Текст книги "Звери. История группы"

Автор книги: Рома Зверь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– А как ты жарил?

А сам смотрю – у нее даже порезана картошка не так.

– А как ты так режешь?

– Ну смотри: берешь картофелину, и так, так…

– А! Понятно!

Второй раз попробовал – вроде лучше. А сколько масла? Когда солить: до или после? Так, потихонечку. Потом борщ. «Рома, иди помоги почисть картошку». Чищу картошку, а сам смотрю, что она делает. Зажарку, потом бульон какой‐то, капусту… Весь процесс виден, и ты просто смотришь и учишься. Раз в неделю ты видишь, как мама готовит борщ. Ну и все. Потом то же самое делаешь, когда никого нет. А вообще, создавать что‐то новое, готовое к употреблению было очень интересно для меня тогда. Да и сейчас. В строительное я пошел тоже из-за этого. Интересно было, как из чего‐то получается что‐то, чем люди потом пользуются. Или автослесарем – то же самое: ты берешь сломанную вещь, чинишь или меняешь какие‐то детали. Интересно было что‐то делать своими руками.

Да и с музыкой все по такому же принципу. Было интересно придумать что‐то свое. Потихонечку. Я сначала много чужих песен перепел, только потом понял, как строится все. То есть это сейчас я говорю, что песни могут строиться из чего‐то. А тогда я не понимал, я просто знал, что это так и так, припев, куплет. Начал замечать, что много песен однотипных, построенных по общему принципу, а по какому, понять тогда не мог. Видел, что за этим аккордом будет вот этот, а потом вот тот, потому что это определенный стиль. Я понимал, что такое мажор, минор. Ну и так потихонечку из того, что я переслушал много песен, уже мог определить. Песня играет, а я мог назвать аккорды.

Мне нравилось носить совершенно разные вещи, менять стиль. Пиджаки, спортивный костюм «Адидас». Были у меня штаны, которые я придумал сам: сделал эскиз, где и сколько карманов, нашел материал – вельвет. Мне девушка одна шила, она училась на швею. Раскроила, прострочила, примерки делала. Сам я переделывал много вещей, начиная с каких‐то маек, заканчивая куртками. Вещей было мало в продаже нормальных, магазинов фирменных не было. Был обычный вещевой рынок, где продавались спортивные костюмы, брюки черные классические, джинсы «Левис» турецкого производства. Ничего такого мне носить не хотелось, поэтому приходилось самому что‐то выдумывать.

Лучшим другом в этом деле был секонд-хенд. У нас в городе их было два – один очень хороший, там вещи были дебильные-предебильные! Я такие люблю. Например, жилетки прикольные, рубашки, майки со странными надписями, интересными рисунками. Вытертые кожаные пиджаки. У меня была майка совершенно дикого цвета. Я сам делал: брал обычную футболку и размазывал по ней хлорный отбеливатель с помощью кисточки или брызгалки. Она получалась в разводах, даже буквы можно было так писать. Безрукавка с изображением инь и ян. Была еще у меня очень смешная розовая майка, на ней нарисованы два оленя из какого‐то мультика, которые что‐то друг другу говорят. Из хенда же был и берет, рубаха с какими‐то рукавами, как у принца. Апаш называется. С воротником стоячим, с завязочками. Был у меня подаренный кем‐то самодельный ремешок из военной бляхи, чуть ли не зоновский. Весь в клепках каких‐то, рисунках.

Нет, я каким‐то модником в компании не считался. Но ведь одежда – это еще одна возможность выразить себя. Каждый одевался так, как хотел и мог. Была мода на вещи, которые продаются на рынке. Что привозили из Турции челноки, то и было. Все заражались этим. Одно время были модны черные куртки из легкого, слегка прорезиненного материала, который блестел. Все ходили в этих куртках. А до этого – свитера с вышивками. Орел какой‐нибудь – вьетнамские дела. Есть же мода провинциальная, которая никакого отношения к столичной, а уж тем более мировой не имеет. Какая‐то полутурецкая-полународная, она живет по своим законам. Если привозят на рынок какой‐то товар, то волей-неволей его начинают все носить, он начинает нравиться. «Ой, наверное, это все сейчас носят». И все покупают. Рубашки с воротничком-стоечкой. Куртки дутые. Кроссовки и спортивные штаны – обязательно. Они тоже менялись: одно время было модно, чтобы по бокам на клепках могли расстегиваться. Короче, что привозилось в город, то и модно.

А еще было модно сережку в ухе носить. Даже я проколол, когда на ПМК еще жил. Мне как раз Наташа, девушка Ивана, пробивала ухо. С какой‐то подругой. Помню, они мне долго терли одеколоном ухо, чтобы не чувствовать боли. И иглой пробили. Был жуткий треск – хрясь! Вставили серебряную с крестиком сережку. Она вскоре загноилась, мне было лень ее вертеть туда-сюда и одеколоном смачивать. Я два дня поделал все это, потом подумал: да ну ее! И она у меня заросла моментально. А так все ребята вокруг ходили с сережкой, обязательно в левом ухе. Я помню, это было очень всем важно: если в левом – нормальный пацан.

Художественное и театральное

Вгруппе «Асимметрия» мы особо не думали о том, чтобы повышать свой профессионализм. Да и как его повышать‐то было? Репетировать возможностей мало, постоянно в группе проблемы с составом: кто уйдет, кто придет. Все же стали взрослеть потихонечку, кто работать пошел, кто женился. К тому же концертов практически не было, мы играли на каких‐то хипповых тусах и вечеринках.

Была девчонка, которую каким‐то боком занесло из Хабаровска. Она жила в однокомнатной квартире, и все ходили к ней тусить. Смотрели фильмы, музыку слушали. Сидеть на полу, пить вино – круто, да? Смотрели The Doors – и концерт, и фильм… Дженис Джоплин, фильмчики, фенечки, штучки. Хипповые люди, цветочки-бабочки. Не металлисты-сатанисты-рэперы. Такие легкие люди – сидеть на крыше и пить вино, поехать в лес с палатками, играть в странные игры: сесть в круг и что‐то говорить друг другу. Природа – наше все. Девочки делали веночки из цветочков для нас, мальчиков. Коммуна чокнутых людей. Та Настя была из этой тусы. Она исчезла, а народ остался. Это была скорее околомузыкальная туса. В ней люди интересовались не только музыкой, но и книгами, фильмами, театром, живописью.

С одним приятелем я даже решил за компанию поступать в театральный. Звали его Игорь, он встречался с девушкой по прозвищу Малая. У Игоря кличка была – Люми. Он был очень веселый парень, длинные волосы, рюкзак из джинсов старых. Это сейчас появились модные фирменные рюкзаки такого типа, а тогда это был просто самодельный джинсовый рюкзак. Брючины зашил, веревку вставил, пацифик нарисовал – и красавела!

Поехали мы с Люми поступать в Новочеркасск, в филиал Ярославского драмтеатра. Мы, вообще‐то, сначала хотели поступать в Ростовский педагогический университет на худграф. Художники, блин… После училища у меня не было никаких планов учиться дальше на строителя, мне было достаточно. Глобальной идеи стать Великим Строителем у меня не было. К тому же я окунулся во всю эту творческую тусовку. Игорь сказал: «Поехали!» Ну а мне‐то что? Мы приехали, а там Ростовское художественное училище имени Грекова, люди туда поступали после художественных школ. И я рисую на уровне ребенка лет восьми. Кружочки какие‐то. Абстракция. Ракету нарисовать, заляпать ее краской – вот у меня такая картина… Мы приехали, нам поставили какие‐то предметы под натюрморт. Я так и нарисовал – все кривое, закрасил краской жирно, не поскупился. Мы сдали работы. Там сразу, часа через два, уже говорят результаты. Наших фамилий, разумеется, среди поступивших не было. Там, когда работы собирали, уже все понятно с нами было. Так мы и вышли из училища: два непризнанных художника – два красавца, феньки по локоть. Игорь говорит: «Ну и пошли вы все в жопу! Мы все равно художники! Не поняли вы ничего!»

Рядом с пригородным вокзалом в Ростове течет Дон. Мы купили какие‐то сладкие булки, лимонад «Буратино» – он тогда уже продавался в пластиковых бутылках. Вышли на набережную, сели на пирсе, свесили ноги в речку. Сожрали булки, запили «Буратино», посмотрели на воду. Потом сели в электричку и вернулись в Таганрог. И после этого Игорь говорит: «А давай поступать в театральное. Верное дело! У меня там есть знакомый, говорит, легко поступать, там же одни девушки». Нет, мы не из-за девушек поехали. Просто нетрудно поступить, когда пацанов не хватает. Надо же кому‐то играть мужские роли. «Принимают практически так! – говорит. – А потом можно в Москву перевестись!» Мы чуток поготовились. Я учил какую‐то басню, но как‐то у меня дело не шло. Я у Игоря спрашиваю: «А можно я не всю басню буду учить?» – «Да хрен с ним! Учи полбасни. Приедем, покривляемся. Споешь песню на гитаре, там таких любят!»

Мы купили билеты, сидим на вокзале, ждем поезд. И вдруг у меня начинает сильно болеть живот. Я говорю: «Чего‐то мне плохо, пойдем в медпункт». Мы приходим в медпункт, доктор кладет меня на кушеточку, осматривает: тут болит, тут болит. «Дружок, по ходу, у тебя аппендицит». Она вызывает скорую, и тут подъезжает наш поезд. Я такой: «А может, я поеду?» – «Не, чувак, давай в больницу». Меня привозят в больницу, бреют и кладут на операционный стол. Прямо сразу. Игорь говорит: «Я поеду к твоей маме сказать, что тебя в больницу забрали!» Они сразу решили мне аппендицит вырезать!

Общий наркоз мне нельзя было делать, так как я и ел, и пил. Это когда ты два дня лежишь, ничего не ешь, тебя подготавливают, общий наркоз делают. А тут сказали: нельзя. И мне сделали просто местный наркоз. Обкололи кожу вокруг, заморозили ее, разрезали – я не почувствовал. Ощущал, что что‐то там происходит, и все. А внутренности‐то заморозить невозможно! И мне на живую резали аппендицит. Я очень сильно ругался матом. Я прямо орал. «Отпустите меня! Я же вас потом порежу всех! Что вы со мной делаете?! Как вам не жалко меня?! Да вы просто изверги! Подонки!..» Они все это слушали, понятное дело. Потом меня вывезли на каталке из операционной. Я в бреду каком‐то. Мне еще потом вкололи морфия, чтобы не так плохо было. Повезли в палату. В коридоре, как во сне, увидел маму с Игорем…

Лежал я потом три недели в больнице. Ко мне все приходили, все друзья, девочки, вся моя компания. И когда мне стало полегче, я начал потихонечку ходить, они стали собираться внизу, под окнами, на траве. За больницей был небольшой парк – трава, деревья, лавки. Там на траве они сидели с гитарами. Я изредка, раз в день, выходил к ним с палочкой, чтобы не нажимать на больную сторону. Спускался, и мы там сидели, пели песни. А потом на обходе как‐то доктор говорит: «Как чувствуешь себя?» «Да ничего, – говорю. – Выпивать можно?» «В профилактических целях коньячку грамм по тридцать в день даже полезно». И тут я говорю своим: «Девчонки! Мне можно коньяк!» Они мне принесли бутылку коньяка «Белый аист». Я лежал в палате с мужиками. У кого нога отрезана, кого только готовят к операции – хирургия, короче. Говорю: «Мужики, у меня есть бутылка коньяка!» Мы ее тут же раздавили, раз – и нету. На следующий день пришла жена одного мужичка из нашей палаты. А он ей говорит: «Слушай, мне доктор прописал коньяк в малых дозах». И она принесла ему бутылку. Мы и эту бутылочку – хлоп! Все мужики по очереди своим женам сказали: «Доктор прописал. О-бя-за-тель-но!» Так мы выпивали в больнице…

Тогда девушки постоянной у меня не было, так что приходили все подружки. Они что‐то типа шефства надо мной взяли, приносили разные нужные мелочи. У меня под койкой лежала гитара. А под окнами ребята сидели, у них тоже была одна. Короче, еще одно место тусни для нашей компании появилось. В обед, когда докторов не было, я в палате на гитаре дрынкал. Врачи не ругались, они же знали, что я типа музыкант. Бывало, вечерком медсестры заглядывали: «Рома, поиграй». И Рома играл в коридорчике… А в больнице скучно было, и мне принесли книжку. Тур Хейердал «Путешествие на „Кон-Тики“». И вот я лежал и читал, как мужики построили плот и поплыли на нем через океан. Одним из этих мужиков и был тот самый Хейердал. Мне понравилось.

Строительный колледж

Из-за операции я так никуда и не поступил после училища. Год гулял, нигде не учился. Потом захотел поступить в Строительную академию в Ростове, но понял, что там сложно, нужны деньги. И решил пойти в наш строительный колледж таганрожский. Поступив, я сообразил, что из него можно что‐нибудь полезное вытащить – для себя, для группы. Я уже первого сентября пристально смотрел на колонки и аппаратуру: что там есть и что из этого можно придумать, выжать. Там были колонки, усилитель, пара микрофонов и разломанная барабанная установка, которая где‐то на складе валялась еще с 1970-х годов, когда были ВИА и все это для них покупалось.

Я решил воспользоваться положением и потихонечку у дирекции колледжа стал выпрашивать все это, а также деньги на новую аппаратуру. Я стал профоргом – руководителем тамошней профсоюзной организации. Никто не хотел заниматься всякими бумагами, а на Рому можно было все спихнуть. Чем не комсомольский работник? Вообще‐то, я еще застал последний год существования комсомольской организации, но смысла туда вступать уже не было. Нас, конечно, предупредили: если хотите, можете вступить. Но зачем? Пионером был, а вот комсомольцем не довелось. Хотя многие поступали, вероятно, им прикольно было. А у меня были дела поважнее: то девчонка, то гитара.

Как профорг колледжа я занимался сбором членских взносов. Это матответственность, у меня и настоящая печать была. Я даже ездил в Ростов-на-Дону в областной центр строительного профсоюза – на какие‐то совещания. Защита прав студентов и все такое! Примитивные какие‐то проблемы: трудные ученики и т. п. Общественная деятельность – начиная субботниками, закачивая какими‐то конкурсами, самодеятельностью, дискотеками. Жизнь колледжа, в общем. Я всем этим рулил. Так само получилось: сначала я стал поднимать аппаратуру в колледже, смотрят – инициативный парень, ну и закрутилось.

Я вел КВН, был капитаном команды нашего колледжа. Мы придумывали шутки, открывали Первое сентября, проводили последний звонок, День учителя. Во всех праздниках, мероприятиях принимала участие моя команда. Вот так я стал профоргом, занимался общественной деятельностью. И у меня достаточно неплохо получалось, я в колледже стал авторитетом, выбил себе отдельный кабинет. Мы хранили там аппаратуру, ценные вещи, кассетники, магнитофоны, колонки. Документы профсоюзные. Мы там все время собирались, что‐то делали: стенгазеты выпускали, с кавээнщиками номера придумывали. У меня одного был ключ от этой комнаты. Многие учителя сначала очень недоверчиво к этому отнеслись, сопротивлялись. Особенно вахтеры – пускать народ в семь вечера, когда колледж уже закрыт? Я брал у директора колледжа бумагу с его подписью, специальное разрешение, добивался, чтобы нас туда пускали.

Я даже был диджеем на дискотеке колледжа. У меня было три магнитофона с компакт-дисками, я что‐то микшировал – песня заканчивается, я другой магнитофон включаю. Я не пел своих песен на мероприятиях в колледже, я понимал, что это не та аудитория, там это никому не нужно. Я пел там, где это было нужно, уместно, а в колледже просто репетировал.

Среди студенток колледжа я особой популярностью как парень-музыкант не пользовался. К тому времени у меня уже не было полноценной группы. Мы все остались друзьями, но в «Асимметрии» уже сменился состав. На тот момент я уже был скорее легендой: «О, у этого человека была группа „Асимметрия“!» Помню один случай в колледже. Подошла ко мне девушка с подколом: «Дай мне автограф. Ты станешь знаменитым, а я этот автограф продам». А я с полной уверенностью, ни капли сомнения: «Да без проблем!» И расчеркиваюсь размашисто на бумажке из тетрадки. «Храни!» – говорю. Мы посмеялись и разошлись…

Мои одногруппники были года на три меня моложе, но я все равно с ними дружил. Они знали, кто я такой, знали мою группу «Асимметрия». Но не было такого, чтобы «во, звезда пошла!» Они очень хорошо ко мне относились, уважали. Учителя тоже нормально воспринимали тот факт, что я довольно известный персонаж в городе. Они же взрослые люди. Таганрог – город маленький, но мало кто знает, что есть группы. Их не крутят по радио, не показывают по телевизору. Их как бы нет. Их знают человек пятьсот молодежи, которые увлекаются музыкой, и все. Поэтому люди знали, конечно, что есть «Асимметрия», что я репетирую, но не более того.

В колледже я попал в группу, где были две девочки, а остальные – пацаны. Студенты колледжа отличались от учеников училища, они были взрослее и, так сказать, цивилизованнее. Вокруг было больше каких‐то увлечений – можно было на дискотеку пойти, а можно в кружке позаниматься, плюс больше чертили, учились. Студенчество…

Обычный мой день начинался так. Утро. Что‐нибудь поесть. Что есть? Да какой там семейный завтрак! У меня никогда не было семейных завтраков, обедов и ужинов. Маме некогда было, я не требовал, младший брат не просил. Мама тогда работала продавцом в магазине на рынке, а до этого – таксистом, даже была автогонщиком когда‐то. Ну вот, утром чего‐то поешь, если успеваешь. Потом собираешь пакет полиэтиленовый, туда тетрадки, учебники – и подмышку. Когда было черчение, брал тубус для ватманов, но частенько без него ходил, просто чертежи в пакет засовывал. Заходишь во двор колледжа, стоишь, куришь с пацанами. Все здороваются, трут о том, что было. Я курил «Союз-Аполлон» в белой мягкой пачке. Потом идешь на первую пару, на вторую. Дальше большая перемена, идешь в столовую. Ее, кстати, при мне стали делать в колледже, потому что мы давили на руководство. До этого приходила бабушка с тележкой пирожков на большую перемену. Весь колледж высыпал во двор и покупал эти пирожки с какой‐нибудь водой сладкой. Дальше мы либо оставались на следующую пару, либо уходили на море купаться. А вечером я шел в свою компанию – к Ивану. Посидим на квартире, побренчим, попоем. Если девушка была, то с ней…

В колледже даже разборки были цивилизованнее. Если у кого‐то возникали конфликты, все ждали большую перемену. За школой стояло отдельное здание, где были актовый и спортзал, а за ним у забора было место для разборок. Выходили двое, за ними шли остальные поглазеть или морально поддержать. Из-за девчонок дрались редко, я даже не припомню такого. Поводы были разные: кто‐то кого‐то задел, что‐то сказал. «Все, за спортзалом встречаемся!» Все время были такие походы за спортзал. Народ стоит, курит на большой перемене возле туалетов. Вдруг идут двое. Проносится шепоток: «О, щас будет, щас будет!» И все идут смотреть. Все сбегались, но никто никогда не вмешивался, дрались один на один. Обычно хватало пары ударов. Лежачего бить нельзя. Девушки разбирались просто, из-за сплетен. Мне было бы неприятно, если б я узнал, что девушки из-за меня рожи друг другу бьют. Я не тщеславный в этом смысле… Из парней явных врагов у меня не было. Были люди, которых я недолюбливал, но вообще я же мирный человек. Я не любил конфликты, проблемы, разборки. Да и повода не было.

С черчением у меня все было отлично. У нас была о-о-очень хорошая преподавательница по этому предмету. Каждая строительная группа (я учился на ПГС – Строительство промышленных и гражданских сооружений) делилась на две части, и у каждой был свой преподаватель по черчению. Деление было по банальному принципу – по алфавиту: от «А» до «К» и с «М» до «Я». Поскольку моя фамилия начинается на «Б», я был в первой группе, и у нас был замечательный педагог по черчению. Анна, отчества не помню. Очень хорошая женщина, милая, добрая. В классе стояли кульманы – чертежные доски, прикрепленные к парте. И так получалось, что преподавательница никого из нас за этими кульманами не видела. Сидит впереди, что‐то там себе рассказывает, какие‐то параметры, стандарты, размеры, ГОСТы, все эти штуки, а видит только доски, из-за которых только изредка кто‐то выглядывает. Мы, конечно, этим нещадно пользовались и выпивали прямо на уроках. Она, конечно, все понимала, но была доброй, за что ей, конечно, большое спасибо. А у другой группы была совершенно жуткая мегера! Истеричка, орала на них. По-другому не бывает: если где‐то есть хороший человек, то где‐то обязательно будет плохой.

Вот еще один случай. Есть такой предмет у строителей, называется геодезия. Это когда на улице стоят те самые странные люди с какими‐то треногами и что‐то смотрят. Они измеряют площадь земли, уровень с нулевой отметки. Есть нулевой уровень – такой абсолютный ноль, который тянется с Балтийского моря. Есть такой термин строительный – репер. Мы очень смеялись, когда изучали. На домах обычно есть пятачок металлический и как бы крючок для одежды, типа носик – это и есть репер, отметка от нулевого уровня. От Балтийского моря его тянул еще Пётр Первый. И когда строительная площадка разрабатывается, смотрят, сколько там выше грунта, сколько ниже. Решают, сколько грунта нужно вывезти или добавить, чтобы правильно котлован вырыть. Это геодезия. Глазом ты эти десять сантиметров и не заметишь, а дом потом косой будет. Для этого, грубо говоря, геодезия и существует. Есть для этого два прибора: теодолит и нивелир. И вот практика, мы этими приборами что‐то измеряли. Азимуты какие‐то. Ужас! У меня по геодезии трояк был.

У нас в районе Русское поле есть улица Чехова. Там пустырь заброшенный напротив школы размером с футбольное поле. Какие‐то кусты росли, свалка стихийная, а вокруг частные дома. Мы приносили туда треноги, ставили приборы, а в них – все вверх ногами. Прикольно, смотришь на девушку – она вверх ногами, а юбка не падает. А так хочется, чтобы она упала! Но она не падала… И вот мы измеряли, все вручную. Бабушки и какие‐то прохожие все время спрашивали: «А что здесь будет строиться?» А мы все время врали им по-жесткому: «Церковь новую будем строить!» – «Ах, молодцы какие! А то у нас в районе только две церкви. Далеко приходится ездить!» Бабушкам говорили, что будем строить церковь, а людям помоложе так и заявляли: «Тут, вообще‐то, будет новый Диснейленд. Луна-парк. Очень модный. Вот иностранцы скоро приедут, мы для них площадку рассчитываем». Те радовались, велись. А мы ж строители! Все кричат – ну, настоящая стройка! Люди наивные. А мы чувствовали себя такими богами строительства. «Да, это моя работа, это мой стиль. Мне сказали – Диснейленд, я и строю». С таким видом – как настоящие работяги.

У нас был предмет в колледже, экономика производства, кажется. Я увидел преподавательницу и стал с ней как‐то заигрывать. Она была молоденькой, только пришла в колледж. Красивая девушка, круглые черты лица, нос картошкой… Ей было лет двадцать пять, а я был достаточно взрослый человек, лет девятнадцать! Группа у нас была пацанская, сплоченная. Мы ходили паровозиком на переменах, в общем, как дураки себя вели, расслабленно. Помню, на первой паре мы все говорили про завтрак – мол, кто‐то не выспался, не поел. И она: «А я тоже не успела позавтракать». А мы сразу: «А давайте мы принесем плитку, сковородку и яичницу вам пожарим!» Ну что с нас возьмешь – пацаны… И реально притащили, все сделали.

Я не помню, как к ней подкатил. Наверное, как старший в группе. Она достаточно мягко со мной общалась, но вот когда злилась, становилась агрессивной, и это мне очень нравилось. Казалось, что это проявление особого внимания к моей персоне. Наказание со стороны учительницы уже чувствуется как флирт. Однажды я отважился пригласить ее сходить вечерком в театр. Вот так взял и подошел на перемене: «Раз уж у нас с вами конфликт…» Она говорит: «Что ж, давайте, Билык, сходим». Она называла меня по фамилии и, конечно, на «вы».

Мы смотрели какой‐то чеховский спектакль в нашем же чеховском театре. Кажется, «Лес». Не, «Лес» – Островского… Стоп! Все не то! Мы комедию смотрели. Мы смотрели что‐то там «…в кровати»… или «в постели». Комедия какая‐то, я не помню названия. Я жил недалеко от театра, просто пошел в кассу и купил на ближайший спектакль два билета. Для меня совершенно не принципиально было, на какой спектакль. Не было у меня цели ее соблазнить, мне просто интересно было. В театр с учительницей! Это же главные эротические фантазии парня: стюардессы, медсестры и учительницы. Классика жанра!

Мы сходили в театр, и я вызвался проводить даму домой. «Вы где живете?» – «Я живу там‐то». – «Давайте я вас провожу». – «Давайте, Билык». А она хохочет, веселая такая, что‐то расспрашивает. Я проводил. Она пригласила к себе. Я зашел, посмотрел квартиру. Она налила чай. Я спросил: «Вы одна живете?» – «Да, одна». Мы просто попили чай и по-прежнему остались на «вы». Минут сорок посидели, и я такой: «Ну, мне пора. До свидания, спасибо за чай».

В другой раз мне что‐то по учебе надо было, реферат написать, может, и я попросил ее помочь. Ну как – повод? Просто прикольно было. Мы общались достаточно много на людях, она не ставила себя выше, типа она взрослее и умнее. Мы были на равных… А потом перешли на «ты». Как‐то просто: «Давайте перейдем на „ты“». Вроде она предложила. У меня не было необходимости скрывать наши отношения от одноклассников. Я нормально отшучивался. Мы общались, встречались. Она познакомила меня со своими друзьями. Сначала мы к ним в гости сходили, потом они к ней пришли. Эти люди нормально ко мне относились. Я ведь был достаточно взрослым человеком. Конечно же, город маленький, через третьих, четвертых знакомых знали друг друга. Они знали, кто я…

Мы стали чаще встречаться. Я приезжал к ней домой, мы смотрели кино, ходили в кафе. Потом я начал оставаться у нее дома. Не помню, кто стал инициатором. Оно ведь как‐то само происходит. Уже поздно, засиделись допоздна. Смысла уже ехать домой нет. Я остался в другой комнате. Утро, чай. Все нормально. Я сначала несколько раз так оставался, без всего такого. Она ехала на работу, а я – на учебу. Выходили вместе и ждали разные маршрутки. Но все равно в конце концов колледж начал гудеть. Языком болтать. Я не пытался никому рот закрывать, пусть говорят. Я же ничего плохого не делал. Может, у нее и были проблемы с дирекцией колледжа, но все потрещали-потрещали, да и успокоились. Нормальный парень, нормальная девушка. Ничего страшного в наших отношениях не было.

Литературный клуб

Сначала мои песни были достаточно мечтательные. Ничего не понять. Я так верил, так писал, так жил. А потом наступил день, когда я познакомился с Витей Бондаревым. Это случилось на каком‐то концерте. Помню, там были две старые колонки, усилитель допотопный, два микрофона. Мероприятие было неформальным и называлось «Снеговики не умирают», в актовом зале Дома учителя на улице Ленина. Зал – мест на триста. Выступали различные группы таганрожские, певцы под гитару, барды. «Асимметрия» там играла в усеченном составе, аппарата было мало: барабан один, две акустические гитары, два микрофона.

После концерта Витя Бондарев подошел: «О, ты прикольно поешь, давай встретимся, посидим, чего‐то придумаем». Вот так мы с ним и познакомились. Причем вот что интересно. В Таганроге, как и в любом городе нашей страны, есть улица Ленина. Это такой местный Бродвей. И с раннего вечера до поздней ночи люди ходят сначала по одной стороне улицы, потом переходят на другую сторону и идут в обратном направлении. Точно так же гуляли и мы. Можно было встретить незнакомого человека и узнать его, потому что ты видел его уже раза три, пока ходил туда-сюда.

И вот я часто видел человека, который похож на Юрия Шевчука. В косухе, кожаных джинсах, казаках. Длинные волосы, очки с квадратными стеклами. И я думал: ну и тип! Только потом, спустя полгода, я познакомился с этим типом, и им оказался Витя Бондарев. Смешно было: он тоже из той тусни, только более взрослой. Витя старше меня лет на пять, благодаря ему я узнал старшее поколение творческих людей. И вот оно как раз меня очень не любило. Не потому, что проблема поколений, нет. Это касалось, как я сейчас понимаю, обычных вещей: девочки, внимание, борзость, мечты, стремления, работа… Моторчик. Была неприязнь со стороны старших, которые до сих пор сидят в жопе. Сейчас приезжаешь в город, видишь этих людей. Ничего не изменилось! А Витя – поэт. Вместе с ним уже получились песни гораздо жестче, музыка стала тяжелее. Уже пошли песни вроде «Америки нет». Бондарев не то чтобы жесткий, но фатальный немного был, безысходный. Поэтому и песни стали тяжелее, и бусы мои исчезли.

Никакой творческой ревности к Бондареву не было. Никакой обиды. Просто мы экспериментировали, мне было интересно все новое. Мне было о-о-чень интересно на чужой текст написать музыку, и я же еще выбирал тексты. Не на все подряд писал. Что мне нравилось, на то я и сочинял музыку и пел. Я даже не думал, что это текст Вити, потому что мне казалось, будто он мой – так в него въедаешься, придумываешь музыку, начинаешь любить и просто поешь как свое. Тогда и мыслей не было таких, о ревности к чему‐то. Потому что все было кайфово делать. Кайфово было играть, кайфово петь. Сочинять, слушать, как другие что‐то сочиняют. У меня не было какого‐то разделения – мои слова, не мои. Вот человек, который врубается, общается, помогает мне. И мы делимся чем‐то. Вот он приносит тексты, а я пишу музыку. И мы что‐то делаем, пытаемся найти общий язык. Вот я читаю, понимаю, что написано как бы не об этом, а я понимаю, о чем. Мне было интересно, как у другого человека работает мысль, чтобы вот эти слова взять, так их связать, срифмовать. И так здорово получается. Вот это да! Я так не могу… Я думал, что я ТАК никогда не напишу. Так и не написал никогда. Потому что у меня голова по-другому работает.

Я научился открываться. Я могу написать очень сложный текст, который будет восприниматься как пятьсот тайных смыслов, хотя на самом деле это околесица. Я написал полную ерунду. Но этим мне совсем не хочется заниматься, неинтересно, ведь люди поймут тебя вообще не так. А хочется, чтобы понимали правильно. Важно, что ты говоришь и зачем ты это говоришь. Вот в чем смысл. А играть в кошки-мышки не хочется, это бессмысленная трата времени. Простой язык – самый сильный, он сразу доходит до человека. Я понимаю, когда ты написал двадцать, а еще лучше тридцать хороших песен, понятных, доступных, четких, у которых есть идея, цель. Вот тогда ты можешь повыпендриваться. В то время я не понимал, зачем песни пишутся, а сейчас понимаю. В чем смысл песни? Для чего она существует? Почему песни люди пишут? Почему другие люди их слушают? А когда я это понял, стало очень просто. Как барьер преодолел.

Невозможно написать хорошую песню по расчету, даже если ты умный человек. Очень тяжело открыться и заговорить тем языком, которым ты разговариваешь в жизни. Потому что на бумаге можно спрятаться всегда. Можно всех запутать, самому спрятаться за непонятными словами и сидеть тихо радоваться. Это страх. И эти люди – трусы. «Я-то знаю, что в этом слове у меня это, а в том – то, но я никому не скажу! Понимайте как хотите». А тогда зачем ты пишешь песню? Для чего? Самовыражаться не так нужно. Ты человек, ты хочешь, чтобы тебя знали, какой ты есть. Чтобы тебя любили за то, что ты такой. Обман себя, обман людей? Двойной. Невозможно стать другим человеком. Нет, можно все заменить и потом всю оставшуюся жизнь маяться – меня не так поняли. А всем уже будет неинтересно, что ты не такой, какой в песне. Потому что тебя будут воспринимать вот таким – странным, загадочным. Или наоборот – очень глупым и примитивным.