Текст книги "Комемадре"

Автор книги: Роке Ларраки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Я смотрю на старшую медсестру. Она окружена мужчинами. Ее защищает то, чего о ней не знают. Но мне известно больше, чем другим. Как минимум что ее терпения хватает ровно на две сигареты. И именно поэтому она не поднимает на меня взгляда. Решив изменить тему на более занимательную и поучительную, Хихена затрагивает вопрос определений: остается ли отрубленная голова условным Хуаном или Луисом Пересом или же это только голова Хуана или Луиса Переса? Его вопрос, прямо касающийся моей сферы ответственности (я веду письменные записи по эксперименту), заставляет меня вспомнить, что ноге матери Папини достался собственный памятник с именем покойной.

Все смотрят на меня. Менендес, впервые с начала собрания, тоже. Вероятно, хочет услышать ответ, достойный моих притязаний на ее взаимность. Но мне все равно, хочет ли она этого. Она этого заслуживает. Я внезапно оказываюсь вынужден продемонстрировать остроту ума. Никто не заставляет меня доказывать наличие яиц, но всем должно быть понятно: у меня есть свое мнение и я всегда держу его под рукой, на всякий случай.

– Хуан или Луис Перес представляют собой сложный концепт, – я стараюсь сделать так, чтобы моя аргументация шла по нарастающей, – включающий в себя руки, легкие, сердце… Значительная часть Хуана или Луиса Переса заключена в этих органах. Разве мозг начинает учащенно биться, когда человек влюбляется? Или, может быть, мозг расслабляет сфинктеры, когда человеку страшно? Я призываю вас к скромности, господа. Когда мы пьем вино, мы делаем это по нашему хотению, или же это наше горло велит нам осушить бокал залпом? И, может статься, что, когда мы идем домой к матери, именно наши ноги принимают решения, посылая мозгу маршрут. Поэтому, если вас интересует мое мнение, после срабатывания гильотины Хуан или Луис Перес прекращают свое существование и остается голова, функции которой сводятся к функциям головы.

– Черт побери! – произносит Гуриан.

– Не знаю, Кинтана, не знаю, – задумчиво тянет Ледесма. – Мне бы не хотелось беседовать с чьей-нибудь печенью. Я предпочитаю думать, что Хуан или Луис Перес целиком или почти целиком остаются в своей голове.

– Иначе и быть не может, – поддакивает Папини.

Мы заводим спор, задавать ли вопросы до или после обезглавливания. Хотим ли мы повлиять на ответ? Некоторые благоразумно предпочитают этого не делать. Ледесма прикрывает глаза. Он сторонник посмертного опроса. По его словам, так ответы будут более прозрачными. Мистер Алломби не понимает сказанного, и кто-то из нас берет на себя труд перевести ему все.

– Если наши вопросы заставят донора подозревать, что ему перережут горло, – продолжает Ледесма, – он почувствует себя обманутым, и его охватит паника, а там недалеко и до расслабления сфинктеров, о которых говорил доктор Кинтана. В таких условиях Благодати не почувствуешь. Кроме того, сеньоры, будьте благоразумны: нам ни к чему, чтобы люди раскаялись в своем решении в последнюю минуту. Это ваша добыча.

– Не нужно никаких вопросов, – предлагает Гуриан. – Пусть головы говорят все, что им вздумается.

Его предложение звучит заманчиво, и мы защищаем его от нападок со стороны Ледесмы и мистера Алломби. Хотя тело и болезнь тела принадлежат пациентам, именно мы всегда должны копаться в их внутренностях. И если все заканчивается плохо, то виноваты мы, а если хорошо – то на то воля Господня.

Поэтому присутствовать, не участвуя напрямую, – мечта любого врача.

К концу спора Ледесма уступает нам, но оставляет за собой право задавать вопросы, если сочтет это уместным. Директор, который напоминает о своем праве, выглядит столь жалко, что мы начинаем терять к нему уважение.

– Вопрос закрыт, – подытоживает Ледесма. – Теперь можно перейти к объявлению трех наших коллег, получивших прибавку к жалованью за наибольшее число доноров. Менендес, передайте мне список.

Никто не предупреждал, что результаты нашей работы будут оглашены публично да еще и столь неловким образом. О прибавке к жалованью речи тоже не велось. Пот льется у нас по спине до самых ягодиц. Если бы не трусы на его пути, он стек бы дальше до ступней, и через какое-то время мы все плавали бы в луже. Некоторые из нас вскоре лишатся своего кабинета. Другие переберутся в кабинет побольше, подальше от гноя и малярии.

На первом месте оказывается врач с родинкой на подбородке, мы встречаем его недоуменными аплодисментами людей, которые ничего не знают о награждаемом, даже его фамилии, заглушаемой бурными аплодисментами.

Хихена скромно занимает второе место, продемонстрировав свою эффективность, но не замарав себя при этом приторным ароматом победы.

– По третьему месту у нас ничья, – произносит Ледесма. – Я говорю слово «ничья» не потому, что речь идет о конкуренции – надеюсь, это понятно, – просто у нас двое коллег с одним и тем же числом доноров, а в бюджете есть средства только на три прибавки к зарплате.

Я предпочел бы оказаться на четвертом месте, лучшем для проигравших. Ледесма говорит, что третье место разделили мы с Папини. Он поздравляет нас с тем, что мы «плечом к плечу ринулись в эту битву». Так и говорит.

У нас есть еще два дня, чтобы найти новых доноров. Папини уже прикидывает пятнадцать отвратительных способов, чтобы захомутать больше раковых больных, чем я. Я смотрю на Менендес и посвящаю ей полтора десятка яиц моего будущего успеха. Ее любовь нужно завоевывать мужскими поступками. Столь недооцененным тестостероном.

Пациенты снова становятся безликим числом: в этом нет ничего необычного, но здесь на горизонте появляется еще и премия. У меня уже есть пять доноров. Шестая, женщина, разражается смехом. На седьмой заход я пытаюсь утешить донора и кладу руку ему на голову, в результате чего моя ладонь оказывается в напомаженных волосах. Девятый донор оказывается непростым: не успев подписать согласие, он падает в обморок. Я привожу его в чувство нашатырем, не выпуская бумаги из рук, радуясь, что меня никто не видит.

Ледесма бросает таблицу на свой письменный стол и спрашивает Папини, что это за донор, имени которого нет в списке пациентов. Я заговорщически смотрю на мистера Алломби. Мы с ним ни о чем не сговаривались, но такой взгляд, если использовать его время от времени, позволяет создать из ничего крепкие дружеские отношения.

– Это Маурисио Альбано Руис, сеньор, – отвечает Папини. – Помните, я рассказывал вам о братьях Маурисио?

– Нет.

– Это тот, который занимается кинематографом. На прошлой неделе он приехал в лечебницу навестить меня. И знаете что? Он сказал мне, что на самом деле на экране нет никакого движения. Это все обман. Фотографии. Понимаете? Как в гироскопе! А сколько фотографий в секунду нужно, чтобы движение казалось плавным и естественным? Ваши ставки? Что скажете? А вы, Алломби?

– Меня это не интересует, – произносит мистер Алломби.

– Ну сколько?

– Не знаю, – озадаченно отвечает мистер Алломби. – Порядка ста, наверное.

– Никто не знает сколько! В этом-то и проблема. Маурисио попытался найти точное число, чтобы запатентовать его в Аргентине. Он экспериментирует уже несколько лет. Похоже, что в США или во Франции уже нашли это число, но скрывают его. И самое поразительное и волнующее в этом, на мой взгляд, то, что в поисках тайного числа Маурисио растратил все свое время.

– О чем это вы, Папини?

– У него действительно заканчивается время. Он так разочарован, что хочет умереть. И попросил у меня поучаствовать в эксперименте.

– Я ценю вашу преданность делу. Но прямо вижу, как этот ваш Маурисио, надеясь прослыть эксцентричным чудаком и соблазнить очередную девушку на какой-нибудь вечеринке, рассказывает всем о нашем эксперименте, потребовавшем от нас огромного труда. Нет, Папини. Пока что сеньор Маурисио останется при своей голове, а вы – при своей.

Папини находит шутку Ледесмы крайне смешной и уступает мне победу. Прибавка к зарплате за двенадцать доноров против одиннадцати, за вычетом Маурисио.

– Впрочем, господин Альбано Руис уже знает об эксперименте, – вставляю я, – и может рассказать о нем в любом случае. Особенно в случае отказа.

– Вот, именно такого подхода я жду от своих сотрудников! – восклицает Ледесма.

– Благодарю вас.

– Утвердите его голову, прошу вас! – произносит Папини. – Я не претендую на прибавку к жалованью доктора Кинтаны.

Дух Папини закален поражением. Еще несколько провалов – и он может превратиться в заслуживающего уважения человека. Он еще не джентльмен, но уже настоящий герой. Мистер Алломби закрывает собрание и говорит, что голову Маурисио примут только в обмен на существенное денежное вознаграждение. Не стоит облегчать жизнь высшему обществу.

Менендес вручает мне жалованье в конверте. Основным изменением в наших отношениях стало то, что она перешла от раздражения к абсолютному безразличию. Следующей ступенью должна стать любовь.

Сколько слов мы говорим за год? Это никому не интересно, а мне – и подавно, но странно, что этих сведений нет в Британской энциклопедии. Возможно, все дело в том, что мы слушаем друг друга невнимательно. А ведь со временем единственное, что остается от человека, – это его слова, исковерканные и неполные, мерило интереса окружающих. Но с этими бедолагами все иначе. Мы выслушаем наших доноров внимательнейшим образом.

Ледесма в бабочке цветов аргентинского флага эмоционально произносит торжественную речь, делая паузы и краткие экскурсы в историю вопроса. На стульях – удивительная забота – лежат бумажки с нашими именами. Мы не знаем, производилась ли рассадка в случайном порядке или по важности каждого из нас. Менендес стоит в нескольких шагах от машины.

Первым донором будет Эльза, пятидесятидвухлетняя домохозяйка, рак поджелудочной железы, бездетная вдова. Я записываю ее в основоположники: когда эксперимент войдет в анналы истории, мы сможем вспомнить о нашей Эльзе-первопроходчице. Ледесма предлагает ей руку, чтобы усадить ее в машину.

– Как вы себя чувствуете?

Он активирует механизм, не закончив вопроса. Она не ощущает удара.

– Более-менее, – монотонно отвечает голова. – Потолок очень низкий.

Так проходят первые две секунды. Ледесма отвечает: «Вы полагаете?», на что уходит следующее мгновение, больше от головы комментариев не следует. Переход из одного состояния в другое столь стремителен, что в ее голове еще остается что-то эльзовое. Вечность не волнуют низкие потолки. Это хорошая фраза, чтобы подумать над ней какое-то время, сыграть в адвоката дьявола, главного защитника приверженности любому великому делу.

Входит следующий пациент, новое имя.

– Не волнуйтесь, – говорит ему Ледесма и активирует нож.

– Что вы сделали с моей шеей? – спрашивает голова.

– Ничего.

– Не думаю, – заканчивает разговор голова.

Гуриан напоминает всем о том, что мы договорились не задавать вопросов. Ледесма запускает третьего донора, усаживает его и молча дергает за рычаг.

Лицо головы искажается гримасой боли. Рот раскрывается и, используя воздух, нагнетаемый машиной, кричит девять секунд подряд. Один из коллег падает в обморок. На счете от одного до девяти его лицо стремительно белеет, и он бесшумно валится на пол, даже не опрокинув стула. У нас уходит какое-то время на то, чтобы привести его в чувство. Ледесма предлагает ему выйти подышать, но он мужественно отказывается и садится на место.

Входит следующий донор. Это девушка лет двадцати. Я задаюсь вопросом, кто занимается телами, скапливающимися в подвале. Папини любит полапать за грудь старушек, потерявших сознание. Что помешает ему сделать то же самое впоследствии с телом этой девочки, когда его никто не будет видеть? Впрочем, если бы он был способен на поступок, Менендес уже была бы его женщиной. Он не способен.

– Можно задать вам один вопрос? – спрашивает девушка.

– Разумеется, – отвечает Ледесма.

– Донорство происходит после смерти, ведь так?

– Конечно, – кивает Ледесма, – присаживайтесь вот сюда.

Девушка хочет добавить что-то еще, но мистер Алломби дергает за рычаг.

– Дайте воды, – произносит голова.

Если считать каждый такой ответ откровением, выходит, что Вселенная во всей своей полноте не очень-то отличается от здесь и сейчас. Быть может, мы слишком долго смотрим на мир материальный и наш взгляд не может перестроиться и воспринимать предметы, не имеющие формы, веса и своего срока: привычка тесным обручем сдавливает наши головы, даже когда мы переходим в мир иной.

Как бы то ни было, это разочарование космических масштабов. Впрочем, разум и научная честность подсказывают, что провал кроется в самом ожидании откровения. В любом случае у нас еще есть время – мы можем, не отменяя эксперимент, поставить другие задачи. Перед следующим донором расступятся воды, и кто-то уверует, а кто-то – нет.

Ледесма чувствует в нас пораженческие настроения. Сам он весь мокрый от пота. Но машину рано выкидывать на свалку. Выводы можно будет делать при наличии большего числа голов. Мистер Алломби предлагает остановиться и перекусить. Не удержавшись, я встаю первым, и все смотрят на меня. Кто-то думает, что меня подгоняет желание съесть сэндвич, и тоже пускает слюну, но сидя на своем месте. Другие полагают, что мне тяжело морально и я хочу убежать подальше от эксперимента. Я замедляюсь, чтобы не вызывать дополнительных подозрений. И в этой своей неспешности вижу, как мистер Алломби берет Менендес под руку, словно и не было ничего в Ледовом дворце и она согласна обо всем забыть и начать с нуля. Он ведет ее к выходу. Они беседуют о чем-то, чего нельзя расслышать. Я спешу вперед.

– Я подумаю, сеньор Алломби, – говорит Менендес.

– Спасибо.

Они улыбаются.

Понятно! Мне хочется прищелкнуть пальцами от досады. Пока я бьюсь, чтобы доказать ей, непонятно зачем, наличие у меня стальных яиц, ее жизнь продолжается. Враг не дремлет и пристреливается, чтобы повторно предложить ей руку и сердце, но уже не на публике, среди танцующих и катающихся, а в коридоре, который Менендес знает как свои пять пальцев, где она чувствует себя комфортно и почти невидима.

Я бы взял вот этот шнурок, видишь его? И привязал бы твой язык к нёбному язычку, нёбный язычок – к желудку, а желудок – к матке, чтобы, когда ты надумаешь сказать «да», вырвать из тебя все внутренности.

Мой рот забит сыром и ветчиной. Если я открою его, не будет видно даже зубов. Я ем, как грязный бродяга в ночлежке для иммигрантов, вынашивающий преступление против тех, кто приютил его на земле обетованной. Перемалываю пищу, как человек со стальными челюстями, примат, в которого я намерен превратиться.

Ледесма играет монетой: прокатывает ее между пальцами, подбрасывает вверх и ловит на лету, даже не глядя. Мои коллеги в восхищении. Какой же ловкий у нас директор, и нос не задирает! Стоит исчезнуть субординации, и начинаются вольности. Они пробиваются через трещину малых страстей (разговоры об азартных играх и семейных перипетиях и какие-то комментарии о фехтовании, которые отпускает Гуриан), всем кажется, что нужно быть с шефом на короткой ноге, чтобы завоевать расположение начальства. Дружеские подмигивания. Все это выглядит столь наивно, что хочется ударить их по лицу. Кинтана, этот практичный и отстраненный типчик, этот неопределившийся чинуша, заканчивается здесь и сейчас. Чего я ждал? Что все уладится само собой? Удачного случая? Магии любви? Я подхожу к Ледесме, не вытерев рта, и точным движением руки, ведомой моим (так называемым) духом, перехватываю монетку в воздухе. Мне нужно поговорить с ним прямо сейчас, наедине.

Он хочет посмотреть, как я это сделаю. Я получил добро, но доверия еще не завоевал. Мы отправляемся на поиски следующего донора. Он один из тех, кто находится в здравом уме и памяти, что видно по чистой одежде. Я не увожу его в сторону, подальше от остальных и не предлагаю ему присесть. Сообщаю, что донорство будет прижизненным, а его смерть лечебница возьмет на себя. Что его голова будет отделена от тела безболезненно или со значительно меньшими болевыми ощущениями, чем при раке, а за последующие девять секунд он переживет нечто столь насыщенное, что они покажутся ему вечностью. И эта растяжимость внутреннего времени позволит ему, в обмен на наш подарок, рассказать нам, что он чувствует, чтобы использовать его откровения (на меньшее мы не рассчитываем) для улучшения жизни на этом свете. Я использую выспренние слова, он слушает, сложив на груди руки. Наступает секундная пауза, и, пока Ледесма спрашивает себя, зачем он разрешил мне это сделать, донор вытягивает шею, став немного выше, и произносит: «Почему бы и нет?»

Сидя в машине, донор чувствует себя абсолютно спокойно, потому что перед ним стоит высшая цель. Ледесма расхваливает мои ум и бесстрашие. Ты слышишь это, Менендес?

– Как вы, должно быть, помните, – говорит Ледесма, изначально я предлагал не раскрывать донору сути эксперимента. И, поскольку мне никто не возражал, – он поднимает указательный палец, – мы начали эксперимент именно в этом ключе, получив на выходе неопределенные результаты. Однако доктор Кинтана, вовлеченность которого в эксперимент нельзя не отметить, поразмыслив, предложил новый подход, который нам предстоит опробовать в ближайшие минуты. Расскажите им, коллега.

Это «коллега» стоит нескольких зарплат, но я чувствую себя как ребенок, которого заставляют сыграть на пианино или прочитать стишок дальним родственникам. И настраиваюсь на мой самый звучный голос.

– Если донор не знает, что его ожидает, все его внимание сосредотачивается на непонятных вещах, которые происходят с его шеей, он не может думать о высоком.

– Сложность заключается в том, чтобы преподнести информацию аккуратно и в то же время с достоинством, – уточняет Ледесма.

– Тоже мне сложность… – фыркает Папини. – Мы делаем это каждый день. Взять хотя бы «Сыворотку Берда».

– Это не одно и то же, – не соглашается Ледесма. – Попробуйте попросить у человека его голову, посмотрим, что из этого выйдет. Какие слова нужно сказать, чтобы не причинить донору боль, которая затмит светлое состояние его разума? Для этого нужны действительно холодный ум и истинное научное призвание, иначе вы будете блеять, как размазня. Видели бы вы, как ловко доктор Кинтана справился с этой задачей. Вот вы, что вы об этом думаете, благородный дон?

– Доктор Кинтана поступил как настоящий гаучо^[4], сказав мне правду, – отвечает донор, – такое нельзя не оценить. И я ничего не боюсь.

– Поаплодируем сеньору донору, – выкрикивает Хихена.

Мы аплодируем. Я вижу смущенные лица. Они полагают, что у меня нет сердца? Я чувствительнее всех вас, но это не поможет мне завоевать Менендес, а вот взяв быка за рога, думаю, добьюсь своей цели: она аплодирует до конца и останавливается последней.

– Внимание! – говорит Ледесма и опускает рычаг.

– Есть те, кого нет, – произносит голова, полуприкрыв веки.

Это начало всего. Печать, которая ясно показывает, кто такой Кинтана. Подходящая фраза для фестиваля гипотез. И хотя некоторые пытаются доказать, что она ничего не значит (я бы поступил точно так же, если бы на кону не стояла моя новая предприимчивая ипостась), чудо происходит. Мистер Алломби едва сдерживается, чтобы не захлопать в ладоши подобно восторженной крестьянке. Ледесма бьет по машине и кричит: «Вот так-то!», вдыхая оптимизм в массы. Будь у нас шляпы, мы бросали бы их в воздух.

– Эту фразу можно истолковать двумя способами, – произносит Папини. – В первом случае, с его точки зрения, мы не существуем. Иными словами, мы, разыгрывающие перед ним представление, принадлежим времени, а он уже находится в вечности, поэтому мы для него невидимы. Во втором случае он видит то, чего не можем видеть мы, и это присутствовало здесь с нами в течение девяти секунд.

– Проверить существование «этого», если говорить вашими словами, не представляется возможным, – говорит Гуриан, – поэтому я предложил бы выбрать другое направление, прежде чем дискуссия зайдет в тупик.

– Давайте не будем городить огород, – предлагает Ледесма.

– Есть еще одна, третья, возможность, – продолжает Папини. – В его вневременном восприятии он видит то, чем мы были, чем мы являемся, чем будем и даже чем могли бы быть, все возможные варианты. Глядя на вас, – он показывает на мистера Алломби, – он видит хозяина лечебницы, священника или уличную девку на окраинах Лондона, и число возможных Алломби так велико, что вы, с точки зрения донора, перестаете существовать.

– Что вы такое говорите? – возмущается мистер Алломби.

– Доктор Папини выражается образно, – успокаивает его Ледесма.

– Я говорю, что на словах донора можно построить гипотезу, – отвечает Папини. – Кто-нибудь ведет записи?

Он хочет заставить меня записывать его словоблудие. Занять мои руки. Позлить меня.

– Суть гипотезы в том, что мы есть, потому что мы не являемся всем тем, чем могли бы быть. Иными словами, сеньор директор, бытие основывается на отсутствии вариативности; можно сказать, что мы существуем в плане ошибки и благодаря ей.

Это его точные слова.

– Поаккуратнее, сеньоры, – говорит Ледесма. – Давайте сначала соберем данные, а потом уже определим границы анализа.

– Сначала границы, – парирует Папини, – а потом уже данные.

– Не думаю, – отвечает Ледесма.

– Данные, – произносит мистер Алломби. – А доктор Кинтана будет говорить с донорами everyday, говоря им одному за другим правду.

Я один? Со всеми донорами? Хихена встает, чтобы пропустить меня, Менендес открывает мне дверь, а Гуриан показывает на меня пальцем.

– Посмотрим, как сработает ваша магия, Кинтана, – произносит он.

Я хочу запомнить нас такими: мы лежим на траве, наши брюки расстегнуты, рубашка прикрывает живот и срам. Наши руки и ноги не слушаются нас, перейдя на сторону алкоголя. Гуриан вытаскивает челюсть, чтобы почистить ее от остатков мяса, и внезапно бросается на четвереньках вперед, влекомый охотничьим азартом: его челюсть хватает жука и возвращается в рот. Еще вина, чтобы избавиться от привкуса насекомого. Горчит? Ледесма зачитывает в голос фразы, собранные за смену.

Донор номер восемь: «Добро пожаловать».

Донор номер девять: «Как во сне».

Донор номер десять: (нет данных).

Донор номер одиннадцать: (нет данных).

Донор номер двенадцать: «Пресвятая Дева Луханская».

Донор номер тринадцать: «Не любит меня».

Донор номер четырнадцать: «Дети могут жить долго».

Донор номер пятнадцать: «У нее нет ни носа, ни глаз, но есть рот».

Донор номер шестнадцать: (нет данных).

Донор номер семнадцать: «Дания».

Менендес пошла спать. Пусть отдыхает. По приказу директора она весь день провела в моем кабинете, слушая, как я сто раз говорю правду донорам. Она увидела, что я настоящий кабальеро, в высшей степени интеллектуальный человек с богатейшим словарным запасом и жалостливым сердцем: каждому донору я дарил игрушечную лягушку, чтобы перезвон ее колокольчика сопровождал его до самого конца.

Но из всех ощущений дня в память мне врезается лимонный аромат, которым сочится Папини, сидящий в нескольких метрах от меня: он вырывает бумаги у Ледесмы и продолжает читать.

Донор номер восемнадцать: «Прикоснитесь ко мне».

Донор номер девятнадцать: «Он – тот, кто видит и дышит».

Донор номер двадцать: «Победила Аргентина».

Донор номер двадцать один: (нет данных).

Донор номер двадцать два: «Дать жизнь монстру».

Донор номер двадцать три: «Спасибо».

Я громко говорю, что фразы слишком коротки для анализа. Затем встаю на колени и излагаю свое видение вопроса. Несколько машин поставлены в круг. Доноры видят друг друга. Гильотины активируются последовательно каждые девять секунд. Каждая голова продолжает фразу предыдущей головы, заканчивая предложения и абзацы. Строфы, по выражению Хихены. Текст, который оправдает все затраченные средства и силы нашей команды.

Врач с родинкой отвечает, что для реализации моей задумки нам потребуется гораздо больше доноров и что так мы быстро исчерпаем запасы раковых больных в стране. Я отвечаю, что рак не единственная болезнь, которую можно лечить несуществующей сывороткой.

Ледесма заявляет, что мысль о группе голов, произносящих осмысленную речь, делает его почти счастливым. Говорит, что работа в группе благотворна, поскольку не оставляет места эгоизму, и, если бы все аргентинцы договорились между собой, мы стали бы самой могущественной страной в мире. Не пустили бы к себе всякий сброд из Южной Европы. Крутили бы сигары из кожи наших индейцев. Создали бы новый тип христианства, основанный на ценностях Пампы и сельском быте. Вымели бы поганой метлой понаехавшую из Бразилии негритянскую заразу. Застолбили бы за собой Уругвай как задворки Аргентины. Утопили бы провинциальное Чили в Тихом океане.

Выпучив глаза, он замолкает. Затем благодарит нас за то, что мы смогли переступить через свои воспитание и ценности во имя науки. И предлагает поаплодировать мне, потому что с завтрашнего дня вся лечебница будет работать над тем, как превратить мою идею в реальность.

В минуту просветления, принесенного ветром, дующим в лицо мне и всем остальным, я думаю о Сильвии (хотя уже не так много), о том, что Менендес станет моей по праву и со всеобщего одобрения, о том, что доноры так или иначе все равно умрут, и о том, что нужно следить, чтобы взгляд мой оставался усталым и тяжелым, дабы никто не догадался, как легко мне это далось.

4

Обо мне заговорили. Мое имя то и дело всплывает в обыденных разговорах, проскальзывает в комментариях о необычном тембре моего голоса, двусмысленных инсинуациях медсестер и завистливых сравнениях коллег. Я преломляюсь в этих гранях в бесчисленном множестве Кинтан, чтобы ты, Менендес, могла сделать свой выбор.

За любовью и ее плодами чувствуется ловушка: отказаться от права делать, что тебе хочется, забыть про капризы, отдать ухо, плечо, грудь, всего себя со всеми потрохами, подписав любовный контракт, зная, что любить всегда немыслимо. Этот компромисс станет моей платой за возможность схватить тебя за горло и терзать твое тело бесконечными проникновениями.

Небольшое ботаническое отступление: островок Томпсона на Огненной Земле – единственное место в мире, где произрастает комемадре, необычное растение с игольчатыми листьями, чей растительный сок дает жизнь (механизм перехода из одного царства в другое изучен не до конца) микроскопическим личинкам-матрифагам. Эти личинки пожирают растение, полностью обезвоживая его. Иссохшие останки растения рассыпаются и удобряют собой почву, после чего процесс начинается сначала.

Если извлечь из растения личинки в лабораторных условиях, оно продолжит расти, пока не обрушится под собственной тяжестью и не погибнет, не в силах воспроизвестись.

Личинки же могут спокойно существовать в жидкой среде или впадать в спячку на неопределенно долгий период времени, превращаясь в черный порошок.

Некоторые фермеры Новой Земли начали высаживать комемадре, чтобы бороться с вредителями. Установлено, что крысы обожают это растение, но, съев его, умирают за несколько дней, обгладываемые личинками изнутри до костей.

На этом ботаническое отступление заканчивается. Я показываю Ледесме пробирку с личинками-матрифагами. Но не собираюсь рассказывать ему ни о том, как узнал об их существовании, ни о нелепой случайности, по которой они попали ко мне в руки. Не хочу сообщать что-либо о своей жизни за пределами лечебницы.

Я понижаю голос. И говорю ему, что кладовая в подвале по-прежнему полна. Нам необходимо придумать, как опустошить ее. Печь? Огонь дает много дыма и запаха, он выдаст нас. Прямо так и говорю. Гораздо гигиеничнее было бы ввести в тела личинки и заставить трупы исчезнуть без следа.

Впрочем, это значительно дороже. Знакомый, который поставляет мне их, несет немало расходов. Ледесма обнимает меня. Он шепчет, что мистер Алломби оплатит каждый цент. Я придерживаю его объятия: отпущу его, когда сам этого захочу.

Разъяренный Маурисио Альбано Руис врывается в кабинет Ледесмы и спрашивает, на каком основании дату его донорства перенесли на более поздний срок. Он разрывает наши объятия. И требует деньги, которые оплатил в срок, все до одной купюры.

Аргентинскую аристократию подводит короткое генеалогическое древо. Участие в войне против роялистов или дедушка, присутствовавший при подписании конституции страны, – ничто против многовековой истории европейских родовых замков. Поэтому многие аристократические семьи отрекаются, как это ни парадоксально, от отечественной истории и предпочитают связывать себя с далекими предками по ту сторону океана. У них неважная память: Эдинбург – это не Англия. Да, они унаследовали какой-нибудь комод ручной работы, сделанный в Нидерландах, с аллегорической резьбой по дереву, которой они не понимают, и гербами, в которых они разбираются и того меньше, но им не удалось перенять ни пристрастия к соколиной охоте, ни изысканности манер. Они довольствуются призовой коровой в Сельском обществе, зевают в Жокей-клубе и, подобно рядовому обывателю, приходят в ярость от чужой непунктуальности.

Ледесма объясняет, что планы изменились и что рядом с первой машиной в подвале будут установлены другие. Но Маурисио не хочет смотреть на них. Он оплатил смерть в одиночестве и не намерен строить фразы с кучкой полуграмотной черни, оскверняя священный для него миг.

Мы призываем его к спокойствию. Он угрожает нам полной оглаской эксперимента до мельчайших подробностей через друзей в известной столичной газете «Капиталь». Мы отвечаем, что нам нечего скрывать.

Он снова кричит. Шум доносится до ушей мистера Алломби, тот заходит в кабинет, здоровается с Маурисио за руку и предлагает ему покончить со всем немедленно. Его ведущий врач доктор Папини снимет мерки с его головы и приведет в действие машину. Я зафиксирую его слова.

Ледесма берет меня за пиджак. Он приказывает мне, чтобы я шел вместе с Папини, ни в коем случае не помогал ему и после обезглавливания предложил ему подать заявление об уходе.

Потянув за этот шнурок, я открою ему дверь к безработице, а за другой – перекрою дорогу к Менендес. Я должен дать понять Папини, что по его вине в кабинете Ледесмы произошел настоящий скандал, что он поставил эксперимент под удар, доверившись экстравагантному самоубийце. Я знаю, как сообщить ему неприятную новость: дистанция в метр, улыбка «все не так плохо, как кажется», скупые движения.

Этот напыщенный болван ждет меня снаружи. Идея выстроить машины кругом принадлежит мне, но устройство единого рычага для всех гильотин придумано Гурианом. Я вижу рычаг в полумраке в центре зала. Папини достает свое антропометрическое насекомое, раздвигает его лапы. Он еще не ведает, что это его последняя ночь в лечебнице.

– Правильная обезьяна ленива, Кинтана. Вы знаете, сколько атавистических людей я обнаружил среди доноров? Мне пришлось засесть за книги, дабы убедиться, что я не ошибаюсь. Большая их часть была несовершенным промежуточным звеном, как бы помесью между ними и нами. Нельзя изучать собаку, применяя к ней физические параметры волка.