгустком»… И то, как вы выделили «р» в слове «расчленился» – едва уловимо, на одном выдохе…
Он вскочил, лихорадочно поправляя съехавшие на кончик носа очки.
– Ребята, вы не понимаете! Я видел записи тридцать восьмого года. Это же манера Лидии Кореневой! Да нет… это сумасшествие, такого просто быть не может!
Юная Соня на мгновение стушевалась под пристальными взглядами, но Элеонора Аркадьевна тут же перехватила управление.
– Просто много читаю, – сухо бросила она, подхватывая ведро. В голосе её звенела уверенность, и лишь в глубине глаз мерцала искорка насмешки.
– Не верю! – Очкарик буквально загородил ей путь, его глаза лихорадочно блестели. – Этому не выучиться по книжкам. Это порода! Школа мхатовских «стариков»… Девушка, милая, кто вы? Что вы забыли здесь, в буфете? Ваше место на сцене! – пафосно провозгласил он.
– Я – Соня, – она выпрямила спину, и на мгновение в ней снова проступила та прима, что когда-то заставляла залы замирать одним движением брови. – Помощница бабы Паши. И если я сейчас не домою пол, меня уволят ко всем чертям. Нашей администрации глубоко плевать на Гамлета и его «сгустки мяса».
Она обошла онемевшего парня и с силой опустила тряпку в ведро. Брызги полетели на ботинки Вадима, но тот даже не шелохнулся. Он стоял неподвижно, всё ещё глядя в пустоту, где только что звучал её голос.
– Она врёт, – тихо произнесла шатенка, не отрывая взгляда от удаляющейся Сони. – Вы видели её руки? Она держит эту грязную тряпку так, будто это подножие королевского шлейфа. Вадик, кажется, мы нашли не просто буфетчицу. Мы нашли того, кто вытащит наши задницы из болота ТЮЗа.
На следующее утро Соня поняла: её «инкогнито» дало трещину. Вчерашняя четвёрка не просто поджидала её – они оккупировали дальний столик за полчаса до открытия, выставив перед собой четыре нетронутых стакана копеечного ячменного кофе.
Баба Паша, подперев щёку кулаком, с подозрением наблюдала за этой делегацией.
– Слышь, Софка, – негромко проговорила она, когда девушка вошла в подсобку. – Вон те, вчерашние… Сидят как пришибленные. Спрашивали, когда ты заступишь. Ты чего им там вчера намыла, что они на тебя теперь как на икону пялятся?
– Полы, баб Паш. Просто мыла полы, – сухо отозвалась Соня, затягивая узел фартука.
Она вышла в зал, стараясь не смотреть в сторону «делегации», но Виктор – тот самый очкарик – вскочил так резко, что паркетный пол жалобно скрипнул.
– Софья… – запнулся он, подбирая уважительное обращение. – Простите, не знаю вашего отчества. Мы всё обдумали. Нам плевать, кто вы на самом деле и почему вы здесь. Но то, что вы сделали с текстом вчера… Это была инъекция правды. Мы репетируем «Чайку» для внутреннего показа. Нам нужен глаз. Профессиональный. Безжалостный.
Вадим, вчерашний «верзила-Гамлет», подошёл следом. От его высокомерия не осталось и следа.
– Мы договорились с администратором, – он замялся, пряча глаза. – В часы затишья, когда в театре нет спектаклей, а в буфете пусто, нам разрешили здесь порепетировать. Баба Паша не против, если мы… ну, будем помогать вам с уборкой. А вы бы просто слушали и давали советы. Хоть часик в день. Пожалуйста.
Соня остановилась, держа в руках поднос. Элеонора Аркадьевна внутри неё торжествовала. Это было похоже на возвращение в репетиционный зал. Только вместо бархатных кресел – липкие столики. А вместо труппы – восторженные юнцы, готовые ловить каждое её слово.
– Помогать с уборкой? – Соня иронично выгнула бровь, глядя на холёные руки Вадима. – Что ж, это будет лучшим упражнением на «предлагаемые обстоятельства». Начинайте с тех столов у окна. Тряпки в подсобке. А когда закончите… я, так и быть, послушаю ваш первый акт. Но учтите: я не педагог. Я – буфетчица. И если будет фальшь – пощады не ждите.
Виктор просиял. Так, будто ему только что пообещали главную роль в Большом театре.
Вадим подошёл к столу у окна так, словно это была эшафотная плаха. Он брезгливо взял мокрую серую тряпку двумя пальцами, но под ледяным взглядом Сони тут же перехватил её всей ладонью.
– Тщательнее, Вадим. В искусстве, как и в буфете, не бывает чистых помыслов при грязных декорациях, – бросила Соня, проходя мимо с подносом.
Через десять минут столы блестели, а четвёрка, запыхавшись, сгрудилась в углу. Вадим, всё ещё потирая покрасневшие от дешёвого мыла руки, откашлялся и начал:
– Треплев. Монолог из первого акта. «Она меня не любит…»
Он заговорил, стараясь подавить вчерашний надрыв, но голос всё равно то и дело срывался на театральный шёпот, полный самолюбования. Виктор Костолевский замер, боясь дыхнуть, а девушки впились глазами в Соню.
