Текст книги "Звери. История группы"

Автор книги: Рома Зверь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Мы снимали все на две кинокамеры, хотели запечатлеть это, потому что мало ли, вдруг в будущем ничего не будет, а это останется как память. Поэтому мы подготовились: сняли происходящее на кино. Сами мы не хотели, чтобы это бросалось в глаза. Но оно, конечно же, бросалось. Идет артист с крашеными волосами, в штанах пушистых, за ним – лысый человек в юбке, с пирсингом на подбородке и красными косичками на затылке, а перед ними кинокамера. Кино! Пленка настоящая! Выглядело очень дико. «Кто это?!» – читался вопрос в глазах у окружающих. Мне же было не очень уютно в этот момент: стоят люди, журналисты пытаются спросить о чем‐то. Было страшно находиться в этой массе людей, не по себе. И я защищался, делая вид, что мне абсолютно все равно. Очень агрессивно я был тогда настроен. А на самом деле мне хотелось поскорее оттуда уйти.

Все очень быстро происходит. Вот стою я – испуганный человек из провинции, который впервые вышел на большую сцену, и эта сцена – «Нашествие». Борзо, говорят, вышел. А другого выбора и не оставалось. Какая у нас с Сашей идея? Философия? Выбора нет, надо только бороться и быть борзыми, иначе никак. У нас это и есть наша защита. Мы крутые, мы всех порвем! Кто тут? Мы тоже можем! Дай я встану в этот ряд! Этот хилый, встану в другой! Куда мне встать? Я Сашу задрачивал – когда мы уже будем концерты играть?! Когда я уже выйду на сцену? Я хочу!

Понятно, что я там весь такой серьезный за сценой, пружина недовольная, автографы кому‐то даю. А эти люди даже не знают, кто я. Я такой небрежный, с сигаретой. Это я приготовился к игре. Я – звезда. Я готов. Не то что звезда, я – артист! Со сцены вышел и теперь даю автографы. Хотя я до этого не давал никогда.

Сразу же после выступления в Раменском мы уехали, решили отпраздновать в кафе на Семёновской в полуподвале дома, где расположен кинотеатр «Родина». В чем играли на «Нашествии», в том и поехали. Обсуждали, как и что прошло. Были перевозбужденные, подпили, конечно. И вдруг Вова из группы «Сакрум» начинает расспрашивать меня:

– Слушай, Рома, а точно за это выступление деньги музыкантам не платили?

– Точно.

– Не, я просто так спросил, не обижайся!

– Точно, ты чего? Мы же сами сейчас не можем платить, и никто за это выступление никаких денег не получал.

Этими вопросами он меня обломал. И мы расстались.

После этого мы стали искать барабанщика. Как известно, музыканты из разных городов приезжают в Москву, кто‐то у кого‐то останавливается, узнает, где есть работа, в какой группе можно поиграть, где хоть чуть-чуть платят. Нам сказали: есть барабанщик, зовут Михаил Краев, приехал с Урала. Ну хорошо, говорим, пусть приходит Михаил Краев. Пришел Миша, поиграл. Нам понравилось, неплохо. Давай, Миша, будешь нашим барабанщиком. Не было такого: этот неплох, но давайте еще кого‐нибудь послушаем. Пришел человек, понравился, ну и пусть себе играет. Кто против?

Потом появился звукорежиссер Лёша Мартынов. Его, кажется, Вова Хоружий привел. Лёша до этого сам играл в какой‐то металлической группе, ходил с такими патлами. Подстригся и перешел к нам звукорежиссером. А Кирилл Антоненко просто первый отозвался на объявление. Мы встречали всех соискателей возле метро «Семёновская» и везли на студию, чтобы они сами не плутали. Врубель забил с Кириллом по телефону стрелку:

– Прослушивание будет такого‐то числа, встретим на «Семёновской», отвезем в студию.

– А как я тебя узнаю, как ты выглядишь?

– Я буду на костылях.

Миша тогда ногу сломал: пьяный был, прыгнул с моста. Мы встретили Кирилла, привезли на студию, дали старый Rolland XP-30, включили пару песен в минусовке, попросили поиграть, поимпровизировать. Он сидел, играл и улыбался. Мы послушали – смотри какой молодец! Схватывает все на лету, мыслит аккордами, мелодию еще какую‐то сверху накладывает. А ведь совсем молодой парень, учится в Институте экономики и права. Спрашиваем: «Будешь играть в группе?» – «Буду!» И больше клавишника не искали.

Вместе с Кириллом на студию приехал и Густов Андрей, бас-гитарист, он нам тоже понравился. Не было никакого жесткого кастинга: годится – не годится. Я-то не сильно разбираюсь в качестве игры. Я слышу: играет человек уверенно, драйвово, ровно, прикольно, интересно, ну и клево – а какая разница, какой он басист или барабанщик? Оказалось, это и хорошо, что нет у меня каких‐то заскоков музыкантских. И коллектив сыгрался, стал звучать так, как нужно. Когда все близко познакомились, начали слушать друг дружку, тогда все встало на свои места. Так что в принципе из любых музыкантов, если они в первую очередь хорошие люди, человечные, можно сделать группу.

Просто такая сильная любовь

Мы решили снимать клип на «Просто такую сильную любовь». К сожалению, многие люди не поняли ее смысл. Восприняли ее просто как песню про любовь с небольшой издевочкой. «Выпускные кончатся минетом». Какая же это провокация? Это жизнь, обычные выпускные. Некоторые кончаются минетом, некоторые дракой, а некоторые бантиками, втоптанными в грязь. Никуда не деться – до свидания, детство. Все разъезжаются кто куда. И что делать? Бухать и отрываться! Нормально. Может, кто и трезвым на выпускном был, а кто‐то, может, подрался с директором школы. Некоторых и убивали на выпускных – я же говорю, у кого как бывает. Может быть, кто‐то не знал, что выпускные заканчиваются минетом? Простите меня, конечно, но у меня в жизни было так. И ничего с этим не поделаешь. Для меня это важное событие – выпускной.

«Минет» – это нормальное слово. Жестко, но я хочу оправдать эти строчки. Все очень просто. Многие люди, особенно артисты, известные люди, они говорят одно, а в жизни делают абсолютно другое. Я в песнях такой, какой в жизни, в жизни‐то я даже бываю мягче и честнее. А в некоторых песнях у меня есть фантазии, которые в реальности я себе не могу позволить. Я-то прекрасно знаю, что сделал в жизни хорошего и плохого. И слово «минет» я себе могу позволить даже в реале. Это не страшно, это жизнь. Общественная мораль здесь вообще ни при чем. Что вообще такое эта общественная мораль? Договоренность между людьми вести себя определенным образом в определенных обстоятельствах. Нельзя при старших ругаться матом? Нельзя в общественных местах заниматься сексом? Вот это мораль, я ее признаю. Но минеты на выпускном – это возможно. Это не запрещено. Это присутствует в жизни практически каждого. Не минеты, так драки. Мне просто за такие вещи очень спокойно, а есть то, что другим кажется более безобидным, а мне за это стыдно. Девушке пальто забыл подать, например…

Была идея снимать на Пушкинской у памятника, но технически это было нереально. Мы искали по кадру подходящее место, где мой герой встречает ту девушку с парнем. Где должна была случиться эта любовь с первого взгляда. Красные Ворота оказались идеальным местом, компактным, нам не требовалось занимать проезжую часть, да и пешеходную огородили не много. Людей там мало ходит. Три лавочки, памятник Лермонтову, маленький скверик, пара дорожек, троллейбусная остановка. По сценарию девушка должна была убегать, и она бежала у нас вниз, к высотке гостиницы «Ленинград» рядом с площадью Трех вокзалов. Мы присмотрелись в перспективе со всех сторон. Высотка министерства, Садовое кольцо и эта хрень – ракушка противоположного выхода из метро. Красота!

Мы очень тщательно все продумывали, как в игровом мини-кино: характеры, сюжет, предыстория. Тут не должно быть ошибок. Не может быть случайного человека, одетого в случайную одежду. И случайного поведения там быть не должно. Чтобы у человека, который смотрит клип, не возник вопрос: «А почему так?»

Главный герой – это, конечно, другой парень, это не я. Я – это я. Я играл молодого человека, который просто так сильно влюбился в девушку, которую случайно увидел на улице. С первого взгляда. Клип достаточно… тонкий и немножечко нереалистичный по одной простой причине: в жизни, если девушка идет по улице с парнем, это значит запрет, табу – подходить к ней нельзя, она занята. Что мы сделали? Мы придумали эту нереальную ситуацию. Не потому, что мы хотели нарушить общественную мораль. Это же преступление против морали, да? У нас же от любви все плясалось. Если ты так сильно влюбился, тебе не важно, с кем этот человек. И ты должен бороться за любовь, пробовать, не стесняться, быть смелее. Конечно, так не надо поступать, но тут такое… возвышенное.

Мой герой идет на поступок – на сильную любовь. Она настолько сильная, что ему не важно, кто с этой девушкой. Он ничего, кроме нее, не видит. И драться с ее парнем он не будет, потому что морального права не имеет. Он понимает, что поступает плохо, но ничего с собой не может поделать. Он должен обратить на себя ее внимание: «Я, может быть, не хуже, за тобой выбор. Он или я». А у того пацана нормальная реакция – двинуть в репу. Он и двигает. Один раз, второй. Девушка, естественно, говорит: «Стоп! Хватит!» Но тот продолжает. Она уже своего парня оттаскивает: «Что ты делаешь?!» Он ничего плохого‐то не сделал. Ну подошел, подарил цветок. А тот уже на нее не обращает внимания, вошел во вкус, ее отталкивает. И она решает: «Раз так, пошли вы в жопу оба». Наш герой получил в харю, но за дело, это плата за такое поведение. Он ее догоняет в кафе, дарит ей цветок, она плачет, не понимает, что происходит. В конце все‐таки какая‐то надежда во взгляде есть. И это, скорее всего, хеппи-энд.

На этом клипе с нами впервые работал стилист – Галя Смирнская. Такая милая, чуть странная девушка. Сама одевается немного кукольно, ходит в каких‐то детских лаковых туфлях, а в волосах – странные аксессуары. Но делает она все достаточно легко и талантливо. Какую‐то одежду она брала в аренду, что‐то мы покупали сами, и это осело у меня, например куртка вельветовая и олимпийка адидасовская. Актерам Галя тоже точные вещи подобрала.

Актрису на роль девушки искали через актерские базы, задав необходимые параметры. Она должна быть от 18 до 23 лет, соответствовать образу неагрессивной милой девушки, без каких‐то явных отличий. Просто девушка, обычная прическа, обычное пальто. Среднестатистическая: не красавица и не уродина. Чтобы у человека, который смотрит клип, не возникало вопросов, почему она такая. Обзванивали всех, кто более или менее подходил на эти роли, приглашали на пробы, разыгрывали сценки в паре, будут ли герои вместе смотреться. Не то чтобы мы нашли их быстро, просто когда у тебя есть дата съемок, ты уже все наметил, бригада съемочная заряжена, ты должен вовремя кого‐то найти в любом случае. Вот ты идешь на рынок купить апельсинов, не нашлось того, что хотелось, – ладно, куплю те, что больше нравятся. Так же и здесь. У тебя нет ни времени, ни сил, ни средств. Поехать в другой город и найти то, что на полпроцента приблизит тебя к образу, который ты придумал? Нет, ты выбираешь наиболее близкий к идеалу вариант из имеющихся. Тут интуиция тебе может подсказать. Она нас не подвела: эта девушка отыграла все, что требовалось, достаточно естественно. Сначала удивление, потом возмущение, гнев и слезы. Что‐то не получалось, как по Станиславскому – не верю, и все тут. Не бывает же такого, чтобы актер устраивал тебя до конца. Я тоже не идеал. Где‐то мы что‐то дожали, попытались подворовать – «случайные» удачи, когда камеру «забывают» выключить.

Пока искали парня, тоже помучились. Мы проводили кастинг, но все были какие‐то ненастоящие. Мы хотели найти молодого человека чуть-чуть мажористого, но в то же время не особо богатого, простого такого пацана. Этот парень учился во ВГИКе. Он немного как Есенин, но не деревенский, обычный. У него была такая хулиганистая манера не смотреть на человека, которого сейчас ударит. Стоит, не смотрит в лицо, потом – хоп! – ударил! И снова не смотрит. Это очень яркая деталь. Он принес это с собой. Жизнь – лучшая актриса, ничего не надо больше выдумывать.

Драку мы очень долго репетировали с Сергеичем в студии на Соколиной Горе. Сначала мы узнали, есть ли в России постановщики драк, каскадеры. Выяснилось, что их практически нет. Нам сказали: есть во Франции. Я говорю: «Какая Франция! Какой постановщик! Сергеич, давай щас наберем фильмов с драками, посмотрим, как это монтируется на стоп-кадре, как достигается эффект реальной драки». Я предложил взять «Бойцовский клуб», знал, что там много бьют в лицо – как раз то, что нам нужно. И мы, сидя в студии с видеомагнитофончиком и теликом, на замедленной съемке покадрово смотрели. Как летит рука. Опа! Рука еще не долетела, кадр отрезался. И потом с другой стороны, с затылка человека, которого бьют, потом мы видим его лицо, он отворачивается, и рука проходит как бы насквозь. Опять склейка. Показывается уже с другой стороны замах, и потом сразу же кадр, в котором крупным планом лицо упавшего на пол. И все это смонтировано быстро. Получается ощущение сильного удара. Реально. Бух и все! Склеено всего лишь из трех-четырех кусков. Так вот как это делается!

Мы решили попробовать сами. На видеокамеру снимал Врубель, а Саша меня типа бил. Пару раз я пропустил и получил по морде, остался с синяками. Мы снимали с одной точки, потом то же самое с другой, потом с третьей. И потом мы резали, подставляли, монтировали. Смотрим: хм, что‐то получается. Вот так, при помощи «Бойцовского клуба» мы сами, без всяких там французских постановщиков, не доверяя никому, выполнили эту работу. Вообще, в любом деле лучше разбираться самому, изучать, как что делается.

Для клипа мы отдельно сняли музыкальный трек. В работе над клипом «Для тебя» мы столкнулись с одной проблемой: главный герой в кадре не отождествляется с голосом, который эту песню поет. Нет человека с микрофоном. Зритель, который смотрит клип неизвестной группы, мог решить, что я – просто играющий главную роль актер. Надо обязательно было показывать артиста, поющего песню, то есть меня. Музыкальный трек снимали в одном из павильонов ВГИКа, он был совсем уж убитый, без ничего, только сетки висели какие‐то. Мы поставили туда старые барабаны, привезли инструменты, поставили два комбика, микрофоны… Как вести себя в треке, было непонятно. Да и как снимать? Оператор большое кино снимал, рекламу. То есть мы все делали методом тыка. Понятно, что нужно лицо снять крупно, средне, общий план, сбоку. Прыжки какие‐то. Никто мне не говорил рубиться или смирно стоять, все это чистая импровизация. Как мы себя с ребятами чувствовали тогда, так себя и вели. Просто саундтрек – это вещь, приближенная к концерту. Здесь выпендриваться сильно не надо. Это больше работа оператора и монтажера, нежели артиста. Человек просто естественно поет в камеру.

Оператор Сергей Трофимов – очень спокойный и рассудительный человек, в очках, с бородой. Ему всегда надо докопаться до мелочей. Он все должен знать. Он капризный в профессиональном плане: если на площадке какой‐то фонарик чуть-чуть сдвинут, что в принципе никто не заметит, он никогда не скажет «Мотор!», пока все не будет исправлено. Желтую розу выбрал он. Потому что поздняя осень, листьев на деревьях нет, все серое. Должно быть что‐то яркое. Красное, сказал, очень плохо. Желтого не хватало ему в кадре. А вообще он очень добрый, немножечко рассеянный, чуть-чуть неуклюжий и очень талантливый, гений.

Альтернативы «Просто такой сильной любви» у нас не было – песен было мало. Был «Трамвай». Саша где‐то откопал видео 60-х годов, снятое на кинопленку 8 миллиметров. Домашняя съемка каких‐то школьников. Кадры, как они ходят в деревенскую школу. Шапки-ушанки, пальто с ремнями. Кидают камни с насыпи в товарный поезд. С горки съезжают. Девчонки смеются. Такая грусть… Мы с Сергеичем любим поговорить, он же философ: «Видишь, какое детство. Эти мальчики и девочки, кто они сейчас? Кто‐то в тюрьме, кто‐то умер, кто‐то женился. Кто‐то растолстел, кто‐то бандит, кто‐то министр, кто‐то чертежник. Дети… Но их время прошло. Где этот смех задорный?»

Мы подложили фонограмму под видеозапись, ничего не монтируя. Весь «Трамвай» под эти кадры. То они по травке скачут, то по снегу, кто‐то курит сидит – подростки же. Девочки в шапочках с помпонами. И так все это органично сложилось.

– Вот бы такое видео выпустить!

– Не поймет никто, Саш.

– Поймут человек тридцать.

– Тяжело это смотреть. Зачем людей грузить?

Мы и сами загрузились, думаем: да, блин, какая красота! Мы прекрасно понимали, что такое обречено.

Клип «Просто такая сильная любовь» долго не брали на MTV. Дело не в какой‐то пропаганде жестокости, не в крови. Насилия же там нет. Кровь – это последствие, а главное, почему эта кровь течет, почему человек бьет другого. Если в кадре люди стреляют из пистолета и грабят – это же не пропаганда насилия? Главное, ради чего и почему они это делают. Если просто так – тогда, конечно, это глупо и бессмысленно. Дело в том, что я очень много курил в кадре, вот американское руководство MTV и напряглось. Мы немного вырезали – просто сил уже не было, надоело, так долго монтировали. И они в конце концов взяли клип в ротацию.

«Просто такую сильную любовь» уже немного крутили на «Нашем радио», на MTV показывали клип, пару раз «Для тебя» попадала в «Неформат» на «Русском радио». Потихоньку Лёша Козин стал устраивать нам концерты. Сначала мы отлично выступили в Москве. Самые первые концерты у нас были в клубе «Республика Beefeater» на Никольской и в «Бункере» на Тверской.

В Beefeater очень маленькая, низкая сцена, ты стоишь почти на одном уровне со зрителями, и трубы нависают прямо над головой – если будешь прыгать, обязательно ударишься. Мы пришли, настроились кое‐как. Гримерки там как таковой нет, рядом с кухней комнатка вместо нее. Мы сидим, ждем выступления. Люди стали собираться, к началу концерта клуб был полностью забит. Нам пришлось идти с охраной через людей в зале – другой возможности попасть на сцену там просто не было предусмотрено. Мы начали играть, все танцевали как сумасшедшие. Было очень жарко, из-за этого с нависающих труб под потолком начал капать конденсат, под конец уже чуть ли не дождь. Вся сцена мокрая. Мы, люди, все мокрые. В таком угаре доиграли и так же через зрителей пошли обратно со сцены. А рядом кто‐то хватается: «Эй! Постой!»

Публика кайфовая. У меня не было такого отношения – московская, не московская. Я даже в тот момент переживал больше не за реакцию людей в зале, а за само выступление. За то, чтобы все работало, всем было слышно, что я пою. Промоутеры везде эту кухню знают. Если идет слух, что группа в Москве собрала клуб, ее по телику показали, они начинают интересоваться: а приглашу-ка я их к себе в клуб, заплачу небольшие деньги, риск минимальный, посмотрю, придут люди или нет. Так мы потихонечку стали ездить по городам, играть по небольшим ДК, в некоторых городах в ночных клубах, где обычно выступают все приезжие рок-группы. Заведения на выступлениях «Зверей» были забиты. Промоутеры быстро прочухали, что к чему. На самом деле нужно было всего‐то удачных концертов пять, чтобы пошли предложения со всей страны. Раз группа собирает, надо ее приглашать.

С Олей мы ссорились нечасто и по каким‐то мелочам, не было у нас глобальных проблем на почве чего‐то серьезного. А потом произошла самая главная ссора. Из-за того, что я остался на ночь у Дарьи, которая у нас занималась прессой. Да, я остался у нее, но без последствий – вообще, там были и другие люди. Пресс-атташе Дарья могла рассказать Оле, что… ну не знаю что. Женщины умеют сделать вид, сказать намеком специально, наверное, чтобы поддеть друг друга. Даша снимала квартиру на метро «Алексеевская», и мы после концертов у нее часто тусили. Она и на гастроли с нами ездила. После концертов или репетиций мы часто у нее собирались, обсуждали, придумывали какие‐то вещи, общались. И Олю это уже начинало чуть-чуть напрягать. Она вообще, как мне кажется, недолюбливала Дашу, а Даша ее. Это недовольство накапливалось, накапливалось… А потом я остался у Даши ночевать. И еще кто‐то остался, кажется.

Я приехал домой утром, Оля устроила скандал. Я обиделся. Мы поссорились. Даша, может, ей позвонила, чтобы Оля поревновала и засомневалась в чем‐то. Но реального повода я не давал. Все достаточно глупо вышло. Я был на взводе, мне не хотелось ничего никому доказывать, объяснять, оправдываться. Раз так, все, до свидания! Такие дела… Потом успокоились. Я даже вернулся. Но отношения стали уже абсолютно не те. Было тяжело. Через неделю я сказал, что ухожу.

Я не знаю, прошла любовь или нет. Просто я не могу, когда мне не доверяют, когда отношения уже нарушены после первой ссоры, когда появились какие‐то недоговорки. Тяжело жить с человеком, который тебе не верит. Ты все время в напряге, думаешь: а если я сейчас пойду туда, мне нужно что‐то сказать? А поверят ли мне? Как‐то все стало формально. Мне были некомфортны такие недоверительные отношения. И я сам выступил инициатором разрыва. Мы еще какое‐то время виделись, потом уже совсем отдалились. Теперь, может, раз в полгода по телефону говорим.

– Как дела?

– Я машину купила.

– Молодец.

– Думаю уйти из «Даго», а все говорят, это плохо.

– Уходи, правильно, тебе надо развиваться.

Мне не хотелось ничего никому объяснять. Мне казалось это унизительным. Я не должен оправдываться. Ну наговорили тебе про человека, ну и что, в это можно так легко поверить? Она могла бы спросить у меня самого. Меня это обидело. И я это запомнил.

Я не могу точно сказать, отразилась ли эта ситуация с Олей на творчестве, возможно, все это есть в «Районах-кварталах». «Уйти красиво» и не важно куда. Уйти как пацан, без претензий. Расставаться нужно красиво. Я хочу, как в первый раз. И поэтому пока. Я хочу любить. По-настоящему. Не хочу каких‐то «все остыло», но при этом продолжать жить с человеком. Хотя бы и гражданским браком или даже просто встречаться. А многие люди зачем‐то продолжают, вместо того чтобы двигаться дальше. Вот поэтому нужно уходить красиво. Без нытья, без ссор, достойно. Нельзя бить девушек и что‐то у них отнимать.

Я видел на примере взрослых людей, Сашиных знакомых, как они расходятся с женами, с девушками, они все оставляют. Потому что они мужчины. Может, про эту ситуацию еще «Напитки покрепче». Это тоже о расставании. Я написал ее в дороге, когда ездил на студию уже на «Электрозаводской». У меня тогда с Ольгой все не очень уже было. И из меня поперло это «не очень хорошее»… «Холостые папиросы» беспонтово курить – не поможет. Поэтому и напитки покрепче, слова покороче. Когда не хочешь разговаривать – бухаешь. Так проще, так легче, стираются ночи, звонки без ответа, слова и улыбки. И вот он, итог. Вчерашнее лето – смешная ошибка. Все это, конечно, я не продумывал, просто взял и написал.

Расставшись с Олей, я от нее съехал. И пока я искал себе новое место жительства, поселился в квартире Сашиного отчима Виталия Александровича на 9-й Парковой. Это была квартира взрослого мужчины, чувствовалось, что хозяин – московский интеллигент. Переехав туда, я как будто попал в другой мир. Там было много книг, на стенах висели картины, на полу лежали красивые ковры, стояла лампа с абажуром, чуть ли не кресло-качалка, пледом диван накрыт, какие‐то статуэтки… Все такое аккуратное, интеллигентское, взрослое.

Мне было очень интересно находиться в этом новом для меня состоянии. Потому что я всегда в шутку – не в шутку мечтал оказаться именно в таком своем будущем – взрослом, зрелом. У камина, в кресле-качалке. Не старость, нет, а чтобы плед, виски вкусный, сигарка. И полено в камине потрескивает. Для меня это как белый костюм с яхтой. Такая атмосфера супердомашняя, супервкусная, благородная. Чуть-чуть от Шерлока Холмса – эта ливановская тема в меня вселяла какую‐то легкую уверенность. Что‐то английское, слегка чопорное. Меня почему‐то тянуло к таким декорациям. Если бы меня спросили, где ты хочешь очутиться, я бы сказал, что именно в таком месте. Не в каком‐нибудь хайтековском кресле космонавта на 23-м этаже нью-йоркского небоскреба, а в кресле у камина, чтобы сидеть и рассматривать книги. Там было все, начиная с медицинских справочников и заканчивая классикой зарубежной и русской. Тургенев, Толстой, Достоевский. Я не читал, я полистывал. Раз! – и еще какую‐то книжечку обнаружил для себя. Два! – открыл, почитал.

Эта атмосфера не то что вдохновляла на творчество, просто когда ты один, тебе гораздо легче им заниматься. Прямо напротив дома был универмаг «Первомайский», а к нему прилегал «Перекресток». И я там скуплялся. «Скуплялся» – это слово какое‐то… Покупал. У нас на юге это называется «скупляться» – покупать, скупать товары потребления. Шопингом, короче, я занимался, покупал еду.

Голод

Презентацию для прессы нашего первого альбома «Голод» мы провели в клубе «Шестнадцать тонн». Кто‐то сказал, что там делают презентации все группы, это, типа, то что нужно, это круто, это cool. Нам сказали, мы и пошли, а что? Мы‐то не знаем, что, где и как делается. Ни клубов не знали, ни людей. Договорились, оплатили выпивку, там же еще фуршет был для журналистов. Была пресс-конференция, камера MTV что‐то снимала. Задавали вопросы.

– Вот у вас вышел альбом. Почему «Голод»?

– «Голод» – хорошее слово.

– А вы готовились к презентации?

– Нет, мы готовились к выступлению.

Они же всегда всем задают одни и те же вопросы. «Голод» – потому что «Звери» голодные. Слово емкое, но это не важно, «звери» и «голод» – вроде все сходится на уровне ассоциативном… Я надел фрак: пресс-атташе Даша с Врубелем договорились где‐то и взяли напрокат. На ногах – яркие кеды. Смешно. Как часть декорации. Сцена – она же волшебная. Театральная, эстрадная – неважно. Там можно практически все, как и в кино. Сцена позволяет тебе надеть вещи, которые ты не можешь надеть в реальной жизни, говорить то, что глупо говорить вне ее. Поэтому нам захотелось, чтобы на сцене было не так, как в жизни, чуть-чуть по-другому, более интересно.

Мы сыграли «Для тебя», «Кольцевую», «Просто такую сильную любовь». Выступили и все. После я вышел в зал, какие‐то люди что‐то спрашивают. Ко мне подходят Даша с подругой своей с СТС и еще какая‐то девушка с фотокамерой. Подруга говорит: «Это Аня, фотограф, она всех снимает – и „Мумий Тролля“, и Земфиру. Вам с ней нужно фотосессию сделать». В общем, начала рекламировать. А мы уже спешим, уходим:

– Конечно, посотрудничаем! Маня, да?

– Я – Аня!

– Ладно, будешь Маней.

Так мы познакомились с фотографом Анной Макаревич, нашей Маней – веселым человеком с фотоаппаратом и ближайшим другом группы «Звери».

Я позже понял, что «Голод» выстрелил, именно на гастролях. И узнал я об этом не из прессы, не от журналистов, которые пишут рецензии. Это я увидел на концертах, когда заметил, что люди поют со мной каждую песню. А ведь кроме двух вещей, на которые были сняты клипы, никто ничего не знал. Альбом разошелся по сарафанному радио, а не по «Нашему». Толчок, конечно, был дан, чтобы хоть как‐то заявить населению, что есть такая группа. А дальше хотите – не хотите. Жесткого навязывания не было. Но когда я увидел, что люди знают все песни из альбома и хором их поют, очень обрадовался. И тогда я понял, что любая песня может крутиться на радио или на любую можно снять клип, если она все равно известна людям. Тут встал вопрос: на какую композицию тогда снимать клип? Я почувствовал, что открылось больше возможностей, появилось больше свободы. А от этого и сомнений: если эта песня все‐таки очень сложная, наверное, надо взять попроще?

Все время лили дожди. Поздно вечером, после студии, Саша подвозил меня до 9-й Парковой, потому что метро уже не работало. И мы еще долго сидели в машине и обсуждали, на какую песню снимать видео. Стоит ли брать «Дожди-пистолеты»? Стоит ли идти по этому пути, который не гарантирует успеха, или пойти по проторенной дорожке, снять на что‐то вроде «Просто такой сильной любви»? Дождь, дворники машины шуршат… Такое состояние героическое – решение принимаем, договариваемся. Поговорим, поговорим, потом сидим, молчим и думаем. Однажды кончилось тем, что мы оба заснули в машине…

Вообще‐то, текст в песне «Дожди-пистолеты» не мой, а Валеры Полиенко, один из тех десяти, которые он написал для нашего проекта в самом начале. Точнее, наполовину не мой, потому что я его немного переписал под себя. «От Versace эксклюзив» – это, понятно, он. «Губы тают на губах» – мое. «Паровоз мой на веревках» – тоже мое, это путешествие в Новороссийск к Свете. Мальчик тащит за собой этот паровоз на веревке, был настоящий паровоз, а потом оказался игрушечным. «Стеклянная остановка» находится на Стромынке, метро «Сокольники». Когда я ехал на студию на 41-й маршрутке, проезжал мимо нее и видел, как «разлетаются, звеня, мимо сердца, мимо, мимо капли летнего дождя по витринам, по витринам». Это вода на стеклах остановки.

Заглавие – это Полиенко. Но у него смысл песни был другой – дожди, пистолеты, манекены вокруг. Вообще не про любовь. Нельзя же было так все взять и рассказать. Конечно, можно было потом оправдаться: я всю эту историю просто выдумал. Но там настолько все естественно прозвучало, причем еще и из-за моего южного акцента люди восприняли мой монолог как реальную историю. Людей ведь очень трудно обмануть. Они же все чувствуют. И Саша оказался прав, прикольно получилось с этой вставкой. Но все равно, когда я это слушаю, мне немножко неловко. Будто взяли и обезоружили меня. Да, это революционная вещь, я просто охуел, когда Саша вставил мой монолог в песню. Если бы это начитал актер, ничего бы не получилось, фальшь была бы слышна. А тут простой человек, да еще и жаргон у него южный. «Да ты гонишь!»

Был страх – рассказать о себе не с помощью рифмы, а монологом из жизни. У меня тогда даже температура поднялась от эмоций. Этот мой монолог и оказался идеей песни, я понимаю, почему она нравится людям – у человека, который ее слушает, тоже поднимается температура, он вспоминает свое. И этот эффект нельзя вызвать искусственно, к счастью. Люди на концертах ждут, когда монолог оборвется, и я заору: «ЛЮБО-О-ОВЬ!!!» Саша честно говорит, что этого не понимает – надо говорить по существу, а чего кричать‐то?

В итоге мы все‐таки решили снимать клип на «Дожди-пистолеты» в виде музыкального трека, потому что история уже рассказана в самой песне. У клипа аудиосюжет, это устный кинематограф. Ничего больше не надо, иначе будет отвлекать. Человек просто стоит на сцене и рассказывает, что с ним происходит.

Одежду нам снова помогала выбрать стилист Галя Смирнская. Мы съездили с ней в секонд-хенд и купили белую рубашку и шорты. Она увидела их: «О, прикольненько!» Так все легко решает. Я говорю: «Галя, ну я в шортах… Как‐то странно, нет?» – «Да нормально! Примерь, посмотрим. Прикольно: лето, дождь, улица. Ты в белых шортах и в белой рубашке с коротеньким рукавом. Нормально». И ребят так же одели в какие‐то полухендовские вещи.