Текст книги "Звери. История группы"

Автор книги: Рома Зверь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

А еще в Сокольниках был шахматный клуб. Прямо под открытым небом стоят столики и рядом будочка, где выдают доски, шахматы или шашки. Мужички, а то и деды в кепочках за столиками – классика московская, как я ее видел в старом кино. Сидят, в шахматы играют, а вокруг ходят люди, наблюдают, обсуждают, подсказывают, советуются. Кто‐то что‐то записывает. Часы у них такие специальные на столах, когда делаешь ход и на кнопочку нажимаешь. Мне так понравилась эта атмосфера! Сначала я просто смотрел. А потом мне предложили сыграть. Какой‐то мужик подошел:

– Интересно?

– Ага, интересно. А вы тоже играете?

– Играю. А давайте с вами сыграем, молодой человек?

Я сел за столик перед шахматной доской и будто вошел в какую‐то роль. Окунулся в этот мир, где люди говорят «молодой человек», «партеечка», «не будете ли вы так любезны?» Старые взрослые фразы, которые молодежь никогда не употребляет. И я в шутку для себя, а для него всерьез тоже перешел на этот язык, и мы так мило с ним беседовали. Его звали Аркадий, отчества я не запомнил. Мы сидели, курили, играли в шахматы. Я сразу его предупредил, что играю плохо. На что он улыбнулся: «Шахматы – игра такая, не обязательно играть хорошо». Меня играть научили ребята в школе, показали, как пешка ходит, ферзь, какие‐то основные ходы, защиты, стандартные классические формы и так далее. Сидели мы с этим Аркадием, играли и общались на местные темы.

– Я тут уже давно играю.

– И что тут поменялось?

– Да не очень‐то и поменялось. Главное, что клуб этот у нас остался. Понастроили тут разного, а вот раньше…

И начал молодость свою вспоминать, танцплощадки, свидания – все в таком роде, как он в Сокольниках тусил. О каких‐то мелочах говорили: вот, обещали послезавтра дождь… А я так втянулся в разговор: сижу, солнце светит, листья на деревьях зеленые, мужики аккуратненько разливают из фляжечек в стаканчики, все цивилизованно, мусор убирают. У кого‐то бутербродики с собой, термос с чайком. Так мило сидят, играют в шахматы, трут о своем. Кстати, женщины тоже там бывали. Лет от тридцати. Приходили и молодые пары. Смотришь, парень с девушкой сидят и в шашки режутся. Но основная масса – более взрослые люди, пожилые.

Я думал: вот это и есть, наверное, настоящая Москва. Вот такие они – московские люди: спокойные, добрые коренные москвичи. Они собираются в своем парке Сокольники и проводят здесь свободное время. И я подключился к этой хорошей доброй компании. Интересно послушать, как люди жили когда‐то в Москве, что они делают сейчас. Если с этими персонажами пообщаться по душам, можно много узнать интересного. Вроде ничего тебе такого не говорят и не грузят своими воспоминаниями или проблемами, тебе комфортно – вот это удивило. Никто не плачется, власть не ругает.

После Сокольников я приезжаю в студию – а Саши нет. У него всегда были еще дела. Мы договаривались встретиться, допустим, в восемь вечера. А он опаздывает. Полчаса, час. Я сижу под козырьком, если дождь или снег. Пишу песни в блокнот, сочиняю что‐то для себя. У меня тогда и в мыслях не было что‐то писать для этой работы. Это же грамотные люди, один пишет тексты нормальные, другой музыку. Что я‐то буду лезть? Я буду петь. Но вот как петь, я и не понимал. Так или эдак… Какие краски добавить? Как все это исполнить?

Песни были в разных стилях: какой‐то полурэп, электронный панк. Слова не то чтобы странные, но жесткие, замудреные. Саша и Валера мне объясняли: а давай сейчас грустно попробуешь, а теперь с ухмылкой. Сейчас нагло. Сейчас расслабленно. Теперь без ухмылки, серьезно. Вот песня «Фабрика грез» – она о чем? Песня напичкана информацией, но какой – понять невозможно. Слишком много недосказанного. Все вскользь, поверхностно. Я это чувствую. Но такие песни мне нравятся, они прикольные, потому что непонятные.

Я пытался делать так, как делал в Таганроге с песнями на слова Бондарева, то есть представлял, что это мой текст. Только здесь это не срабатывало. В Таганроге я пел и пел, не особо заморачиваясь, а теперь задачи были уже другие. Мы искали. Это была Москва. Мне не до того было, чтобы вписываться в текст. Слова и слова. Их нужно спеть. Мне казалось это все каким‐то авангардом. Я пытался это воспроизвести. Воспроизводил. Саша говорит: «Нет, все, конечно, понятно, только надо по-другому. Давай с другой интонацией!» Меня они мучили: надо мягче, а теперь надо жестче. А еще как?.. Но это было интересно.

Я стоял перед микрофоном в студии и пел по десять, двенадцать часов подряд. В перерывах курил, а потом снова возвращался к микрофону. В паузах молчал. Я вообще иногда надолго замолкаю. Это меня так клинит. Когда даже и не конфликт, просто идет обсуждение, а у меня в голове все по-другому, и я не согласен, но сказать не могу. Мне не дается такое: «Я не хочу говорить на эту тему». Я просто выключаюсь, замолкаю и сижу. В такие молчаливые моменты я думаю, как неправильно все развивается. И вроде уже хочется заговорить, а я все равно молчу. Такой думаю: ну сколько я еще буду молчать? Но что‐то меня держит. Спрашивают: что молчишь? А я не отвечаю. Потом проходило время, и я отходил. Вот так замыкало. Это еще в детстве началось. Мама говорила: «Губы надул и сидит!»

Мы работали в студии втроем несколько месяцев. Мы пробовали все. Миллион вариантов и красок! Но ничего не выходило из этого. Может, оно и получалось неплохо, но чувствовалось, что это не то. Наверное, потому, что я сам не понимал, о чем пою. Наступил момент, когда стало ясно: надо с этим завязывать. Но я Саше сказал: «В Таганрог не вернусь».

Мы встретились вечером на студии и до утра с Валерой пели «Капитаны, океаны». Саша это записал. Так, для истории. Оба орали страшно, напились же. Всю ночь проколбасились. Ледоколы исчезают, капитаны остаются. Все в тумане. А потом я достал из кармана листок А4: «Я песню написал». Положил перед собой этот листочек и стал петь: «Мы встретимся с тобою у первого подъезда…» Почему‐то эта фраза про подъезд Сашу зацепила…

А как я ее написал? Я сидел один в квартире. В холоде. Вокруг тараканы. Я смотрел на вид за окошком: там ездили машины и больше ничего. Мне не то чтобы хотелось свою жизнь раскрасить, я просто очень люблю придумывать. Я же не хочу, чтобы в песне было бухло, машины и тараканы. Пусть бухло и машины, но не тараканы, а девушка. И я начал чуть-чуть фантазировать. У меня подъезд остался, но появились текила, мартини, магазины… Это про белый костюм Остапа Бендера, чтобы все смотрели на нас. Мы пойдем гулять, грабанем магаз. Ведь мы же пара гангстеров. Бонни и Клайд! Романтика жесткая. Галстук для тебя надену. Мы понтуемся с тобой, у нас свадьба…

Я допел, вышел к ребятам. Валера говорит: «Все нормально. Молодец. Я больше вроде как не нужен. Я ухожу с проекта…» После того как Валера отстранился от проекта, Саша мне сказал: «Пиши сам, пиши о том, что с тобой происходит». И я стал писать. О том, чтобы взять мои таганрожские песни, вопрос не стоял – чего возвращаться к прошлому‐то? Я просто стал писать новое, как писалось.

Я не старался как‐то ассимилироваться в Москве. В общении с Сашей часто чувствовал себя как провинциал. Однажды мы решили встретиться не на студии, а где‐то в городе. В ресторане. Мы встретились в «Амбаре» на Земляном Валу. Он‐то туда ходил с открытия, а для меня все это было дико. Ну не дико, а так… типа «о, московский ресторан!». Саша говорит: «Вот меню, заказывай». Я заказал форель. У нас на юге она не водится. Мне принесли форель, и я ее ел. Для Войтинского это был просто ресторан, для меня – нечто! А он там встречался с людьми, говорил о делах… Вся эта «атмосфэра» была достаточно прикольной. У Саши тогда была маленькая модная Nokia: красивый телефон с маленькими кнопочками. Мне тоже такой хотелось.

Домой в Таганрог я тогда ездил, но очень редко. За какими‐то вещами, ну и просто маму проведать. В один из приездов в Таганрог я забрал трубу Лёхи, потом на студию Саше ее отвез. Я бы и чаще ездил, но денег на эти поездки не было. Собираюсь ехать, говорю Саше:

– Саша, я хочу домой съездить.

– Надо взять билет на самолет и полететь.

– Это дорого, лучше на поезде.

– На самолете же быстрее!

– Понятно, что быстрее, но денег‐то нет.

Мама спрашивала, чем я занимаюсь в Москве, я рассказывал. Переживала за меня: молодец, продолжай, ты там смотри посерьезнее, поаккуратней. Но как мама может знать, что такое музыка? Не важно, чем бы я занимался, – она в любом случае переживала бы за то, что я делаю, строительство это или музыка. Если бы я ей сказал, что стал прорабом на стройке, начальником отдела или что песню записал и, может, ее на радио возьмут, она бы одинаково за меня радовалась. Не то чтобы она не верила. Я и сам не верил. Нет же такой цели – стать звездой. Я занимался этим всем, потому что было интересно. Потому что это творчество. Были, конечно, мысли «хорошо бы…», но чтобы так заморачиваться, идти к этому, стремиться – такого не было.

Фабрика грёз

Япросто писал песни, и мы с Сашей их записывали, сидели вдвоем над аранжировками. Вел процесс он. Саша забивал барабаны. Примитивно совсем, без сбивок, без остановок. Просто как подложку. Я играл на басу. Потом Саша говорил: «Все! Отдай, у тебя плохо получается!» Сам брал в руки бас-гитару и начинал наигрывать. «Саша, у тебя тут плохо выходит, дай я сам это место сыграю, а ты вот то». Мы записывали, потом резали, множили… «Давай теперь гитару!» Я брал гитару, и мы записывали ее партию. «Теперь, Саш, давай стринги, клавиши, какой‐нибудь фон…» Он быстро чего‐то там наигрывал – так появлялась некая картинка. Потом я пропевал свой вокал. А дальше мы думали, делать ли где‐то какую‐нибудь вставку, проигрыш или не стоит, может, какое музыкальное украшательство или эксперимент.

Однажды мы сидели на студии и беседовали. Я рассказывал историю про Свету из Новороссийска. Саша незаметно включил диктофон, положил его в нишу под столом. Мы говорили часа два-три, я рассказал все как было: как познакомились, как все развивалось, как я приезжал, какие знакомые общие были, в какие места ходили, о чем вместе думали… А он взял и все это записал, порезал и склеил – получился небольшой монолог, который он вставил в песню «Дожди-пистолеты». Без моего ведома. Я как‐то приезжаю в студию, он говорит: «Я сделал вставку, вещичку кое‐какую» – и включает мне запись.

– Саш, ты чё сделал такое? Это же моя история.

– А что, тебе жалко? У тебя же все это было?

– Было.

– Жалко людям рассказать? Мне ведь рассказал.

– В принципе, нет.

– Ты чего‐то стесняешься?

– Нет.

– Ну вот и все.

С «Маленькой „с“» тоже была история. Мы долго ее сводили. Я сидел-сидел, слушал-слушал… А потом в каком‐то порыве схватил Сашин диктофон, забежал в туалет и начал на него надиктовывать. «Алло! Алло! Мне тебя не слышно…» Мне в этот момент представилась ситуация прямо по тексту. «Алло, не отвечали… мы быстро исчезали… алло…» Вообще, у меня часто бывает, когда одновременно возникает в голове столько ассоциаций и все они сплетаются. В тот момент мне почему‐то вспомнилась песня Высоцкого: «Девушка, здравствуйте!.. Семьдесят вторая! Жду, дыханье затая! Быть не может, повторите, я уверен – дома! А, вот уже ответили… Ну здравствуй, это я!» И мне почему‐то представилось – пурга, я стою в старой телефонной будке, кричу: «Алло! Алло! Мне плохо слышно!» Вроде я куда‐то улетаю, а на том конце провода девушка, и я кричу ей: «Не переживай, мы обязательно скоро встретимся!» И вот я стою в туалете, как дурак, и на диктофон записываю это. Со стороны могло показаться, что я в бреду, а я был весь в той героической атмосфере.

Записав это, как будто бы спокойный, я захожу в студию, а сам думаю: что я сейчас Саше скажу? Как объясню, что я в туалете делал, зачем орал, что это было? Как объяснить состояние, в котором все это может наговорить на диктофон абсолютно трезвый человек? «Саш, я вот тут такую штуку записал. Хорошо бы в проигрыш вставить, вот файлик, только не слушай кусками, давай целиком». Мы придумали проигрыш, гитару записали, подложили монолог и только тогда проиграли. Получилось здорово: появился позитив, такая легкость и романтика, искренняя и беззащитная.

Экспериментировали мы с Сашей жестко. Для нашего дела даже проституток приглашали… Так, секундочку! Не надо вот этих вот осуждающих глаз! Я все объясню. Мы записывали «Просто такую сильную любовь», в которой ближе к концу есть проигрыш: тут-ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту… Там должны были звучать слова: «Ты такой хороший». Наподобие как в «Для тебя»: «А ты всегда будешь меня любить?» И мы задумались: кто же это может произнести лучше всех? Решили, что это должны быть проститутки. Те, что на улице стоят. Мы поехали на Садовое: они стояли там в районе Сухаревской площади. Сняли ночную бабочку, заплатили деньги, повезли в студию. Она‐то думала, что ее наняли по назначению. Приехали. Она спрашивает:

– Что делать будем?

– Вы должны встать перед микрофоном и сказать вот эту фразу.

– Что мне нужно сделать?!

– Мы не будем с вами заниматься сексом, вы за эти деньги просто скажите фразу вот в этот микрофон.

Она микрофона боялась больше, чем члена. Долго не могла ничего из себя выдавить. Тогда я понял, что проститутки – это не актрисы. У нас в архиве остались файлы, где эту фразу говорят продажные женщины. Разные. После записи мы с ними прощались.

«Делай, что захочешь, и не будет стыдно». Так начинаются «Пингвины». С ними мы тоже повеселились, вставили голоса из мультика «Простоквашино». Матроскин кричит там: «Ура-а-а!» И еще вот это: «Тук-тук. Я почтальон Печкин, принес газету с заметкой про вашего мальчика». Мы сделали это, чтобы подчеркнуть состояние героя – он немножечко в бреду. От любви, от происходящего. Такое душевное расстройство. Оттого и «санитары-суки».

Как‐то я написал и принес Саше на студию «Быть добрее». Спел под гитару, как обычно. Саша ее записал и говорит:

– Прикольно, но какая‐то это бардовщина вроде?

– Что родилось, то родилось.

– Давай-ка на клавишах каких‐нибудь смешных попробуем.

Он умеет на клавишах играть, поэтому все время их везде вставляет. Хорошо, сделали клавиши, я спел. Послушали – опять не то, не прет. Мы же с диктофонами забавлялись, ерундой всякой занимались, какие‐то звучки прописывали. Самодеятельность на любителя… У Саши была такая смешная программа, которая ускоряет звук. Он предложил попробовать. Мы так ржали! Мы не могли даже дослушать куплет до конца, Войтинский нажимал на паузу и по полу ползал от смеха. Потом мы успокаивались, он снова включал – и мы опять на пол. Может, я пел и серьезно, но когда это ускорялось, слушать спокойно было нельзя. Саша задумался: «Что будем с этим делать? Вот мы ржем, а дальше‐то что? Может, так и оставим?» Так и оставили.

Но не все было так легко и задорно. Мы долго мучились с «Фабрикой грёз». Я пел ее бесконечное количество раз. Потом начал не петь, а орать. Потом нежно и вкрадчиво, как угодно. Я искал краски. Но в конце концов мы с Сашей поняли, что ее невозможно спеть целиком никогда, с одной эмоцией. Песня очень противоречива. Было проще ее склеить из разных кусочков – разных состояний, подобрать разные эмоции и собрать по частям это чудовище. Потому что «Фабрика грёз» – это песня-монстр. «Фабрика грёз» – это не один Голливуд, это шире. Гигантская бурлящая индустрия. Мы придумали историю, в которой я больной, сумасшедший человек, влюбляюсь в телеведущую, сбегаю из дурдома. В городе начинаются беспорядки, погромы. Я иду по улице, прохожу мимо магазина бытовой техники, а там телевизоры в разбитой витрине, все охвачено огнем. И я «спасаю» телевизор, в котором ее лицо. Вот это то, что происходит в нашем обществе.

Запись в студии – это тоже преодоление себя: тяжело стоять в маленькой комнатушке перед микрофоном в пустоте. Бывают моменты, когда ты совсем ничего не можешь. Тогда ты прибегаешь к каким‐то актерским способностям. А иногда тебя настолько прет, что невозможно остановиться. Башню срывает, когда что‐то не получается: «Гребаный крот! Достало меня это!!!» И тебя уже выворачивает наизнанку. В конце «Фабрики грёз» я реально блевал.

Иногда надо чем‐то себя стимулировать, какими‐то мыслями о просвете. И мы делали паузы, Саша писал на доске маркером цифры – количество наших будущих концертов: «Смотри-ка, если их будет столько, мы сможем заработать и расплатиться с долгами!» Такое мечтательство, фантазии, когда ты отсоединяешься от реальности. И на доске вдруг – раз! Вырисовывается красивая картина. И ты уже видишь себя на концерте: большая сцена, крутые барабаны, комбики, гитары, зал набит людьми, и ты играешь для них…

Ну ладно, что тут у нас? Давай вокал наложим?.. Возвращение в реальность. А реальность такова: хотим мы того или нет – это все равно бизнес, не совсем развлечение. Это вложение денег. Их же откуда‐то надо брать? Потом, если будут концерты, будут гонорары. Содержание группы, участники которой должны получать зарплату. Мы примерно представляли, насколько хорошо должно быть, чтобы это дело окупилось хотя бы минимально. Чтобы у нас с каждым годом не рос долг. И вот когда мы уставали работать, мы рисовали на доске цифры и мечтали.

Мы с Сашей с самого начала сотрудничества решили сразу все финансовые отношения между нами выяснить и как‐то закрепить на бумаге. Что мы сделали? Мы написали какие‐то права и обязанности друг перед другом. Что будет, если так‐то, а что будет, если так‐то. Как будет распределяться прибыль, потому что Саша был научен опытом. Он же взрослый человек и прекрасно понимал, что если сейчас этого не сделать, потом могут возникнуть вопросы. А мне это не было интересно, казалось такой хренью. Да потом что‐то поделим, сейчас‐то нечего! Но когда приходит «потом», ты говоришь, что больше сделал. И начинаются ссоры, дележ. Поэтому Саша мудро поступил и предложил с самого начала, когда еще ничего нет, все расписать.

Классика, обычный договор на пять лет. Прибыль с концертов, сколько музыкантам, звукорежиссеру… остальная сумма делится между Билыком Р. В. и Войтинским А. С. 50 на 50. Саша – предоставление студии, аранжировки, аппаратуры, выпуск видеоклипов, я – предоставление материала, текстов и музыки. Распределение прибыли после погашения долгов. Мы проговорили, написали, распечатали, посмотрели. Да ну его, может, не будем подписывать? Нет, не будем. Нам показалось, что если мы подпишем эти бумаги и заверим у нотариуса, то это будет как‐то нечестно. Что‐то нам в этой процедуре не нравилось. Как будто брачный контракт между супругами. И договор у нас остался устным.

А девушки у меня тогда не было. Ну как… Бывали такие не романы даже, а знакомства, как удовлетворение каких‐то личных запросов. Такое легкое. А что я? Я не против, я одинокий. Конечно же, находились девушки, которым тоже, может быть, не хватало этого. Которые все время глазками стреляют. Расставляют «капканы». Те самые. А я был нормальный мужчина, еще и музыкант перспективный, начинающий. Поэтому случались некие отношения, без претензий. Да – да, нет – нет… Иногда, конечно, там проскальзывало такое, потому что девушка же не может быть до конца прагматичной. Где‐то внутри все равно теплится какая‐то надежда: а вдруг? Поэтому «такси везет куда‐то». Было такое время – такси, маршрутки, звонки на домашний телефон, мобильного‐то нет. Ну что, может, встретимся? Замутим что‐нибудь? А ты смотришь в кошелек и думаешь: «Господи! Куда ж встречаться‐то, денег нет, тоже джентльмен!» И начинаешь намекать, что денег нет и идти куда‐то без них невозможно. А она совершенно спокойно: «Да я щас приеду, все сама привезу!»

Когда влюблен, тебе все равно, есть деньги или их нет. Ты мчишься, летишь! Когда ты влюблен, тебе не важны такие мелочи, как проезд, какие‐то бытовые детали и подробности. А в этих отношениях было все более прагматично: «Ну, кто купит водку?» И при этом все достаточно естественно. То есть это люди, которые не скрывают подобные мелочи, не стесняются о них говорить. Такие раскованные, более реальные девушки. Приземленные – так про них говорят. Даже не деньги их интересуют, а больше секс, чтобы без этого «я тебя люблю, я скучаю».

Такую сразу видно, она всем своим видом показывает: «Чувак! У меня претензий нет». И у меня тоже претензий не было. Такие отношения происходят между мужчиной и женщиной не по любви, а для удобства. Ставятся такие капканчики: она вроде бы не может сама подойти и сказать: «Пойдем с тобой переспим». Кто ж такое в лоб говорит? Даже тут свои прелюдии имеются. Она пробует, она в поиске, она активно ищет, и у нее много «капканов» – не ты один. Может, в глубине души она понимает, что это не жизнь, поэтому оправдывается перед подружкой: годы идут, а всего же хочется.

Войтинскому «Капканы» очень не нравятся: «Ну что это такое? Откуда такая неоправданная агрессия, жестокость, Рома?» Ты ставишь втихаря капканы на баранов. Такого не бывает! Никто не ставит капканы на баранов, их ставят на волков, на медведей… Но на меня их ставили, конечно. Я ходил по улицам, знакомился с девушками у метро. Я потом понял, что это не совсем хорошие девушки.

Однажды вечером я ехал на троллейбусе на свою Хабаровскую улицу. Я стоял в конце троллейбуса у заднего окна в левом углу, в таком месте, где, когда дверь открывается, за ней такой закуток образуется. Чуть поодаль стояла девушка. Белые крашеные волосы, кожаная куртка. Она тоже зашла на «Щёлковской». Был час пик, люди толкались, на остановках массово входили-выходили. Чем ближе было к Хабаровской, тем более пустым становился троллейбус. Мы ехали и все время переглядывались. Мне было приятно, что она на меня смотрит. И вот моя остановка, я начинаю выходить – смотрю, она тоже выходит. Думаю, дай-ка наберусь смелости и подойду. А я очень стеснительный, я никогда так не поступаю.

– Прикольно, мы тут с вами ехали весь маршрут вместе до одной и той же остановки. Это судьба! Я живу вон в том доме.

– А я вот в этом, – она махнула рукой в сторону дома через дорогу и дальше идет, как бы к себе домой, но в одну сторону со мной.

И вот переход через дорогу. Я предлагаю:

– А не хотите ли выпить чего‐нибудь, посидеть на улице? Если у вас есть время, конечно.

Она согласилась, я очень удивился. У меня до этого никогда так легко не получалось знакомиться. Честное слово! Чтобы раз – и человек тебе не отказал. Я очень обрадовался. Как раз в этом доме напротив был круглосуточный магазин. Я купил пива и джин‐тоник. Я, конечно, у нее спросил:

– Что вы хотите?

– Ну, пива.

– Где будем пить? Вот мой дом, хотите ко мне подняться? Если нет, можем во дворе посидеть…

– Конечно, хочу.

Мы пришли ко мне и… пропустили два последующих дня. После этого я никогда ее больше не видел. Она просто оделась, собралась и исчезла. Я безрезультатно пытался до нее дозвониться, я же не могу так. Зачем мне такое надо? Как‐то неудобно. Что это вообще такое было? Тем более человек напротив живет. Оказалось, что ей нормально. Есть такие женщины, которые как мужчины. Это не плохо, это просто бывает. Многим такое нравится, мечта мужчины! Чтобы без всяких претензий, без предъяв. Обычно же как бывает? Они начинают названивать: «Может, сходим куда‐нибудь?» А ты чувствуешь, что все это было зря, тебе приходится оправдываться, от тебя каких‐то отношений требуют…

Но это не про капканы, я не почувствовал, что она воспользовалась мной, поставив на меня «капкан». Ей просто нужен был кто‐то. Было одиночество. Она передохнула, а потом так же одиноко пошла дальше. Это было как вспышка. Я так и не узнал, как ее зовут. Не спросил, потому что знал, что не запомню никогда. Я знал это уже тогда, на протяжении тех двух дней, которые с ней провел. В том‐то и дело, что любая одинокая девушка хочет не просто секса, она ждет продолжения, взаимоотношений, семьи. Вдруг, может, что‐то получится с этим человеком. Так же все мыслят? А тут такое равнодушие к отношениям было! Как спокойно зашла в квартиру, так спокойно и вышла, с теми же самыми эмоциями.

Рома зверь и группа «Звери»

Когда мы с Сашей начали записывать песни, мы не задумывались о том, как это все будет называться, под каким именем мне выступать. Но когда речь зашла о том, чтобы снять клип, пришлось что‐то с этим решать.

Появилось предложение назвать просто по имени – Рома. Саша говорил, что так правильно. А я не соглашался: какой, на фиг, Рома? Ерунда какая‐то. Есть певицы Лизы, Светы, но у нас‐то группа должна быть. А ее надо называть как‐то. Что такое «Рома»? Каким‐то образом всплыло «Звери». Лично мне по большому счету не очень было важно название. Понятно, что это должно быть одно слово, чтобы емко. Два слова – уже не очень. Ладно, пусть будут «Звери»… А потом началось! Так, группа у нас «Звери», а солист у нас кто? Рома – кто? Саша говорит:

– Рома Зверь.

– Почему? Ужас какой‐то. Это странно.

– Ром, если группа «Звери», то ты кто тогда? Ты – Рома Зверь. Такой псевдоним.

– Очень странный псевдоним, Саша!

Логика у него была железная, но меня что‐то в этом ломало. Совсем уж такая простота. Замечательно! Группа «Деревья» и Рома Дерево. Группа «Слоны» и Рома Слон. Группа «Перфораторы» и Рома Перфоратор. Так до бесконечности можно было прикалываться. Какая‐то незатейливость получалась. Ладно, говорю, хрен с ним, буду Ромой Зверем. У меня были легкие сомнения, потому что название очень агрессивное. Но в итоге я решил, что ничего плохого в этом нет, потому что музыка коллектива будет сильнее, чем его название. Слово приобретает для тебя уже не тот смысл, к которому ты привык. Ты теперь связываешь его с творчеством группы, с ее изображением, стилем. Короче, мы пришли к выводу, что это не так страшно, если группа будет называться «Звери».

Тогда же появился Миша Врубель. Его отец, известный художник Дмитрий Врубель, – друг Войтинского, с которым они по молодости отжигали. Саша предложил Мише нам помогать, участвовать в нашем деле. Молодой худой смуглый лысый парень. Большой оригинал. Он все время читал какие‐то книги и, видимо, под их воздействием решал, что ему делать. «Я буду режиссером!» Потом проходило время, и он предлагал: «А давай сделаем проект с космонавтами?» Миша ходил по городу в пижаме с каким‐то милым рисунком – не то вишенки, не то облачка. А на ногах тапочки-собачки. Когда пришла зима, стало понятно, что тапочки у него будут намокать. И он поверх этих собачек надевал полиэтиленовые бахилы. Но бахилы у него рвались, и тапки промокали. И тогда он купил себе ботинки Swear в «Обуви XXI века» – они не как «гринды», а более здоровые, внешне напоминают кроссовки, но такие мощные, как ласты с подошвами, жуть. И он ходил в пижаме и в этих шузах.

Миша был распиздяй. Он мог потерять деньги. Оставить где‐то автомобиль и забыть где. Однажды у Войтинского сломалась машина, и он на время купил за пять тысяч долларов «Чероки». Такой старый красный ящик, квадратный-квадратный. Мы на нем некоторое время ездили. А потом, когда машину починили, «Чероки» остался не у дел, и Врубель на нем ездил. В один из дней машина у Миши сломалась, и он оставил ее где‐то на дороге, на Волгоградском проспекте, и ушел. Ну и «Чероки» потом пропал. По версии Врубеля, его кто‐то забрал. Мы все время шутили: ну, конечно, небось, машину продал, а деньги забрал, ага, конечно, сломалась она у него… Или стоит на даче под брезентом! После этого я написал песню «Красный „Чероки“» на блатной мотив: «Я на красном „Чероки“ отмотаю все сроки». Я в отношении тех, с кем работаю, серьезно настроен. Поэтому если я вижу, что человек с чем‐то не справляется, лепит косяк за косяком, думаю: а зачем он нужен? А Саша, наоборот, пытается воспитывать, давать шансы. Мы с ним как добрый и злой полицейские. Саша добрый, а я злой.

Саша очень хотел снимать. Он писал музыку для рекламы и потихонечку начал режиссировать рекламные ролики. Как‐то раз он говорит: «Хочешь посмотреть, как снимается реклама? Тогда приезжай на площадь Маяковского, я там буду снимать ролик для пива „Бочкарёв“». Я приехал, мне было очень интересно посмотреть на этот процесс. А Саша тогда хотел уже не рекламу снимать, а кино или хотя бы видеоклип: «Давай снимать клип на „Для тебя“! Давай придумаем сценарий». И мы стали придумывать сценарий. Войтинский по своей рекламной работе познакомился с Романом Непомнящим, который писал сценарии для роликов. Мы часто встречались вчетвером – я, Сергеич, Непомнящий и Врубель, – сидели и тупили, в основном в «Амбаре».

В итоге сюжет получился такой: молодой человек и девушка решили ограбить ювелирный, для чего нарядились в жениха и невесту. Вообще‐то, они любили друг друга, решили на самом деле пожениться, ограбить магазин, уехать и жить счастливо. Такие смелые люди. Но не получилось у них, потому что милиция приехала. Потому что не бывает счастливого конца, когда ты действительно сильно любишь. Большая любовь всегда заканчивается плохо. Она не может закончиться счастливо. Значит, неправда. В жизни так не бывает. Всегда приходит конец чему‐то прекрасному и лучшему.

Параллельно с созданием сценария мы стали думать, как я должен выглядеть в клипе, во что одет. Подумали: может, какого‐нибудь стилиста позвать? Мы же слышали, что на клипах работают стилисты. Нам посоветовали обратиться к девушке по имени Наташа Уколова. Мы встретились с ней, и она дала гениальный совет: «Для успеха вам надо загореть, подкачаться и исправить акцент». Она ушла, а мы сидим с Сашей и молчим, думаем. «Чё‐то я не верю в эту хрень. Не хочу я быть накачанным и загорелым. Саш, по-моему, хрень какая‐то?» – «Мне тоже так кажется». При этом она за свои услуги брала какие‐то деньги: типа могу заняться вами, молодой человек, и тогда вы станете знаменитым. В общем, мы поняли, что нам стилист никакой не нужен, разберемся сами. Мы догадывались, что не в этом дело. Просто из-за того, что мы не профессионалы, а любители, нам казалось, что там, в шоу-бизнесе, есть люди, которые точно знают, как надо действовать, чтобы достичь успеха. Это как в любую новую для себя сферу приходишь: а можно я тут постою, посмотрю, послушаю, что за волшебство у вас тут творится?

Когда сюжет клипа был придуман, мы уже рассматривали все детально, пытались рисовать раскадровку. Рисовать никто не умел, это делал Непомнящий, он схематично рисовал огурцы. Я не знаю, откуда это выражение, может, из кино? Мы стали искать локейшн – место, где будем снимать. Оказалось большой проблемой найти в центре Москвы нешумную улицу, чтобы не перекрывать движение. И в конечном счете нашли. Я нашел! Летом Саша купил себе велик, но сам на нем не ездил, как и не пользовался всеми этими безделушками, которые покупал ради интереса, а я их потом юзал. Я попросил велик: «Сергеич, дай велик покататься!» И я на том велике ездил по центру, искал подходящее место: чтобы была спокойная улица, можно было снимать с одной стороны, с другой чтобы был дом с широкими витринами, похожий на магазин. В идеале чтобы там шел ремонт – мы бы заплатили денег, заняли помещение на два дня, побили витрины, вставили новые, и все.