Текст книги "Комемадре"

Автор книги: Роке Ларраки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Мистер Алломби усаживает Сильвию в машину. Она сидит в окружении мужчин и с любопытством смотрит на нас.

– Итак, дорогуша, – обращается к ней Ледесма, – через несколько минут я дерну вот этот рычаг, видите? Вы почувствуете немного странное ощущение на уровне шеи. Вам нужно будет сохранять спокойствие, как когда доктор Кинтана делает вам укол.

– Доктор Кинтана никогда не делал мне уколы.

– Нет? – Ледесма смотрит на меня. – Как же так?

– Сильвию лечат ледяной ванной, – поясняю я.

– Ну что-то же вы должны были ей колоть?

Папини улыбается, от него разит лимоном, он вновь переживает свой звездный час. Почему он до сих пор не вставил себе зуб?

– Нет, у меня ни разу не было необходимости делать ей уколы.

– Вопрос необходимости, Кинтана, мы обсудим позднее, – произносит Ледесма, – но то, что вы никогда не делали ей уколы, выглядит подозрительно.

– Вы меня в чем-то обвиняете?

– Вы чувствуете себя обвиняемым, Кинтана?

– Вы – директор, и я никогда подвергну сомнению разумность вашего подхода к выбору персонала.

– У нас завидный штат.

– Именно.

– Разумеется.

Ледесма кладет свою руку на голову Сильвии. Он просит ее, говоря медленно и простыми словами, чтобы она, когда почувствует необычные ощущения в районе шеи, не переставала бы описывать свои чувства, то, что видит и слышит.

Если эксперимент будет удачным и голова Сильвии действительно заговорит, она точно скажет что-нибудь про мошек. Даже не терпится увидеть, какое замешательство вызовут ее слова, как все бросятся толковать их.

Сильвия кивает головой и отвечает, что согласна помочь, половинки крышки сходятся у нее на шее, и воцаряется тишина. Ледесма дергает за рычаг. То, что следует далее, контрастирует с нашими ожиданиями и страхами: голова отделяется от тела на удивление чисто. Нож летит так быстро, что Сильвия не чувствует боли. На ее лице отражается легкое беспокойство, глаза моргают, нос сморщен в ироничной гримасе, хотя, скорее всего, это происходит из-за резкой остановки дыхания. Так проходят первые секунды. Затем мы наблюдаем расширение зрачков и тремор подбородка.

Сильвия раскрывает рот и издает обезличенный звук, как автомат или музыкальная шкатулка. Это результат постоянного тока воздуха через голосовые связки.

– Да… – произносит голова. Зрачки сжимаются, и в следующее мгновение ее лицо становится безжизненным.

– Она сказала «да», – шепчет Папини.

– Мы забыли позвать священника, – произносит Хихена, вытирая лоб платком.

– Что «да»? – раздражается Ледесма. – Кто-то из вас задавал ей какой-нибудь вопрос?

– Может, это было не утвердительное «да», – Гуриан делает жест рукой, – а, скажем, междометие. – Он смотрит на мистера Алломби. – Как во фразе «Да ну его!».

– Не забывайте, что она была сумасшедшей, – добавляет Папини.

– В любом случае это – успех, – заявляет Ледесма. – Главное, она смогла что-то произнести.

– Именно это я и говорил перед экспериментом, – подытоживает Хихена.

Ночные гулянья за счет лечебницы. Ледесма запланировал катание на коньках в Ледовом дворце, единственном катке Латинской Америки, изысканный коктейль и закуски. Я вижу в списке гостей имя Менендес, единственной незамужней женщины, приглашенной провести с нами вечер, и даже догадываюсь кем.

Настало время отвоевать утраченные позиции. Отказ выпить чашечку кофе – несерьезное препятствие для влюбленного мужчины. Соперничество с мистером Алломби и Папини может оказаться полезным: когда у тебя есть враг, проще выработать стратегию.

Мой враг берет меня под локоть и приглашает прогуляться по дворцу. Окна зашторены, вокруг много людей. Официант предлагает нам выпить (откуда-то доносится живая музыка) и говорит, что, очень может быть, через пару лет главным танцем заведения станет танго. Мистер Алломби кривит лицо и заявляет, что, когда это произойдет, он будет ходить в другие заведения.

Я наблюдаю за Папини, который на коньках, рассекая прозрачный морозный воздух, стремительно и бесстрашно нарезает круги по льду. Такого Папини почти можно и полюбить.

Спрашиваю себя, наденет ли Менендес сегодня вечернее платье, которое я видел у нее в шкафу. Менендес, Менендес. Ее имя гулко рикошетит по моему телу и выстреливает подобно мячу, попав точно в рот мистера Алломби, который произносит его с благоговением. Он предлагает мне пройтись с ним по цокольному этажу и поговорить о ней.

Просторный этаж повторяет круглую форму здания. Но здесь нет ни кружащихся в танце робких девушек, ни оперных певцов, здесь обитает ручной труд, гордый рабочий класс, – все это очень практично с точки зрения организации пространства и весьма однозначно как отражение мира.

Мужчины, напоминающие своей суровостью мажордомов, бросают уголь в топку четырех судовых котлов. Тепло рождает грохот: вращаются металлические колеса, шестерни, шкивы (мистер Алломби говорит, что в машине легко угадываются человеческие черты, но для меня это только машина), грохот поднимается к потолку и отзывается внизу величественным эхо. Но тепло, поистине чудо, рождает и лед, который покрывает каток наверху. Парадокс огня и льда – отличная тема для беседы, но мы выпили еще и готовы для откровенного разговора. Мистер Алломби рассказывает о какой-то девушке из Саутгемптона, которую он соблазнил при помощи анекдота о кальмарах и теннисистах. Он твердо настроен завоевать Менендес и просит моего совета. Я рекомендую ему признаться в любви на виду у всех на катке.

Появляется Хихена. Он приносит свои извинения за опоздание и говорит, что его жена – старая кляча. Встав рядом с мистером Алломби, он с восхищением смотрит на «настоящую технологическую симфонию». Это его точные слова.

Мы возвращаемся в центральный зал, покачиваясь, с сигарами в зубах. Отыскиваем остальных коллег за одним из столиков. Один из стульев пуст, и я спрашиваю про Менендес. Она в уборной. Я думаю о биде.

Папини в порыве воодушевления человека, завидевшего приближение друзей, врезается в стол, опрокидывая бокал. Мистер Алломби приглашает всех последовать примеру и прокатиться на коньках. Ледесма встает первым, за ним следуют остальные.

Мы выходим на каток. Я хочу запомнить нас такими: строгие черные костюмы, докторские усы, воплощенная мужественность, безмолвно нарезающая круги. Мы молчаливо сосредоточены и исполнены продуманного удовольствия. Мы движемся грациозно.

Менендес возвращается за стол и равнодушно наблюдает за нами со своего места. Мистер Алломби заламывает какой-то недостойный джентльмена пируэт, ускоряется, подъезжает к ней и приглашает прокатиться. Пока она надевает коньки, я пытаюсь придумать, как мне обойти соперников. Затем, подчинившись физическому импульсу, делаю стремительный вираж, изо всех сил удерживаясь на ногах, чтобы все не испортить, объезжаю мистера Алломби и протягиваю свою руку трепетной старшей медсестре, едва только встающей на лед. Одним рывком (Кинтана – самец, Кинтана не знает сомнений) отвожу ее от бортика, вливаюсь с ней в общий поток, и она полностью в моей власти.

Мистер Алломби смотрит на нас, вцепившись в бортик; Папини и Гуриан подхватывают его за руки и подвозят к нам. Он улыбается мне, улыбается Менендес и тормозит об нас, останавливаясь. Затем преклоняет колени на льду.

Остальные кружатся около нас. Они кажутся мне почти недвижимыми, потому что я тоже кружусь. Менендес открывает рот, собираясь что-то сказать (так ты не только отвечаешь на вопросы?), но мистер Алломби разражается длинной тирадой, из которой уже можно понять, к чему он ведет, стараясь звучать как можно солиднее, словно школьник перед своей первой шлюхой. Ему удается использовать такие слова, как «ангел» и «счастливый брак», и не выглядеть при этом жалко. Он говорит, что его любовь чиста и что он не ждет немедленного ответа, ему достаточно будет «я подумаю».

Вокруг звучат аплодисменты, разбегающиеся от катка вверх по лестницам. Стоящая в эпицентре происходящего Менендес конденсируется, становится материальной, обретает законченную форму. Если сейчас разбить об ее лоб бокал, пойдет кровь.

Она не произносит ни слова. Даже не смотрит на него. Аплодисменты стихают. Мистер Алломби осознает, что стоит на коленях на льду, пачкая свои брюки, и у него красное лицо, а задержка с ответом может быть forever, и об этом станут шептаться у него за спиной, пока он не покончит с собой или не сделает чего похуже. Он поднимается, схватив меня за талию, и утягивает из круга. Я бесконечно, почти что до колик, счастлив. Мы не снимаем коньки и царапаем ими паркет до самого мужского туалета. Его руки блестят от пота, который оставляет следы на моем пиджаке. С каждой минутой он становится тяжелее.

Заходим в уборную. В одной из кабинок слышен безутешный плач. Придерживая мистера Алломби (его тошнит), я рассматриваю в зеркале ботинки страдальца. Мне неинтересно, кто это, но хотелось бы знать, почему он позволяет себе вести себя таким образом. Мистер Алломби тоже плачет в перерывах между рвотными позывами.

Я громко спрашиваю, не нужна ли незнакомцу помощь. Дверь кабинки распахивается, и оттуда высовывается искаженное горем красное лицо Сисмана.

Единственный, кто еще не плачет, – это я. Мне приходит на ум страшная мысль: на такие страдания я не способен.

3

После вечеринки в Ледовом дворце ее никто не видел. Говорят, она заперлась в своей комнате. Медсестрам неуютно в ее отсутствие. Менендес любезно составила график работы, чтобы они не сидели без дела ближайшие два дня. Но они не доверяют написанному.

Я дочитываю письмо Сисмана. В нем он объясняет, почему так безутешно рыдал в Ледовом дворце, почему хочет умереть и почему выбрал одну из палат лечебницы «Темперли», чтобы «отпустить себя» к Сильвии. Так и написал.

Мне не сразу становится понятно, что жизнь коллеги теперь в моих руках. Что я еще могу его спасти.

Пока я перечитываю отдельные строки, одна из медсестер второго корпуса видит, как Сисман резко захлопывает и запирает дверь в палату. Ей в глаза бросаются его синие губы и общая бледность. Она стучится в дверь и спрашивает, все ли в порядке. Сисман разражается криком, который будит всю лечебницу. Этот крик отрывает меня от чтения письма, и я кладу его в карман.

Все время спасательной операции я сгораю от нетерпения поведать о нем остальным. Но рассказ о том, как Сисман влюбился в Сильвию, поддерживал с ней любовную связь, пообещал ей выписку и участвовал с нами в ее обезглавливании, слишком сочен для краткого изложения, и я решаю оставить его для чаепития.

Сисман хочет, чтобы его оставили одного. Мы упрашиваем его отказаться от своих намерений. Кто окажется сильнее? Дверь не поддается. Мы отскакиваем от нее, как кожаные мячики. В лидерах – Хихена, удивляющий нас своей силой. Ледесма таранит дверь грудью. Гуриан продолжает возиться с замком. Потирая плечо и уступая место следующему, Папини громко спрашивает в расчете на желающих отгадать ответ, с чего это Сисман решил оставить письмо о самоубийстве в моем кабинете. «Кинтана внушает доверие», – отвечает из палаты Сисман.

Наконец мы врываемся в палату, и Сисман пытается улизнуть через форточку. На койке лежат синие таблетки и опрокинутый стакан. Ледесма одним рывком стаскивает Сисмана вниз. Он падает в наши руки и внезапно успокаивается, что заставляет нас напрячься.

Мы укладываем его на носилки и несемся по коридорам. Раковые больные сочувственно разбегаются в стороны, рискуя потерять катетер. Наша суета бьет по имиджу учреждения. Одна из медсестер решает взять происходящее под контроль и показывает в сторону операционной, убежденная, что речь идет о необходимости срочного хирургического вмешательства. На какое-то время это сойдет.

Ледесма просит у меня письмо. Он зачитывает его Сисману как историю болезни. Когда доходит до части, посвященной Сильвии, воцаряется тишина. Ледесма предлагает нам выйти, чтобы дать пациенту больше воздуха. Сисман открывает свой синюшный рот и после секундной паузы просит меня остаться. Я закрываю дверь операционной за любопытствующими коллегами и прошу подготовить все для промывания желудка.

– Какой неприятный сюрприз, Сисман, – говорит Ледесма.

– Я не использовал ее положение. Я не сволочь, – отвечает Сисман.

– Хотите немного воды?

– Почему вы думаете, что я хочу пить?

– Вы открываете рот, как рыба.

– Оставьте меня в покое.

– Дайте ему стакан воды, Кинтана, – Ледесма вздыхает. – Я такой же мужчина, как вы, Сисман. Все мы мужчины. Мы понимаем друг друга. Случай с Сильвией должен остаться между нами.

– Не думаю, что все здесь – мужчины, – отвечает Сисман.

– Да, – Ледесма прикрывает глаза. – Очень может статься, что среди нас затесался какой-нибудь педик.

– Кто, например? – спрашиваю я.

– Точно не знаю, но он может обнаружиться в любой момент, особенно в столь непростое для лечебницы время.

– Убирайтесь к чертовой матери! – еще тише говорит Сисман.

– Пошлепайте его слегка по щекам, Кинтана.

Такие распоряжения уже не кажутся мне странными. Шнурок свивается у меня в руке и раскручивается на лице Сисмана.

– Вы понимаете, что после промывания желудка мы будем вынуждены уволить вас? – спрашивает Ледесма.

– Я только что выпил восемь таблеток парвенола. Думаю, вы догадываетесь, насколько меня волнует ваша чертова лечебница.

– Восемь таблеток – это сущий пустяк, Сисман. Уже завтра вы будете уплетать отбивную. Ведите себя прилично, и я выбью вам хорошую компенсацию.

– Мне это не нужно.

– Вам вовсе не обязательно сводить счеты с жизнью здесь.

– Я хочу уйти к ней, понимаете?

– Вы хотите умереть смертью эгоиста.

– Любой смертью.

– Тогда давайте договоримся.

– Я отдам вам свою голову, – произносит Сисман.

– Когда придете в себя, – отвечает Ледесма.

По прошествии нескольких дней вновь загорается домик садовника. Ночная смена смотрит на огонь и пророчит, что где два пожара, там и три. Ледесма, больше заинтересованный в практической, чем в детективной стороне дела, говорит, что надо найти поджигателя прежде, чем он испортит что-нибудь дорогостоящее и требующее замены. Языки огня облизывают стоящее рядом дерево. Меж зевак струится густой запах гари.

Сисман – человек воспитанный, он не бросается на меня с объятиями и не хлопает по спине. Идет спокойно, на несколько шагов впереди, гордо держа голову. Он зажигает сигарету, и ее дым стелется за ним по коридору. Я мог бы следовать за ним с закрытыми глазами по одному этому запаху.

Он бесшумно закрывает дверь в свой кабинет. На полу стоят несколько кожаных чемоданов и деревянный сундук. По словам Сисмана, это все, что у него есть. Немного. Возможно, он промотал все свои деньги. Мне это неизвестно. Ведь я ничего не знаю о нем. По всей видимости, он человек одинокий, а меня считает своим самым близким другом.

Я спрашиваю его (мне хочется быть участливым), для того ли он принес свои вещи, чтобы пожертвовать их на благотворительность. Он безучастно отвечает, что принес их, чтобы сжечь в печи лечебницы и не оставлять после себя никаких следов. И показывает на свой сундук:

– Я хочу, чтобы вы сохранили вот это, Кинтана.

Меня беспокоит мысль о том, что Сисман все-таки оставит некий неустранимый след в моей жизни. А потому чувствую себя тем, кому вверяют беречь реликвию, палец или тело какого-нибудь святого.

– Это коллекция лягушек, – произносит Сисман. – Пятьсот лягушек.

Он выкладывает их на письменный стол. Лягушки сделаны из металла, размером они не больше грецкого ореха. Все покрашены в блестящий зеленый цвет, вместо глаз у них две прорези. Если надавить пальцем на заднюю часть лягушки, она подскакивает и внутри нее звенит колокольчик. Его тонкий перезвон продолжается, когда лягушка падает на пол, и помогает найти ее. Сисман говорит, что это игрушки для слепых детей. Он приводит их в действие одну за другой, проводя по ним рукой. На что это похоже? Будто он едет на поезде, высунув руку из окна.

Мистер Алломби опирается обеими руками о машину. Он весь взмок. Что-то бормочет. Кто отважится поправить его испанский? Мы все устали не меньше, чем он. Это видно по мешкам под глазами тех, кто отсыпался на больничных койках в ожидании назначенного часа. Никто не помогает ему подняться. Мистер Алломби делает глубокий вдох, убирает со лба волосы и просит Сисмана сесть наконец в машину.

– Прежде я хочу сказать несколько слов, – заявляет Сисман.

– Давайте быстрее, – отвечает Ледесма.

Сисман смотрит на машину. Некоторые ждут, что в последний момент он передумает, другие – что скажет нечто простое и банальное, чтобы не казаться трусом.

– Самоубийство – вещь обыденная, – произносит Сисман.

– Кто бы спорил, – соглашается Ледесма.

– Но это не обычное самоубийство. Это сопричастное самоубийство. Вы и представить себе не можете, до чего же это здорово!

Кто-то аплодирует. Я не знаю, кто это, он стоит у меня за спиной. Его поддерживает еще один. Мы все аплодируем. Сисман благодарит нас и садится в машину. Ледесма помогает ему закрыть крышку на шее.

– Спасибо, доктор, – произносит тот растроганно.

Ледесма немного медлит, прежде чем спустить рычаг. Лезвие проходит через Сисмана, но не так чисто, как в случае Сильвии. Голова смещается на крышке на несколько сантиметров, и воздуховод отделяется, лишая ее возможности говорить. Ледесма тратит первые две секунды, чтобы вернуть ее на место. Глаза Сисмана широко распахиваются, крылья носа втягиваются, пока через них вновь не начинает течь воздух. Он даже не пытается открыть рта. Кажется, что с ним все случилось быстрее, что он умер сразу, поскольку так ничего и не произносит.

Ледесма бьет по машине кулаком.

– Идите отдыхать, – говорит он нам.

Я вижу, как Папини отрабатывает свою риторику на пациенте. Остановившись рядом с ними, прошу прощения за то, что помешал. Делаю вид, что читаю какие-то бумаги. Сколько вежливости потребуется, чтобы просить человека отдать свое тело? Мне интересно, как он справится с этим. У Папини это первый раз (его нервозность не имеет конкретного запаха), и мое присутствие лишает его красноречия.

– Я не понимаю вас, – говорит пациент.

– Сыворотка не дает результата, – повторяет Папини.

– Я могу подождать, пока она сработает.

– Нет. Она не работает. И не будет работать.

– Вы уверены в этом?

Вид у Папини отнюдь не ученый. Веснушки. Никакой диплом не сотрет их с его лица. Я воспринимаю его как коллегу, но чувствую те же сомнения, что и пациент. Вы уверены, Папини?

– Если хотите, можем провести консилиум.

– Что такое консилиум?

– Вот здесь с нами доктор Кинтана, – он показывает на меня своим вялым пальцем. – Спросите у него, если хотите.

– Я не могу ничего сказать без результатов анализов, – отвечаю я, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Анализы на столе, Кинтана. – И мне в ноздри бьет острый запах лимона.

У меня вид ученый, и мои слова не подвергают сомнению. Я просматриваю бумаги с цифрами, имитирующими работу сыворотки.

– Сыворотка не работает, – говорю я Папини, не глядя на пациента.

– На кого-то она действует, на кого-то – нет, – произносит Папини.

– А почему на меня – нет? – спрашивает пациент.

– Все дело в химии человеческого тела, – говорю я решительно. – Возможно, у вас слишком высокий калий. Вы ведь итальянского происхождения, да? Из Южной Италии?

– Да, – отвечает пациент.

– Средиземноморский климат, много солнца, – мягко продолжаю я. – Мать-природа мудра и одарила жителей юга Италии большим запасом калия, чтобы они могли переносить такой климат. Но, к сожалению, мне и вправду очень жаль, калий отрицательно воздействует на структуру «Сыворотки Берда». Вот в чем причина, понимаете?

Пациент не понимает, но ему достаточно, чтобы это понимал я. Он задается вопросом, как же его угораздило родиться в Италии и как ему избежать преисподней после стольких дурных мыслей о Боге.

– У нас есть к вам предложение, – вступает Папини.

– У меня через пять минут консультация. – Знаю, что это не очень красиво, но что поделаешь… Оставляю их наедине.

– Спасибо, дохтур, – говорит мне пациент.

Его корявое «дохтур» подгоняет меня в спину. Такие вещи на какое-то время выбивают меня из колеи.

«Что вы будете делать с моим телом?» Это самый частый вопрос. Не то чтобы у людей не хватало благородства и готовности к служению, просто в них слишком много недоверия. Ответ на этот вопрос требует вдохновения. Эксперименты с теплом и холодом, извлечение легких и роговицы, сохранение кожи – все что угодно, но только не лишение головы.

Гуриан добивается выдающихся результатов, пользуясь абсолютным невежеством собеседников: он обещает пациентам посмертное исследование кровообращения. Если кто-то обвиняет его в том, что он несет чушь, Гуриан улыбается и описывает устройство, представляющее собой по сути вакуумный насос, который, по его словам, восстанавливает кровообращение после смерти.

Большинство позволяет себя убедить, потому что чувствует, что перед аргентинской наукой стоит вызов мирового масштаба; в приливе патриотизма люди жертвуют свое тело. Готовность к красивому жесту обеспечивает согласие.

Мы заносим доноров в табличку, которую Менендес подносит нам после каждой встречи. Эта табличка выводит нас на тропу войны: против имени каждого донора и ожидаемой даты операции есть место, где нужно указать имя доктора, добывшего тело. В этой клетке решается, сколько лет ты проработаешь в лечебнице и какими будут твой профессиональный рост и, возможно, дружба с мистером Алломби, который определяет наши профессиональные и человеческие качества по числу доноров. Это число не должно быть маленьким.

Хихена вырывается вперед на два донора. Люди выходят из его кабинета, улыбаясь. Раковые больные Папини, покидая кабинет, не перестают спрашивать себя, правильно ли они поступили. Мои пациенты уходят убежденными, в молчании, даже без особой грусти, доверяя нашему учреждению и прикидывая, как правильно составить завещание. Те, кто отказывается от предложения, встают со стула с достоинством богомола, жмут руку, сожалея о том, что сыворотка не сработала, и аккуратно закрывают за собой дверь.

Ледесма упускает из виду самое очевидное слабое место своего плана: массовый провал лечения рака приведет к нехватке новых пациентов, у нас будет меньше голов для машины. Как же обеспечить доноров, не подорвав доверия к наживке?

Будучи в хорошем настроении, Ледесма предлагает в качестве объяснения пристойные несчастные случаи (вместо банального «споткнулся, упал, свернул шею», «попал под трамвай»), сделать вид, что раковые больные умирают от сторонних причин, не ставящих под вопрос эффективность сыворотки, хотя лучше бы, по его словам, было открыть настоящее лекарство от рака, попросив у голов, чтобы они вырвали его формулу из-под носа у самого Господа Бога. Мистер Алломби полагает, что, когда мы начнем рубить головы, Бог может обратить к нам свое слово, используя головы вместо мегафона.

Гурман за его спиной говорит, что мистер Алломби не только жаждет мистического опыта, но и хочет застолбить себе за деньги участок на том свете.

Ледесма спрашивает, крещеные ли мы, закатывает глаза и заявляет, что если в этом деле замешан Бог, то он, Ледесма, сматывает дудочки, так и говорит.

На этот раз Менендес выбрасывает недокуренную сигарету, поднимает голову и пристально смотрит на меня. Мой первый порыв – отойти от окна, чтобы она не видела меня, но тело само поворачивается назад, словно бы оскорбленное моей трусостью. Я смотрю на нее в ответ, точно спрашивая «что?», и она опускает голову, будто ничего не произошло.

Нужно правильно понять и истолковать ее взгляд. Перехватить ее прежде, чем она вернется к работе. Не торопиться, но действовать стремительно. Привести ее к себе и последовательно раскрыть все мои намерения.

Я спускаюсь по лестнице. На мне хорошие туфли.

Почему? А почему бы не задействовать самые простые методы? Что, в общем-то, нужно, чтобы влюбить в себя женщину? Те, кто полагает, что это вопрос минут или дней, забывают, из чего сотканы женщины, их внутреннее устройство, то, что Папини считает опасностью.

Менендес маячит за стеной медсестер. Я успеваю заметить ее до того, как она растворится среди них. Стоя в противоположном конце коридора, показываю на нее пальцем и зову по имени. Она подходит ко мне с видом человека, желающего исправить ошибку или потребовать объяснений. Теперь все находящиеся в коридоре знают ее имя и могут воспользоваться этим, чтобы установить доверительные отношения или обращаться к ней вполголоса на правах лучшей подруги. Она внезапно и необратимо материализовалась. По моей вине. Ее имя подобно дротику, привязанному к шнурку, который я наматываю на пальцы.

– Пройдите в мой кабинет и дождитесь меня, Менендес.

– Прямо сейчас, доктор?

– Да, прямо сейчас.

Она знает, что мое распоряжение связано с ее дерзким взглядом. У нее полно дел, но она не возражает. Я смотрю, как она уходит. Пусть подождет меня в окружении моих вещей. В неписаном учебнике по стратегии любви ожидание является основой всего. А у меня будет время подумать, что сказать ей и как, каким голосом и какими жестами это выразить.

Я открываю карту возможностей, разворачиваю ее. Против своей воли я воспринимаю все всерьез. Впрочем, почему против своей воли?

Распахнуть дверь, жахнуть кулаком по столу и сказать ей: «Я тебя люблю»? Напомнить, что я доктор, и пригласить на чашечку кофе? Может ли это сработать со второй попытки? Войти, придумать на ходу какое-нибудь важное распоряжение, которое позволит ей на мгновение вернуться к любимой роли, сказать что-нибудь личное и посмотреть, готова ли она перейти к более откровенному разговору о чувствах? Или поступить как настоящий мужчина, обвинив ее в том, что она соблазняет меня? Сквозь сонм этих призрачных картин едва слышно прорывается голос Папини:

– Вы уже слышали новости, Кинтана?

– Нет.

– Вы невнимательны.

Он хочет лишиться еще одного зуба. И если не прекратит испытывать мое терпение, вполне добьется желаемого. Но сначала ему нужно чем-то поделиться со мной. Это чувствуется по его запаху. Почему людям так нравится делиться со мной секретами? Видимо, что-то с моим лицом не так.

Пока мы идем, я думаю, какие лица могли бы подтолкнуть меня к исповеди. Мужские или женские?

Менендес, должно быть, сидит, плотно сомкнув ноги, напротив моего письменного стола, или высунулась в окно, чтобы посмотреть, что же вижу я, следя за ней, или просто послушно ждет без каких-либо потаенных мыслей.

– Мне позволили снять замеры с Сисмана, – говорит Папини. – И он оказался атавистическим человеком. Правда, скрытым, но все же. Видели бы вы эту огромную голову! Ледесма остался под таким впечатлением, что приказал впредь измерять голову у всех доноров. Ну, что вы на это скажете?

– Поздравляю вас, Папини. А что будет с донорами, которые не пройдут по замерам?

– Не стоит лишать их возможности участвовать в проекте. Но мы будем знать, с кем имеем дело. Неразумно будет использовать слова примата в качестве подтверждения загробной жизни.

– С каких пор мы пытаемся это подтвердить?

– Я говорю образно, Кинтана.

– Вы хотели чего-то еще?

– Вы не знаете, где сейчас Менендес? – Внезапно он осознает свою ошибку и риски для своей челюсти. – У меня к ней чисто профессиональный интерес.

– Менендес ждет меня в моем кабинете.

Я улыбаюсь ему с видом человека, который всегда улыбается.

Я – повелитель ожидания Менендес, но, направляясь к кабинету, по-прежнему не знаю, как действовать. Затягивать ее ожидание означало бы превратить его в смертную скуку, но войти и начать мямлить – настоящий провал, почище коленопреклоненного мистера Алломби на катке. В его ситуации был хоть какой-то трагизм. В моем случае все сведется к косноязычию.

Я останавливаюсь напротив двери и вижу ее за стеклом, на котором значится мое имя. Это самая банальная преграда между влюбленным и его загадочной женщиной. Она стоит прямо, высоко подняв голову. Бьющий из коридора свет проецирует на ее лоб буквы моей фамилии. Я вхожу и закрываю за собой дверь. Меня окутывает дым сигареты. Второй за день. В обычном распорядке дня Менендес второй сигарете места нет.

– Это верх наглости, – говорит мне она. – Двадцать минут ожидания впустую, я могла бы передохнуть в своей комнате или сделать что-нибудь полезное. Вы злоупотребляете своим положением, Кинтана, как и все ваши коллеги.

Мои глаза наполняются слезами. Менендес садится в мое кресло за письменным столом и указывает на меня пальцем.

– Тряпки! Хоть кто-то спросил меня, хочу ли я в этом участвовать? Мне плевать, что вы рубите им головы. Но лгать раковым больным кажется мне…

Она пытается сказать слово «аморальным», но ошибается и произносит другое. Мне хочется поправить ее.

– Я не любительница слов, – продолжает Менендес. – Вам и вашим коллегам это хорошо известно. Впрочем, вряд ли вам известно хоть что-либо еще. Но я никогда ни на что не соглашалась, понятно вам? Если не способны этого понять, напишу заявление об уходе.

– Вы не можете уйти, Менендес. Не уходите. Прошу вас.

– С чего бы это?

– Я люблю вас, Менендес.

Я делаю несколько более короткую паузу, чем следовало бы.

– И пусть у меня не было времени узнать вас получше, хотя бы чуть-чуть, но, но если вы уйдете… Не уходите. Я хороший человек. И хочу для вас лучшего. Прошу, подумайте об этом.

– То, что вы влюблены в меня, я знаю. Ну и как это вас оправдывает? Почему вы плачете? Извольте объясниться!

Я смотрю в окно. Муравьиный круг по-прежнему безупречный. Менендес встает, потому что знает, я не стану объясняться и она слишком далеко зашла в своем воплощенном образе оскорбленной сеньориты.

– Где ваши яйца, Кинтана? – бросает она мне.

Она ищет пепельницу, чтобы затушить сигарету, не обнаруживает и выходит из кабинета, стараясь не уронить пепел. Уходит в чистоте.

Яйца. Где же их взять? Последние слова Менендес убеждают меня (она не сказала «нет»), что шанс еще есть, но пока я не пойму, что же она хотела этим сказать, какие именно яйца ей нужны, не будет ни Менендес, ни Кинтаны-самца: он просочился сквозь ее пальцы и осыпался пеплом на выходе из кабинета.

Ледесма заявляет, что эксперимент начнется в ближайшие дни. Мы поднимаем бокалы. Он говорит, что завидует донорам, ведь «их есть девятисекундная Истина». Затем он поправляет себя и заменяет «Истину» на «Полноту времен», затем «Полноту» на «Зрелище», но от заглавной буквы не отказывается. При этом он чувствует, что нужного слова не нашел. Он полагает, что, когда на них снизойдет «Благодать» (мистер Алломби повторяет это слово, подтверждая уместность его дальнейшего использования), головам потребуется некий внешний стимул, чтобы начать говорить. И добавляет, что наша задача в девять секунд Благодати – выступать раздражающим фактором. Но, чтобы не сбить настрой, мы должны задавать очень точные вопросы. Какие? Те, на которые нельзя ответить «да» или «нет». Те, ответ на которые не превышает десяти – двенадцати слов, именно столько, по расчетам, вмещается в столь короткий отрезок времени. Никаких метафорических вопросов и метафорических ответов. Никаких сложных слов, которые могут вызвать ступор у не самой сообразительной головы. Никаких вопросов со словами «Бог», «рай», «наука» и, разумеется, «голова».