Текст книги "Звери. История группы"

Автор книги: Рома Зверь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Сначала мне понравилось одно место в Гнездниковском переулке. Но там был рядом банк, нам сказали, что его служба безопасности снимать не даст. Мы рассматривали еще какие‐то точки: где‐то на 9-й Парковой, на Сиреневом бульваре. Но там было много деревьев, выглядело, как будто это не город совсем. В итоге я нашел место на Знаменке. Это бывший военторг. Рядом тихий Кисловский переулок. Дом был весь в лесах, на первом этаже большие витрины – идеально!

Мы сняли это помещение, наняли декоратора, какого‐то молодого армянина. Его и других специалистов мы нашли через компанию «Даго», которая базировалась на Киностудии имени Горького. Работали на съемках клипа в основном не киношники, а рекламщики. Декоратор сделал вывеску, оформил интерьер, сделал стеллажи, витрины. Мы накупили бижутерии, разложили ее по красивым коробочкам. У нас была мысль снимать в настоящем ювелирном, мы объехали все магазины в центре и поняли, что никто нам не позволит устраивать стрельбу в помещении, а если и позволит, это будет очень дорого. Мы и так практически покупали все, в аренду не брали, как это принято на съемках клипа. Откуда нам было знать? Рекламные люди, к которым Саша относился, всегда все покупают: бюджеты там другие.

Мне костюм купили в универмаге «Москва» на Ленинском проспекте, мы и в другие магазины заезжали, но там было либо совершенно не то, либо безумно дорого. «Волгу» нашли по объявлению. Аренда магазина, декорации стоили безумных денег, а еще охранники, ОМОН. Сам по себе ОМОН был не очень дорогой, но вот все вкупе стоило очень много. Плюс свет, аренда камер, пленка. Друзья работали бесплатно: например, оператор Сергей Трофимов, одноклассник Войтинского.

Главную героиню мы нашли на улице, хотя искали и в актерских базах. Искали долго. Мы хотели ее видеть практически такой, какой она и предстает в клипе. Молодая симпатичная девушка, немного подросток, но при этом раскрепощенная. Не лирическая героиня, а настоящая боевая подруга. У них с главным героем любовь, и они заодно. Это девушка, которая может пойти и ограбить ювелирный магазин со своим парнем. Не каждая на такое способна. Вот примерно такую девушку мы и искали.

Проводили пробы в одном из павильонов на студии Горького. Пригласили отобранных девушек – профессиональных актрис, непрофессиональных – и дали в руки пистолет. Воспроизвели сцену, где герои грабят магазин. Нам надо было, чтобы они орали, были агрессивными… Пробы шли, а мы смотрели и ржали. Они так нелепо выглядели с оружием, совсем не могли кричать. Все они были очень женственные, делали странные жесты, глупо размахивали пистолетами, робко кричали какую‐то ерунду: «Ой, лежать всем, всем лежать, я же вам сказала!» У одной совсем не выходило кричать, мы ее подбадривали: «Давай агрессивно! Ругайся матом! Типа у тебя истерика». И она трясла пистолетом над головой, крича: «Лежать, хуйня! Лежать, хуйня!» Почему именно «хуйня»? Что это за слово вообще?

Мы столкнулись с большой проблемой и тогда начали устраивать стихийные кастинги, как мы их назвали: ездили по дискотекам, клубам. В «Пропаганду», например. Да мы и клубов‐то никаких не знали. Нам сказали, какие есть, вот мы их и объезжали, но очень скоро поняли, что и там все безмазово, потому что, даже если кто‐то и подходил по образу, связываться с нами попросту боялись. Подходят такие дурачки – один круглый, лысый и с пирсингом, другой худющий Врубель и третий я, паренек довольно странный.

Потом мы переключились на стрип-клубы и искали там. В Divas, допустим. Там же девушки без комплексов? Но они все оказались такими… не с той полочки общественной, короче. Может, им и было наше предложение интересно, но у них приоритеты другие: нужно деньги зарабатывать, устраивать свою личную жизнь, и все это искусство их не очень вдохновляло. И тогда мы начали просто ходить по улицам, бывать в каких‐то тусовых местах, где люди обычно встречаются.

Однажды пришли на Пушкинскую площадь и увидели там темненькую смазливую девушку, которая в итоге и снялась в клипе. У Даши была короткая стрижка, широкие пацанские штаны. Стоит в компании ребят и девчонок, болтает, смеется. Молодежь, короче. Я Саше и Врубелю говорю: «О, смотрите, какая прикольная!» Мы постояли, понаблюдали за ней издалека. Думаем, кто подойдет к ней. Врубель вызвался: «Давай я, Сергеич!» Я говорю: «Идите вместе, только смотрите не спугните!» Они пошли и быстро вернулись понурые: «Нет, не позвонит она нам! Сказала: „Мне это неинтересно“ – и засмеялась». Однако они все‐таки смогли всучить ей номер телефона: типа если вдруг передумаешь – позвони. «Не позвоню!» – сказала она, но бумажку с телефоном взяла и позвонила на следующий день. Мы‐то потом поняли, что ей просто в компании сразу согласиться было непонтово!

Она пришла на пробы. Отлично! То что надо: раскрепощенная. А потом мы поехали покупать ей свадебное платье, фату, туфли – что там еще надо для свадьбы? Купили в салоне на «Щёлковской». Я даже не думал про клип: вот хочу героиню видеть в кадре в таком‐то образе. Пришли в салон как пара, которая приехала за нарядом для невесты на собственную свадьбу. Ходим, смотрим, выбираем. Жду, пока она наденет платье. Потом стою, любуюсь, что‐то поправляю. Нас, наверное, так там и воспринимали. Интересно примерить на себя такой образ. Это как жизнь прожить, которой у тебя не было. Клево, когда у тебя две жизни одновременно – в два раза больше живешь.

А еще у нас было оружие – как в песне поется, два кольта, две беретты. Такая сила! Оружие вообще хорошая вещь в определенных ситуациях: или просто когда у тебя в кармане, или за поясом. Такое ощущение, что ты, бля, мужик! Это так же, как надеваешь костюм и тотчас меняешься, ведь нельзя же сидеть, развалившись, в костюме, правда? То же самое и с пистолетом. Когда он у тебя есть, ты чувствуешь себя героем. Мы долго репетировали, как красиво выхватывать оружие, посмотрели несколько фильмов.

И вот настал съемочный день. 11 сентября. Когда приступили, началась небольшая паника, потому что Саша не до конца понимал, что делать дальше. В общем, полклипа было импровизацией, мы лишь примерно знали, что за чем идет, так как не было у нас профессиональной раскадровки, кроме каляк-маляк в виде огурцов. Когда снимали эпизод со стрельбой ОМОНа, примчались какие‐то органы типа охраны Кремля: какого хера тут происходит? А у нас ОМОН стреляет холостыми из автоматов. Только дым летит на Воздвиженку! Ну да, это правительственная трасса, а что такого? У нас было разрешение, кстати.

Клип смонтировали. Закадровый текст произношу не я. Это голос Миши Врубеля. «Для тебя» – первый клип группы «Звери», и Войтинский очень переживал, как меня воспримут. Если буду говорить я, то мой южный акцент может разрушить образ. Это как в рекламе – за кадром говорят практически одни и те же дикторы, потому что существуют некие стандарты. Вот вместо меня Миша и произнес те несколько фраз. Врубель же отвез кассету на MTV. Так как мы никого не знали, он просто оставил ее на проходной с просьбой передать программному директору. Как ни странно, клип взяли в ротацию, но крутили крайне редко. Опять наступила какая‐то пауза.

Заинтересованные глазки

Уменя бывает такая полоса… Я могу сам с собой дружить, находиться в странном состоянии. Это когда тебя творчески прет, ты думаешь слишком о многом, размышляешь, представляешь. Я часто ходил один по городу, у меня никого не было. И мне не хватало какой‐то жизни. Где‐то общения, где‐то действа. Саша был часто занят рекламой, своими семейными делами, а я больше ни с кем, кроме него, и не общался. Это, конечно, очень хорошо сказывалось на творчестве, но иногда я срывался. Стресс большой, когда один на один с самим собой.

Иногда меня заносило в разные места. Как‐то я позвонил Саше, больше было некому, и сказал: «Поедем кататься на троллейбусе!» Я даже завел этот троллейбус, но понял, что не смогу на нем далеко уехать. Войтинский много видел моих причуд. Он приехал и забрал меня с Лесной улицы. Там троллейбусы стояли в ряд, недалеко от самого парка. Много их там было…

Алкоголь, конечно, добавляет остроты, безбашенности легкой. Пьяному море по колено, правильно? Саша практически не пьет. Пару раз мы с ним сидели за бутылкой, потом разъезжались, я возвращался домой, заходил в магазин… Меня несло, мне нужно было продолжить, но ведь никого нет. Бывало, выходил и гулял по городу, мне хотелось хотя бы поговорить… Бродил один, что тоже интересно. Идешь себе по городу, а у тебя фляжечка с собой, идешь и отпиваешь. Вроде понимаешь, что все как‐то невесело, но все равно здорово! Ты идешь и думаешь: а ну и хер! Я один, и здорово мне! И никто не нужен! Такое самоутешение. Но была в этом и красота какая‐то. Как тоска есенинская. Бывало, в милицию забирали, если без документов, но не за дебош.

Когда было тепло, я катался на велосипеде. Брал с собой воду, плеер и уезжал на весь день. Я ездил по городу, где‐нибудь останавливался, покупал себе хот-дог, сидел на лавочке в парке. Мимо шли прохожие, и я представлял себе, как они думают: «Вот нормальный парень на велике, наверное, отдохнуть присел». Игра такая с самим собой. Потом ехал дальше, видел других велосипедистов. О, они все тоже куда‐то едут! К людям мне хотелось. Я крутил педали, а в моей голове вертелись тысячи картинок. В ней же все время все меняется, обновляется. Бесконечно движущаяся загадочная масса внутри. Картинки манят. Особенно когда один идешь, такое можно себе напредставлять! Думать о себе и обо всем другом. Вот есть я – и все остальное. И это все взаимодействует. Я и это «всё». Деревья, собаки, таксисты, прохожие, девушки, мужчины, объявления на столбах, дома – это все вместе с рельсами и проводами трамвая единое целое. И я часть мира. Все от меня идет. Через меня. Я – основа. То есть главный персонаж – это я. То, что ты видишь, – это кино, и ты внутри него. Ты двигаешься в нем, ты видишь собаку, и в голову лезут какие‐то сюжеты: это твой друг, он такой же, как ты. И ты движешься дальше, к остановке подходит трамвай, люди мимо идут, машины. И ты думаешь: все это твое! Ты свернул за угол и увидел женскую тень. Вот и романтика пошла! И так хочется еще больше ее нахапать – ощущений, эмоций… Девушка у меня появилась позже.

Однажды мы пришли с Сашей в «Амбар» – там у него была встреча с сотрудниками из кинокомпании «Даго», той самой, которая помогала нам снимать и монтировать клип «Для тебя». Среди них была Оля. Оля Куренкова. Она работала помощником продюсера проектов. Я спросил у Саши, что это за девушка. Он сразу все понял и стал подкалывать: «Ну началось! Все, творчества никакого не будет, семейная жизнь… Да ладно, я тебя прекрасно понимаю, хорошая девушка». – «Сергеич, ну чё ты сразу начинаешь! Мне просто интересно…»

Я поехал провожать Олю домой. Она жила на метро «Бабушкинская». Мы остановились у подъезда. Я спросил, на каком этаже она живет. Сказала, на девятом. Она вошла в подъезд, дверь закрылась. Я отошел от дома и долго смотрел на окна девятого этажа, ожидая, в каком из них загорится свет. Свет загорелся, и я смотрел в то окно еще минут двадцать. Мне казалось, она должна сейчас выглянуть… ну не знаю, а вдруг я там стою? Мне так не хотелось оттуда уходить. Конечно, она так и не выглянула. Я поехал домой в чувствах.

А потом у нас завязался роман. Я позвонил, мы начали встречаться, а потом я переехал к ней, и мы стали жить вдвоем. Как‐то так получилось, что я к ней, а не она ко мне. Я снимал квартиру. Она тоже. Мы виделись часто: ходили вместе в кино, ужинали. Я все время провожал ее, и так получалось, что проще было бы жить вдвоем, в одной квартире, чтобы туда-сюда не ездить. Удобнее было вместе. У нее уже было все более обжито, чем у меня, поэтому к ней. Там рядом был Северный рынок. Более цивилизованный, нежели у меня на Хабаровской, крытый.

Оля – первая девушка, с которой я вместе начал жить. Гражданский брак фактически. Вели домашнее хозяйство, но я же привыкший к этому делу – совместному быту. Кто посуду будет мыть, такого вопроса не стояло. Я мыл, она мыла. Кто как мог. Не было у нас бытовых заморочек. Я по привычке все время оставлял свои вещи где попало. Как любой мужчина. И брал их там же. Так и было: стояло в комнате кресло, которое было завалено вещами: моими, ее. Но это нормально. Это же такая одежда, которую таскаешь все время. Бывает, залезаешь в одну вещь и ходишь в ней постоянно, и прятать ее в шкаф бессмысленно, потому что утром снова наденешь. Стиркой я не занимался. Я посуду мыл, готовил.

Как я ухаживал за Олей? Цветы дарил, какие‐то подарки. В магазин пойти, какую‐то шмотку ей купить. Кофточку, ботинки, маечку… не знаю. Сережки подарил как‐то. Золотые. Я их купил в Таганроге. У нее должен был быть день рождения, и я решил чуть ли не впервые в жизни на свой страх и риск купить для девушки какое‐то украшение. Страх, потому что я в украшениях не силен. И вкус ее до конца мне не был понятен. Ну я как‐то подумал: вот эти, наверное, было бы неплохо. Взял и купил. Понравились, угадал.

Оля из Подмосковья. Она что‐то там читала, музыку любую слушала. Предпочтений каких‐то не было, больше к современной – от Стинга до Шакиры. Она хорошо знала английский, училась в каком‐то ин. язе. Оля устроилась в «Даго» сначала переводить, а потом уже стала работать ассистентом продюсера. Разницы у нас в воспитании я особой не чувствовал. Она такая… совсем уж девочка. Во всем. В разговоре, в чувствах, эмоциях. Совсем нежная, совсем безобидная. Чуть-чуть ребенок. При этом она знает, что нужно делать дела. И переживает по всяким мелочам. Семью свою очень любит, выезжает на выходные домой к родителям в Подмосковье. Я тоже ездил с ней. Папа у нее работал в Москве в какой‐то фирме, мама не помню где. Есть у нее младшая сестра. Так как я был музыкантом начинающим, они интересовались, спрашивали. Я и в Таганрог с ней ездил. Моя мама хорошо к ней отнеслась, сказала: «Милая девочка».

Я очень хорошо помню один момент. Как‐то вечером она пришла с работы, я вернулся со студии. Мы легли спать, и вдруг она спрашивает:

– Ром, а как ты песни пишешь? Как у тебя это получается?

– Знаешь, Оль, бывает, осеняет, и поплыли. Обычно… Прости, пожалуйста!

Я встаю с кровати и иду на кухню, беру ручку и записываю текст. Бывает, осеняет, и поплыли. Обычно выбираешь: или – или… Прямая, два зеленых светофора… И тебе уже не страшно… твою любовь покажут в телебашне… метро, Кольцевая… Я пишу «Кольцевую».

Я запомнил это прекрасно, потому что Оля спросила, и в тот самый момент, когда я стал отвечать, в моей голове одновременно родилась строчка, а из нее вышла сразу целая песня. Я вернулся в комнату.

– Ром, а что случилось?

– Я песню написал, Оля. Вот так это и происходит.

Она ничего не поняла, конечно же. Такой это странный процесс. Просто, бывает, осеняет… осеняет, и поплыли! Поехали! Кольцевая метро потому, что через кольцо насквозь все другие ветки проходят. Есть места, до которых нельзя добраться иначе, только через кольцо. Все говорят – на кольце, есть Кольцевая автодорога. Есть просто кольцо – как знак, очень сильный, всем понятный. А еще можно сесть на Кольцевой и бесконечно пускаться по кругу. Песня почему‐то грустная получилась, хотя отношения с Олей были тогда нормальными. Но я же говорю, что это от меня не зависит.

Я фантазирую. У меня какие состояния, какие ощущения внутри были, я так и писал. Плюс какие‐то небольшие выдумки. Хотя выдумкой это трудно назвать. Это было что‐то идеализированное, красивее, чем есть на самом деле. Чтобы не обыденность эта… Как тогда, когда я ездил на поезде в Новороссийск: «Я герой, я еду в ночь». То же самое в песнях. Я хотел бы видеть жизнь одной, а она другая. А хотелось, чтобы белый костюм, белые туфли и идти по набережной. Сука, красиво! Я мечтал об этом всю жизнь – представлял такую легкость, свободу. Остап Бендер и Рио-де-Жанейро. Вот так и в песнях у меня случается мечтательный перебор. Есть такое выражение – «одежда на вырост». Вот и у меня песни на вырост.

У Оли работа достаточно креативная. Английский язык, понятно, вся эта канитель… Но это меня не смущало, нормально. Я-то песни писал, тоже творческая личность. Оле нравилось, что я сочиняю, ей было интересно. Если я играл на гитаре, она не мешала, уходила из комнаты. Я ей не показывал новые песни. Конечно, она была одним из первых слушателей. Но так, чтобы я написал и ей сыграл – нет, такого не было. Я писал песню, мы записывали ее на студии, делали черновичок, и тогда я приносил ее Оле: вот песня. Она радовалась. Когда ей какая‐то нравилась больше, она слушала ее все время. Сначала я приносил черновик, потом второй черновик, потом чистовик, и она уже потихоньку начинала въезжать: этот вариант лучше, а та версия нравится больше, эта меньше, а вот в этой что‐то еще заиграло. Она начала понимать, что к чему. Если каждый день находиться в такой обстановке, волей-неволей начнешь… Она не оценивала, просто слушала те песни, которые ей больше нравились. Все‐таки каждый человек – это фокус-группа. Понятно, что это субъективное мнение, потому что Оля со мной живет, мы близкие люди. Я просто смотрел на ее реакцию. Оля ничего никогда не высказывала по поводу моего творчества, она просто слушала. А я пытался понять, почему именно эти песни ей больше нравятся. И находил ответ, можно было догадаться.

Олин след можно найти во многих текстах. «Заинтересованные глазки» – это как я ее провожал первый раз. Когда стоял возле ее дома, увидел какое‐то кафе напротив, чебуречную практически. Там была вывеска, на которой было написано «Кафе» огоньками бегущими и какое‐то еще украшение из этих лампочек. В кафе напротив бегут по кругу огоньки, и ты не против. Давай, смелее подходи. Стрела из лука, сквозные жаркие сердца. И прямо в руки любовь на алых парусах. Когда глаза‐то заинтересованные бывают? Как в Одессе говорят – «у меня к этому человеку есть интерес».

Оля подарила мне на день рождения блокнот для записи песен. Из какого‐то дизайнерского магазина, вроде «Брюссельские штучки» назывался: красивую черную пепельницу и черный блокнот. Он как тетрадка, только поуже чуть-чуть, на пружинках. К обложке приклеен какой‐то материал типа сукна шершавого. В него я и стал записывать. Вдохновение… У тебя роман с девушкой. Ты окрылен. Что‐то выдумываешь, пишешь.

Требуются музыканты

После того как вышел первый клип, мы опомнились: о, нас по телевизору показывают! Что делать? Надо срочно альбом писать! А есть песни? Какие были тогда песни, такие и писали. Одним нам с Сашей было уже не справиться, и мы стали задумываться о том, чтобы пригласить сессионных музыкантов. Например, «Камикадзе» мы записывали с живыми музыкантами. У Войтинского был такой знакомый Кильдей, гитарист «Морального кодекса» Николай Кильдеев. Саша часто его привлекал к записи музыки для рекламы. «Коля, слушай, посоветуй, с кем барабаны пописать?» – спрашивал он у Кильдея. В итоге у нас играли разные люди – барабанщик Леонида Агутина, скажем.

Процесс такой: музыканты нам чего‐то записывают, а мы потом сидим в студии с Сашей и режем. Мы же не знали, как надо вести себя с сессионными музыкантами, они ведь профессионалы: если говорят надо так, значит, так и надо. А потом проходит время, и мы понимаем, что нам хотелось иначе. Начинаем сами что‐то делать, какие‐то сбивочки на барабанах, брейки, остановки. Запишем и тоже режем. Вот такими вещами мы занимались, потому что не было у нас коллектива сплоченного, с которым могли делать все сообща.

Сессионные музыканты стоили денег, но не запредельно. В стране неплохих музыкантов много, и они не очень богатые люди, хотя людям так не кажется со стороны. Платишь человеку четыреста долларов, он тебе все записывает и уходит. Там работы‐то на два-три часа. Даже если он где‐то неровно сыграл, можно взять ровный кусок и его размножить. Как в том анекдоте про запись концерта Рахманинова – сыграй гамму, а я потом нарежу и склею. Шутки шутками, но на самом деле так проще бывает сделать, нежели от начала до конца идеально записать те же барабаны. Человеческий фактор: раз – сбился, раз – палочка зацепилась. Человек же не машина!

Мы тогда поняли, что копаться в звуке и искать какой‐то свой неповторимый саунд невозможно. Он в текстах, в подаче существует. Нам говорили: это лучшие люди. Мы думали, в этом загвоздка: если они сейчас сыграют, песня будет звучать хорошо. Но в конце концов поняли, что это как раз не главное. Было все – пятьсот аранжировок, работа с кучей музыкантов, понимание разного качества этого звучания – пленка, компьютер. Мы думали, это играет какую‐то роль. Но когда начали сводить треки, поняли, что суть песни‐то не меняется.

Однажды приходит к Войтинскому Кильдей и говорит:

– Слушай, у меня есть товарищ, он интересуется группой «Звери», на MTV крутится их клип «Для тебя». Ты не знаешь, кто это?

Саша говорит:

– Это мы, дай ему наши контакты.

Этим товарищем оказался Алексей Козин из звукозаписывающей компании CD Land, который никак не мог нас найти. Мы же были не из этой тусни. Он хотел с нами сотрудничать. Козин позвонил нам, предложил встретиться. Мы поехали на встречу. С настоящим рекорд-лейблом! Думаем, наконец‐то на нас обратили внимание! Может, купят у нас альбом, выпустят его, денег дадут, и мы сможем расплатиться с долгами, и если что‐то останется, снять еще один клип.

Несколько раз мы с Лёшей встречались, показали ему демозаписи песен. Он говорит:

– Давайте выпускать альбом.

Мы с Сашей стали обсуждать, сколько денег за него потребовать.

– Давай придумаем сумму.

– А какую, Саш?

– Надо такую, чтобы долги раздать. Тыщ пятьдесят. Ну а как? Альбом, рекорд-лейбл!

– Ладно, давай такую скажем.

– Не, не заплатят! Надо сказать больше. Чтобы они потом поторговались и снизили до нормальной.

И уехал Саша на встречу с Козиным. Возвращается грустный:

– В общем, ничего нам они не дадут.

– Как ничего?!

– А вот так.

Их условия были такие: мы записываем альбом, показываем, они делают так, чтобы песни взяли на радио в ротацию, плюс помогут снять клип, презентация пластинки, то-сё. В общей сложности выходило тыщ пятнадцать-двадцать. Козина можно понять, группа‐то молодая, неизвестная, риски…

Подписав контракт с CD Land, мы начали думать, где брать музыкантов, кто будет у нас играть. Мы не знали этот рынок, как на него выйти, поэтому просто разместили на музыкальных сайтах объявление: «В молодую начинающую группу требуются музыканты… Телефон такой‐то». Приглашать друзей из Таганрога я не стал. Некоторые из них уже женились, обзавелись детьми, нормальной работой. Половина разъехалась.

Я знал, что в Москву переехала группа «Сакрум». Я нашел контакты через сестру их гитариста, которая работала в библиотеке в Таганроге, созвонился и через него пригласил Вову, барабанщика «Сакрума». А по объявлению в интернете нашли бас-гитариста Андрея Густова, гитариста Вову Хоружия, клавишника Кирилла Антоненко. И был еще я. В таком составе «Звери» впервые вышли на сцену. И было это «Нашествие 2002» в Раменском.

На «Нашествие» мы попали потому, что к тому моменту уже чем‐то начал заниматься Козин. Хотя я слышал версию, что продюсер фестиваля Дмитрий Гройсман где‐то услышал наше демо и решил пригласить молодую группу на фестиваль. До этого мы, конечно, отправляли музыкальный материал на «Наше радио», лично Михаилу Козыреву письма писали. Ноль реакции и эмоций. И все‐таки какой‐то всплеск, шорох пошел после первого клипа. Позже нам поступали некие предложения, в частности от Real Records, «Мистерии звука», но на тот момент мы уже были связаны с CD Land.

Как новичкам нам предложили исполнить на «Нашествии» аж две песни. И мы начали готовиться к выступлению, решили сыграть «Для тебя» (ее хоть кто‐то знал по MTV) и «Камикадзе», которую мы хотя бы чуть-чуть подрепетировали. Состав‐то у нас не то что несыгранный был, люди вообще друг дружку не знали. Решили «Камикадзе». Вроде заводная. Заводная же? Народная? Как раз для фестиваля.

Мы начали думать, что будем делать – не просто же выйти на сцену, сыграть две песни и уйти. Решили, что у нас во время исполнения «Камикадзе» по подиуму будут ходить модели. Почему модели? Мне очень нравятся девочки. Но мы не подумали об одном: «Нашествие» – фестиваль мальчишеский, и даже если девочки там и есть, то они наполовину мальчики, пацанистые девочки, не принцессы. Мы не учли, что модели для этого мероприятия – это слишком гламурно. Странновато! Не ведьмы на метлах, не байкерши на мотоциклах… На поле грязь по колено, а тут девочки длинноногие на каблуках и в платьицах. Но нам так захотелось. Если добровольно, значит, ты довольна. Нам казалось, что на «Камикадзе» должны появиться именно модели и пройти по сцене как по подиуму, сцена же была таким языком сделана. А в конце песни, когда девушки уходили, у нас из этого круга, где подъемник, должна была резиновая баба в одежде взлететь на воздушных шариках и взорваться.

Мы долго выбирали резиновую женщину. Сначала нам с Сашей было стыдно зайти в секс-шоп, потом привыкли. Когда мы впервые отправились в магазин, нам стало интересно, что это вообще такое? Волей-неволей обращаешь внимание на все эти смазки, вибраторы, какие‐то игрушки и думаешь: а зачем это надо? Это как ты заходишь в супермаркет купить сигарет и начинаешь брать все подряд. Зачем? Ты разве за этим пришел? Мы решили для начала купить одну куклу и надуть – просто посмотреть, как она функционирует.

Заходим в секс-шоп и говорим: «Нам нужна резиновая женщина». А нас спрашивают: «А какая женщина нужна? Есть такие, такие и такие». Мы интересуемся: в чем разница? Почему одна стоит три тысячи рублей, другая восемь, а третья – пятнадцать? «Ну эта простая, эта на батарейках, здесь вибрация, а тут какие‐то сокращения». Такие премудрости. Кто‐то из них разговаривал, у одной парик дорогой был и лицо натуралистичное. У дешевых вообще резиновые физиономии, а на голове клочья. Мы купили несколько. Ну мальчики же! Ничего в этом нет такого страшного, хоть и затратно. Надули в студии, посмотрели, увидели этот рот ужасный. Все эти отверстия обследовали. Дело не дошло до прямого использования, нет.

Потом мы отыскали через интернет человека с газовым баллоном и шариками, чтобы поднять женщину в воздух. Еще мы нашли на Киностудии имени Горького пиротехников, объяснили им, что нам нужно: чтобы баба резиновая поднялась на воздушных шариках вверх и там взорвалась. Мы порепетировали у них на базе: приехали, начали надувать шарики, привязывать их к ее голове: десять, двадцать, сорок штук… К ней уже были подсоединены проводки с довольно тяжелым зарядом, а она все не поднимается. Пиротехники сказали, что она должна взлететь на высоту пять метров, чтобы не задеть осколочками и горящей резиной публику у сцены. Но она никак не хотела взлетать.

Тогда пиротехники облегчили заряды. Говорят, ее просто порвет, она сдуется, дыму поддадим, блестки какие‐нибудь пустим – красиво! А ее саму решили надуть гелием. В конце концов она у нас начала потихонечку взлетать. О, взлетает, взлетает! Мы ее подталкиваем… Ну что, давай взрывать? Давай! Бу-у-ух! Все разлетается, шарики улетают в небо, она падает. Смотрим – вроде работает. Хорошо. Давайте сделаем репетицию в Раменском перед выступлением.

Мы приехали на «Нашествие» загодя: в это время на сцене шли саундчеки участников фестиваля. К тому месту, где мы должны были ее запускать, доступа у нас не оказалось – там что‐то еще монтировалось. И мы в сторонке напротив сцены рядом с пультом поставили баллон с гелием, шарики, пиротехники ей в то самое отверстие все необходимое для взрыва напихали, мы ее надули, заклеили… с пультиком стоим, начинаем запускать. А там же поле – пространство открытое, дует ветер. И она не вверх взлетала, а стала двигаться параллельно земле на высоте метров двух. Эти шары никак не могли ее поднять, и она как‐то стелилась с торчащими наружу проводками. А мы гонялись за ней. Если бы упустили, там уже не триста долларов прощай, а гораздо больше! Там же шарики, заряды, шнуры… Люди, которые устанавливали сцену, технический персонал, музыканты, у которых был в тот момент саундчек, – все они наблюдали такую картину: бегают долбоебы за резиновой бабой, у которой между ног торчат провода. В какой‐то момент она наконец‐то взлетает. Мы все радостно кричим. Усатый пиротехник командует: «Давай!» И тут раздается «бу-у-у-ух!» И все начинают на нас орать: «Вы что там делаете?!» Чего-чего… Готовимся! Кто‐то на нас начал гавкать, мы в ответ – тоже мне, какие важные, мешаем, видите ли, им! Отстаньте, мы репетируем!

В общем, кое‐как она взлетела, мы поняли, как примерно будет. Я во время выступления должен был под конец песни выйти на подиум, подойти к ней, обнять, а потом отпустить, а когда я уходил со сцены, она должна была взорваться в воздухе. В принципе, так и произошло: я успел отойти, и она, правда, так и не взлетев, рванула. Потом мне рассказали про реакцию Гройсмана: «Неразбериха какая‐то в начале второго дня, выступление „Зверей“ – смотрю, девочки-модели по подиуму ходят, пока с кем‐то заговорил и отвлекся, поворачиваюсь, а одна девочка взрывается. Я думаю: все, мне пиздец! „Нашествию“ – пиздец! А меня – в тюрьму! „Звери“ взорвали модель на сцене».

Ощущений особенных во время выступления на сцене у меня не было, потому что я очень переживал за резиновую женщину. Переживал, правильно ли пройдут модели, ведь мы с ними репетировали в маленьком помещении, где они занимаются дефиле, – небольшом зале аэробики без подиума. Мы ставили им песню и говорили: «На первом куплете вы выходите, проходите туда и уходите». Нарисовали им, как будет выглядеть сцена. Сумеют ли они правильно выйти, пройти и уйти? Взлетит ли резиновая женщина?

Я даже не успел попереживать за само выступление. В тот момент меня даже публика не очень интересовала. Я так увлекся этим действом – как мы отрепетировали с ребятами, как мы это сыграем, все ли включено, – что мне совсем было не до людей. Я их не видел, хоть и смотрел на них. Потом, на «Для тебя», я уже немного расслабился, смотрел на публику, по сторонам. У меня в голове уже была мысль: «Баба взорвалась, все хорошо, и я больше за это не переживаю!» И все закончилось настолько быстро, как‐то – а-а-а-ах! – и все! Мне очень не хотелось уходить.

Мы спустились со сцены и быстрым шагом пошли к машине. Там была ограда, уже за полем. Машины были припаркованы далеко от сцены. С краешку стояли люди, и когда артисты выходили через дырку, у всех брали автографы. Когда я выходил, кто‐то начал кричать: «Распишись! Распишись!» Там были полуголые люди с банданами на голове, пара девушек. И я с сигаретой в зубах стал расписываться. Двумя буквами РЗ. У меня были красные волосы, штаны из какого‐то меха. А Сергеич надел юбку, ботинки с шипами. То есть мы пришли на маскарад, на карнавал. Нам это все было прикольно. Хотелось красиво выйти. Мы же пришли на праздник музыки, где много людей. Мы этого ничего не видели никогда.